Часть I. Глава 7
3 апреля 2023 г., 15:30
— Здоров ли ты, Павлуша? — повторила Антонина Марковна, и только тогда Павел поднял на неё глаза и расслышал вопрос.
— Здоров, тётушка. Не выспался — уж очень жарко было ночью.
— И то верно, сама всё подушку на холодную сторону ворочала.
— И я плохо спала, — сказала Женни. — Собаки лаяли где-то вдалеке. В доме двери скрипели.
— Тоже слыхала. Окна в такую жару не закроешь, оттого и сквозняки. Сегодня же велю петли получше смазать.
Павел потёр лоб и виски, стараясь приободриться; больше всего ему сейчас хотелось искупаться в реке, полежать на берегу, дать отдых нервам и чувствам, чтобы прояснилось в голове. Обдумать требовалось очень многое, а после вчерашних впечатлений и застолья он словно плавал в тумане — не то чтобы неприятном, скорее даже наоборот, — но Павел любил ясность.
***
Молодой князь Черкасов оказался радушным хозяином, превосходным собеседником, знатоком лошадей, вин, французской истории, поэзии Петрарки, технических новинок и ещё бог весть чего — и эти его познания всплывали вскользь, мимоходом, к слову, даже небрежно, без стремления блеснуть эрудицией. Что ж, интересных собеседников Аверин повидал немало, но в Черкасове было что-то особенное, неуловимо будоражащее, как в ловком фокуснике, искусном танцоре или отменном вольтижёре. Быть может, дело было в редком сочетании открытости с умением держать на расстоянии, в благородной простоте, за которой угадывались и глубина, и сложность, и словно бы некий вызов — пока ещё скрытый за безупречными и совершенно непринуждёнными манерами. После трёх-четырёх бокалов прекрасного вина и закусок на французский лад слегка захмелевший Павел позволил себе пристальнее приглядеться к своему визави: похож ли он на сестру и в чём? Полина была исключительной красавицей — Мишель тоже был хорош собой, но по-иному: волосы были не светлые, с лёгкой, искрящейся рыжиной, как у Полины, а тёмно-каштановые, почти чёрные, и глаза не синие, а серо-голубые. Сходство проступало в правильном, чистых линий, овале лица, но у Полины было больше акварельной мягкости, а у Мишеля — скульптурной лепки черт. Держался он со светским блеском, являя собою олицетворение такта, любезной сдержанности и хороших манер — но во всём этом чудился какой-то подвох, какое-то второе дно.***
— Что твоя поездка? — спросил Володя, намазывая маслом хлеб. — Правда ли, что ты привёз из Озёрного дюжину превосходного тосканского? Оказывается, и Володя уже знал об этом — а Павел-то надеялся устроить ему сюрприз. Перевёл взгляд на дядюшку — тот лишь слегка усмехнулся и прищурил один глаз. Вчера о привезённом из Озёрного вине и оранжерейных фруктах знали лишь Антонина Марковна, Борис Николаевич и Дарья Платоновна. Прозоровский с Ефимом и Антипычем выехали навстречу — обеспокоились рассказами о нападениях да тем, что уже смеркалось, — и немало удивились, встретив не всадника, а ландо с кучером и слугами из Озёрного. Экипаж и люди Черкасовых переночевали и на заре отправились обратно. Дарья Платоновна разобрала присланные корзины и доложила хозяйке, а та, не желая ни на йоту отступать от заведённого обычая, тотчас велела отправить ответные гостинцы — зефир, пастилу, марципаны, орехи в меду, пирог Веллингтон и венский штрудель. «Сами сегодня чаю с хлебом попьём, а завтра заново приготовим», — рассудила Антонина Марковна, которой, помимо соблюдения приличий, хотелось показать, что и в Липках сумеют удивить не хуже, чем в Озёрном. Всё было уложено аккуратно в корзинки, застеленные вощёной бумагой и белоснежными салфетками с вензелем Авериных, и тётушка заверила племянника: «Все честь по чести, Павлуша: хоть какому королю подавай — не осрамишься». — Верно, привёз, — подтвердил Павел, приступая, наконец, к завтраку. По петербургской привычке он утром пил не чай, а кофе, и его кофе уже успел остыть. Аппетита почему-то не было. Вернее, хотелось не хлеба с маслом и не яичницы с ветчиной, которую охотно уплетал Володя, а бульону — или паштету со спаржей, как на вчерашнем обеде у князя Черкасова.***
Павел счёл бестактным сразу же расспрашивать о курьёзном начале их знакомства — и Мишель заговорил об этом сам, выбрав как раз тот момент, когда после второго бокала вина они уже вполне освоились с обществом друг друга. — Я бы хотел дать вам некоторые разъяснения. — Если вам будет угодно. — Простите за трюизм, граф, но что-то из ряда вон выходящее очень часто порождают самые обыденные обстоятельства. — Если вы позволили обращаться к вам по имени, то прошу об ответной любезности, — тут же произнёс Павел. Мишель наклоном головы выразил согласие. — Итак, Поль, всё очень просто: из галереи кратчайший путь к флигелю, где я устроил для себя мастерскую — я занимаюсь живописью, и там для этого самое удобное и подходящее место. С самого утра я натягивал на подрамники и грунтовал холсты, проверял качество красок и одет был соответственно. Туда же мне принесли завтрак, потом горячий шоколад. Выпить шоколад и отдохнуть в креслах я решил в гостиной, не подозревая, что туда провели и вас. Так мы и столкнулись в дверях. Во всём этом рассказе Аверина больше всего удивила собственноручная подготовка холстов — ему казалось, что такую работу можно переложить на дворового плотника. — Я так далёк от технической стороны живописи, что мало понимаю в особенностях предварительных работ, — сказал он. Черкасов слегка пожал плечами и удивительным образом ответил на мысли Аверина, а не на слова: — Поручать кому-либо то, что умею гораздо лучше, — не в моих правилах. — Значит, вам не доложили, что я приехал? — Всё же Аверина это тоже озадачивало: раз хозяин был дома, ему должны были немедленно сообщить о появлении приезжего. — Разумеется, доложили. Правда, не так, как следовало бы… Прошу вас отведать паштет из бекасов, тушёных в белом вине…. Мне сообщили, что кто-то приехал к управляющему. Пока я вас не увидел, то счёл, что это, как обычно, купеческий поверенный. Вы меня приняли за слугу, я вас — за приказчика, так что мы квиты. Павла вдруг охватило лёгкое, искристое веселье, и он решился немного поддразнить Мишеля: — И вы удержали меня в моём заблуждении! Любопытно — зачем? Мишель не столько задумался, сколько с элегантной иронией изобразил раздумья: — Вообразите, Поль: я иду из южного крыла в северное, чтобы отдохнуть в прохладной гостиной и спокойно выпить чашку шоколаду. Но стоит мне открыть дверь, я сталкиваюсь с незнакомцем — и утрачиваю не только желанное спокойствие, но и равновесие, и, что самое досадное, шоколад, глоток которого как раз собирался сделать. На приказчика незнакомец не похож — но кто бы это мог быть? Ведь о вашем визите я не был предупреждён, хотя и такая мысль промелькнула. И тогда я решился на маленький спектакль — просто потому, что вдруг увидел всю сцену со стороны. — Вам не откажешь в умении вживаться в роль, — заметил Павел. — Видимо, на меня так действует атмосфера этого дома, — сказал Мишель безо всякого выражения, позволяющего понять, что стоит за этой фразой. — В самом деле? — Здесь было сыграно множество домашних спектаклей, — улыбнулся Мишель. Его улыбка была пленительна. И слегка двусмысленна — или так показалось Павлу под воздействием доброго вина.***
— И не только вино, — сказал Павел, взглянув на Володю. — Ещё персики из оранжереи. — А ещё пассифлора и инжир, — добавила Антонина Марковна. — У нас оранжерея поскромнее, зато таких вишен, как у нас, во всей округе не сыщешь. В Петербург продаём. Женни, приподняв бровь, переводила взгляд с одного собеседника на другого и, наконец, изрекла: — Это что же, управляющий Черкасовых прислал нам вино и фрукты? Кто ему дал такое распоряжение? — Нет, это передал князь Михаил Дмитриевич. — Значит, ты с ним виделся, а говорил, что вряд ли! — Женни возмущённо вздёрнула нос, но при этом улыбнулась, показывая, что на самом деле не сердится. — У меня были все основания полагать, что он не в поместье. — Ах, вот как! — протянула Женни с некоторым недоверием. — А что твоё дело? — негромко спросил Борис Николаевич. — Улажено? — Более или менее.***
Только за десертом Аверин вспомнил о цели своей поездки в Озёрное. Вернее, он ни на миг не забывал о розе из тафты и дюшеса, столь важной для Полины, но до поры всё его внимание поглощали застолье и беседа. К тому же, приниматься за дела, не закончив обед, было бы нарушением приличий. И еще оставалась одна тонкость. Как жених княжны, Аверин вполне мог позволить себе действовать по её поручению, обратившись прямо к дворецкому, однако ныне хозяев представлял молодой князь Черкасов, и с этим нельзя было не считаться. И снова неопределённость и сомнения устранил Мишель: — Правильно ли я понял, что у вас какое-то дело к нашему управляющему, господину Шульцу? — Да, это так. Я имею поручение от Полины Дмитриевны. Лицо Черкасова на миг стало напряжённым — затем непроницаемым. — Не будет ли с моей стороны нескромным уточнить, кто именно передал вам это поручение? — Сама Полина Дмитриевна. Она написала мне. — А, — безо всякого выражения произнёс Черкасов, но его лицо прояснилось. — Что ж, перейдём в кабинет, и я вызову туда управляющего. На удивление, далее не возникло никаких задержек и препятствий. Явился важного вида, но быстроглазый и сообразительный немец Карл Генрихович Шульц, и Аверин уж было приготовился перейти на немецкий, но не понадобилось: управляющий прекрасно изъяснялся по-русски, хоть и с изрядным акцентом. Следом прилетела старшая горничная Анфиса и провела в комнату на первом этаже, превращённую в подобие швейной мастерской. На столах здесь пестрели свёртки холста, батиста и шелков, в корзинах теснились обрезки, а в соседней комнате девушки кроили простыни и наволочки. Двое лакеев принесли сундук с привезёнными из Москвы платьями княжны, и теперь Аверину задача казалась не такой сложной: взглянуть на дюжину нарядов и найти на каком-то из них розу из тафты и дюшеса, с жемчужиной в середине цветка. Или — убедиться, что её там нет. Анфиса в несколько приёмов разложила платья на креслах. Павел прошёлся вдоль кресел и насчитал пять платьев, которые были украшены белыми цветами из ткани, вполне похожими на розы. Жемчужной сердцевины не было ни в одной — но жемчужина могла быть срезана или оторвалась сама. — Ещё раз покажи мне розовое платье, — велел Аверин Анфисе. — Такого нет, ваше сиятельство. — Как нет? А вот это что? — указал он на выглядывающий уголок светло-розового шёлка. — Это гортензиевый, ваше сиятельство. А вот это — гри-де-линь. А вот — авроровый. По мнению Аверина все перечисленные платья были розовыми — лишь незначительно отличались оттенками. Корсаж платья гри-де-линь украшали изысканные сборки, стянутые красивой белой розой из гладкой блестящей ткани и кружев. Но из всех трёх розовых платьев это меньше всего походило на то, что надевала Полина на масленичный бал. Авроровый туалет казался знакомым, но на нём красовался ряд атласных бантов, и розе среди них просто не нашлось бы места. Одиночный, очень красивый цветок, но не белый, а кремовый, обнаружился на корсаже голубого платья. Его Павел помнил превосходно: в нём Полина была на балу в Петербурге, и они, ещё не будучи помолвлены, танцевали, как требует обычай, не более трёх танцев — один вальс, кадриль и мазурку. Ещё одна белая роза в гирлянде бутонов украшала прелестное светло-зелёное платье, тоже памятное Аверину — балом у австрийского посланника. Этим платьем явно любовалась Анфиса: — Вердепомовое, — восхищённо произнесла она, разглаживая ткань кончиками пальцев. — А вот это, кипенное тафтяное — как яблонька в цвету, право слово! Между тем Аверин решал в уме математическое уравнение. Из двенадцати платьев он вычел те, что не имели цветочной отделки или не подходили по расцветке. Из похожих расцветкой ни на одном не было нужного украшения — их Павел тоже вычел. В кипенном тафтяном с серебристо-розовой отделкой он как будто узнавал то самое, воздушное — но на нём не было ни розы, ни следа от неё. Таким образом, икс равнялся нулю.***
— Я вижу, ты будто расстроен чем-то? — спросил Борис Николаевич, когда они вышли в сад и свернули на боковую аллею. — Нет, не расстроен. Предвижу хлопоты — только и всего. — Ну, брат, на то и женитьба — этого без хлопот не бывает. — Да, — коротко отозвался Павел. — Как тебя встретил молодой князь? — Прекрасно. С шоколадом. Павел едва заметно усмехнулся. — Шоколадом? — удивился редко удивляющийся Прозоровский. — С дороги? Ишь чего набрался в своей Италии, — заметил он тоже со смешком. — Ну а в остальном? Как поговорили? Не произвёл он на тебя неприятного впечатления? — Неприятного — нет… — Ну-ну, — Борис Николаевич похлопал племянника по плечу и отправился выполнять обещание — катать на лодке жену и дочь.***
Как только Павел вернулся в гостиную, Мишель предложил выпить чаю в павильоне над озером. Пока шли по аллее, обсаженной ивами, самшитом и можжевельником, остриженными в виде кубов, шаров и пирамид, Черкасов между прочим спросил: — Как вы находите наш парк? — После его посещения, полагаю, можно с чистой совестью входить в Платонову академию. Мишель засмеялся: — Отличная мысль! Здесь следует сделать вывеску «Εἰσίτω ὁ ἀγεωμέτρητος». — Не опасаетесь, что сюда начнётся паломничество? — Где вы видели толпы желающих избавиться от собственного невежества? И тем более признающихся в нём? — Вы правы: такая вывеска обеспечит полное безлюдье среди совершенных линий ландшафта. — Вы очень тонко выразили своё неодобрение, — заметил Мишель. Павел обернулся к нему и теперь, при мягком свете раннего вечера, заметил тонкий шрам над левой бровью, слегка приподнимавший её линию. Мишель поймал этот взгляд. Аверину сделалось неловко от своего пристального разглядывания, но и потом, за чаем в ажурном белом павильоне, он не мог удержаться от того, чтобы не поглядывать на Мишеля с непонятным самому, но всё нарастающим любопытством. И вдруг, даже неожиданно для себя, спросил: — А отчего тогда, с чашкой шоколаду, вы пришли босиком? Мишель не удивился вопросу: — Там, во дворе, лужайка с очень мягкой травой. Я сам в прошлом году привёз семена из Италии и даже не ожидал, что они так славно приживутся. По этой траве очень приятно ходить босиком. Не желаете ли? — Охотно, но как-нибудь в другой раз, — отозвался Павел, отметив про себя, что и в самом деле не отказался бы походить босиком по этой итальянской траве. Вечерело. Пора было собираться в обратный путь. Когда они вернулись в дом, горничная вполголоса сообщила Черкасову, что «всё вычищено и выглажено». И тут же Аверину подали его приведенный в порядок сюртук. Было ещё что-то важное и не сказанное. Ах да. — Мишель, полагаю, вы ездите по округе? — Пока никуда не ездил, только за реку, во владения Гордеевых. — Кажется, там стоит цыганский табор? — Да. Я туда ездил делать эскизы. — Я должен вам кое-что сообщить. — И Павел вкратце пересказал происшествие на дороге. — Я не знаю, что это означает, но мой кучер утверждает, что на лесной дороге нынче неспокойно. Будьте осторожны. Лицо Мишеля помрачнело. Меж бровей пролегла скорбная складка. — Благодарю за предостережение. Десять лет назад в тех краях был убит мой учитель живописи. — Бог мой! Как же так? Он был один? На него напали грабители? — До сих пор ничего неизвестно. По выражению лица Черкасова стало ясно, что более об этом он говорить не намерен — по крайней мере, сейчас. Он вышел на минуту дать указания прислуге, а когда вернулся, Павел попросил седлать коня. Но Мишель с улыбкой покачал головой: — Я хочу передать немного вина и фруктов вашему семейству. Господин Шульц уже всё приготовил. — Благодарю вас, — поклонился Аверин. — Наслышан о превосходных оранжереях Озёрного. — Вот и позвольте вам предложить то, что удалось в них вырастить, — любезно улыбнулся в ответ Черкасов. — Везти это верхом никак невозможно. Вам помогут кучер и два моих лакея. — В таком случае, велите подать какой-нибудь легкий выезд и запрячь моего Грея. Он привычен к упряжи. — Мой экипаж уже ждет у крыльца, — мягко возразил Мишель. — Полноте, Мишель, не стоит таких хлопот. Дорога мне знакома, доберусь с лёгкостью. — Я не оставляю вам выбора, Поль. — Черкасов тепло улыбнулся, но тон его оставался непреклонным.***
Павел раздумал идти на реку. Вместо этого он ушёл в самую глубь сада, где старые липы смыкались кронами, создавая густую, пахнущую мёдом и пылью тень. Устроился на широкой, нагретой солнцем скамье с книгой, но мысли его то и дело возвращались к белому павильону в Озёрном, к прогулке через парк, к разговору с князем… И вдруг — совсем некстати — вспоминалось другое: как он схватил «дерзкого мальчишку» за плечо, за ворот рубахи, потянул вверх — и как под пальцами поддалась, смялась тонкая ткань, и на одно короткое мгновение рука ощутила тепло сквозь неё. Павел нахмурился, перелистнул страницу, не вчитываясь, и попытался отогнать это воспоминание, но оно не уходило, оставляя после себя странное, досадное чувство: с какой стати запомнилось именно это? Павел прочитал едва ли пару страниц, когда его разыскала Женни. — Насилу тебя нашла! — весело воскликнула она, выглянув из-за кустов сирени. — Пора идти к обеду, тётушка уже дважды спрашивала о тебе. Они пошли к дому по узкой тропинке. Женни шла впереди, задевая ладонью высокие, сухие стебли трав. В Липках она, как и брат её Володя, чувствовала себя совершенно своей, и Павлу это было приятно. — Так что же князь? — как бы между прочим спросила она, не оборачиваясь. — Каков он? Павел уже открыл было рот, чтобы ответить, но Женни вдруг вскинула руку, останавливая его: — Впрочем, нет, не отвечай. Отец о нём как-то отзывался не слишком лестно… Мне теперь интересно, каким он мне покажется не с чужих слов.
