Часть I. Глава 8
21 апреля 2023 г., 11:59
Аверина разбудили шелест и плеск — качнулась ветка, вспорхнула птица, и где-то внизу пролилась вода. Он прислушался. В доме почти ни звука, лишь изредка скрипнет половица да приглушённо стукнет дверь. Но со двора уже доносились короткое лошадиное всхрапывание, звон поставленного на камень ведра, глухие удары копыт о деревянный настил конюшни.
Снизу снова послышался короткий всплеск воды и негромкий, но отчётливый и строгий голос Дарьи Платоновны:
— Федосья! Это что такое?
— Дарья Платоновна, я ничего не разлила, — через открытое окно оправдывалась горничная. — В вазе цветы с вечера стояли, вода замутилась. Я её на шиповник и выплеснула — ему, чай, только на пользу.
— Больше не делай так, — распорядилась Дарья Платоновна. — Всю воду из ваз в ведро сливай и после выноси, да не лей на верхушки кустов, а к корню ближе. А сейчас подоконник вытри.
— Сию минуту, Дарья Платоновна, — почтительно откликнулась Федосья.
Уже первых дней в Липках оказалось довольно, чтобы Павел понял, кто на деле ведёт всё хозяйство.
Антонина Марковна держала в руках общий порядок: сверялась с календарём полевых работ, просматривала книги и ведомости, подписывала бумаги. Но и нынешние дела, и всё, что задумывалось вперёд, определялось не ею. Всё это решала и устраивала Дарья Платоновна. К ней сходились старосты из деревень, с нею советовался приказчик, ей докладывали о недоимках по оброку, о посеве, о лошадях, о людях. Она выслушивала, задавала короткие вопросы и тут же решала: кого послать в поле, кого — в лес, где прибавить тягловых, а где повременить, распределяя их по надобности. По утрам в людской или в её кабинете во флигеле толпились с прошениями и жалобами. Дарья Платоновна принимала всех по порядку, иногда что-то записывая в тетрадь или пересчитывая на счётах, — и после разговора с нею каждому становилось ясно, что ему делать дальше.
Постороннему глазу это управление оставалось почти незаметным. Но в нём чувствовались точность, расчёт и спокойная власть, которую и оспаривать-то не станешь — причины не найдёшь. Так и выходило, что настоящей душой Липок стала вовсе не добродушная, неторопливая Антонина Марковна, а Дарья Платоновна — тихая, строгая, неутомимая.
Аверин мысленно называл её невидимой хозяйкой — не иронично, а с полным пониманием её роли. То же самое подметил и склонный давать меткие прозвища Володя, как-то в разговоре окрестив её «Жозефиной».
— Почему Жозефина? — удивилась Женни.
— Если вообразить поместье государством, то Дарья Платоновна бразды правления держит в своих руках — хоть и за спиною, но крепко.
— Ты намекаешь на Жозефину Богарне? — в недоумении пожала плечами Женни.
— Отнюдь. Я имел в виду отца Жозефа.
— Кого? — сдвинула брови Женни. — Ах да… Ты же мне читал про Ришелье — не тот ли это монах, что служил при нём?
— Тот.
— Я бы на твоём месте так не говорила.
— А что?
— Нехорошо.
— Но это же не для посторонних ушей.
— Всё равно, — Женни сурово нахмурилась, но выражение нарочитой строгости так не шло к её живому, лукавому лицу, что брат прыснул со смеху.
Павел заметил, как и у неё дрогнули губы, но Женни удержалась от улыбки.
— Не вижу ничего смешного в том, чтобы заглазно придумывать нелепые прозвища, — продолжила Женни голосом строгой гувернантки. И добавила уже своим обычным тоном: — И вряд ли этот капуцин умел готовить такие волованы и такой штрудель.
Довод был справедлив, но он отчего-то ещё больше развеселил Володю.
Так прозванье и не прижилось — но суть была угадана верно.
Когда Павел, через два-три дня после приезда, просмотрел расходные книги, его удивили не только доходы, но и образцовый порядок в записях. После смерти матушки Липки, хоть ненадолго, попали под казённую опеку — но всё переменилось, когда из Калужской губернии сюда переселились Антонина Марковна с Дарьей Платоновной. Вскоре имение не только было выкуплено из опеки, но и стало процветать так, как никогда прежде. За год выстроили новую ткацкую фабрику, и полотно из Липок уже расходилось не только по ярмаркам, но и на казённые поставки. Заново наладили торговлю сеном, овсом и мёдом, стали большими партиями продавать шерсть, топлёное масло, воск, сушёные ягоды. Кроме того, на выезде из имения на московский тракт был построен новый крепкий мост, где свободно могли разминуться две гружёные подводы. Отец Аверина давно собирался перестроить старый мост — узкий, на деревянных сваях, где двум встречным повозкам было не разъехаться, — да так и не успел. Павел нарочно съездил взглянуть на новый мост, полюбовался каменными опорами и широкими перилами, постоял немного, глядя на тёмную воду Дымки, а потом и сам увидел, как на мосту без помех разъехались две тяжело гружённые телеги: одна, с рулонами полотна, шла к московскому тракту, другая везла в Липки бочки со смолой и связки полосового железа.
— Как же это вы, тётушка, без управляющего обходитесь, а лишь с приказчиком по полевым работам? Ведь сколько труда — вести дела с такой аккуратностью! — наконец решился сказать Павел.
— К чему мне управляющий, Павлуша? — возразила Антонина Марковна. — Дарья Платоновна стократ лучше всякого управляющего. В институте у неё был высший балл по математике. Она так считает в уме, что куда там университетским профессорам! А уж как умеет за всем следить — ни одна мелочь от неё не ускользнёт! Раньше всё-всё знала наизусть, а года два как завела тетрадку и карандаш — всегда при себе держит. Говорит: память слабеет. Ах, да всем бы молодым такую память!..
— Вы в одном классе учились?
— Нет. Она ведь на три года старше. Была парфеткою, училась лучше всех, закончила с шифром. Служила бы фрейлиной при дворе, да вышло всё по-другому… — Тут тётушка лишь махнула рукой — тем и закончила этот разговор.
Прошлое Дарьи Платоновны большей частью оставалось в тени — видимо, она и сама не желала, чтоб им интересовались.
А нынче её жизнь текла по ею самой заведённому распорядку. Рано поутру её стройная фигура мелькала то в саду, то у конюшни, то на дворе. Она останавливалась у молодых яблонь, приподнимала ветку, проверяя привязку, проходила к новому амбару, где, не повышая голоса, делала короткое замечание плотнику, распоряжалась на кухне и в кладовых, и всё это без суеты, без лишних слов, так ловко и спокойно, как будто всё шло само собой.
Дарья Платоновна вставала рано, с восходом солнца, и завтракала одна, но, уступая настояниям Антонины Марковны, к девяти выходила в столовую, чтобы выпить чаю вместе со всеми. Чаще всего на утреннем чаепитии она появлялась в строгом, но изысканном платье серо-синего шёлка: тонкие складки на лифе, воротник из валансьенского кружева, едва тронутый блеском жемчужной нити. Ещё в первый вечер Аверин заметил на ней сапфировые серьги, вспыхнувшие в свете канделябров, но с тех пор она их не надевала — носила лишь простое кольцо с лунным камнем и шатлен старинной работы. Он поблёскивал у её пояса старинным серебром и казался непременной частью её привычек.
Это была старая фламандская работа — чернёное серебро, сохранившее то благородство чеканки, какого уже не встретишь у нынешних мастеров. От овальной застёжки с гравировкой в виде плюща ниспадали тонкие цепочки, на концах которых покачивались миниатюрные предметы: ножницы в сафьяновом чехле, выдвижной серебряный карандаш, игольник, крошечный флакончик в форме желудя и маленький стальной ключ — верно, от бюро или шкатулки. Особое место занимали часы швейцарской работы — не больше грецкого ореха, в корпусе, покрытом потускневшей эмалью. Однажды Дарья Платоновна отщёлкнула крышку, и Павел успел заметить выгравированный девиз: «Fidèle à moi-même».
Шатлен не звенел — он отзывался едва слышным шелестом, вторя каждому её движению.
И когда Дарья Платоновна, не глядя, доставала ножницы, карандаш или часы, эти быстрые, точные жесты невольно заставляли думать, что для неё порядок — не обязанность, а привычка, доведённая до искусства.
Дворня слушалась её с каким-то особенным усердием и даже ревностью друг к дружке. Павел был свидетелем сцены, когда Дарья Платоновна позвала кого-нибудь помочь ей на кухне — и три молодые поварихи едва не передрались за право готовить вместе с ней венский пирог.
Однажды Аверин засиделся после обеда в малой гостиной, перелистывая газеты, и увидел в окно, как Дарья Платоновна идет через двор, на ходу отдавая короткие распоряжения. Он наблюдал за ней с любопытством и даже восхищением — до того всё у неё выходило ловко и к месту.
Вдруг из большой гостиной, направо по коридору, донёсся шум — звон опрокинутого ведра, чей-то слабый вскрик, а затем тревожный гул голосов. Павел поднялся, чтобы взглянуть, но Дарья Платоновна, войдя с крыльца, уже спешила по коридору и опередила его.
Оказалось, что горничные мыли окна, и Фёкла, стоявшая на табурете, вдруг побледнела, пошатнулась и, соскользнув, упала рядом с ведром.
— Окна настежь, — коротко распорядилась Дарья Платоновна.
С лёгким щелчком она отстегнула от шатлена флакончик в форме желудя, открыла его — в воздухе разлился тонкий аромат лаванды с резкой примесью нашатыря. Поднеся флакон к лицу девушки, она чуть встряхнула его. Фёкла вздрогнула, глубоко вдохнула и через мгновение открыла глаза, моргая от неожиданного облегчения.
— Дыши ровнее, — сказала Дарья Платоновна, уже закрывая флакон и возвращая его на цепочку. — Сейчас пройдёт. Маша, воды.
Она помогла Фёкле приподняться, бросила быстрый взгляд на остальных горничных — и они без лишних слов вернулись к работе.
Аверин остановился в дверях, понимая, что его вмешательство здесь излишне. Дарья Платоновна, заметив его, сказала:
— Не тревожьтесь, Павел Петрович. Это обморок от духоты. Бывает.
Иногда Аверину казалось, что за этой деловитой твёрдостью кроется не только характер, но и привязанность — к этой усадьбе, к порядку в ней, к самой её жизни. К чужому дому, который, казалось, сам доверился ей. Но о подобной привязанности Дарья Платоновна, вероятно, не сказала бы ни слова.
***
Егор, заслышав шаги барина, выглянул из своей комнатки: не надо ли чего? Аверин велел подавать умываться и одеваться и вскоре спустился в большую гостиную; оттуда, толкнув стеклянную дверь, вышел на террасу, а с террасы — прямо в сад. Воздух был прозрачный, свежий, чуть прохладный после ночи. Солнце, пробиваясь сквозь кроны лип, ложилось на дорожки живыми пятнами; в тени ещё держалась утренняя сырость, пахло травой, влажной землёй и смородиновым листом. В стороне зашелестели листья, хрустнул под шагами гравий. Павел оглянулся и увидел Володю: тот возвращался прямиком через кусты, не разбирая дороги. Летний сюртук его был едва наброшен на плечи, рукава сорочки закатаны, а волосы потемнели от влаги, как бывает после купания. Заметив Павла, он остановился, словно прикидывая, не повернуть ли назад, но тут же улыбнулся и махнул рукой. — Ты где был, Володя? — На реку ходил. Павел присмотрелся к нему внимательнее. — Ты дома ли ночевал? — А что, искал меня кто? — Нет, не беспокойся. Но где ты был ночью? Надеюсь, не забрёл далеко? Слышал ведь, что в лесу то ли лихие люди, то ли ещё что. — Ничего я не слыхал. Но раз так, то изловить бы этих лихих людей, — задиристо и весело сказал Володя, одергивая закатанные рукава и надевая сюртук: заслышав голоса, поблизости в любую минуту могли появиться дамы, прежде всего Дарья Платоновна. — Оно бы не мешало, но лес Наумовых — с ними надо обсудить. Однако ты мне зубы не заговаривай, а рассказывай. — Ах, да пустяки: был у одной вдовушки. — Как же ты вышел? В доме двери на ночь запирают. — Будто не знаешь: окно, сад, обычное дело. Луна сегодня светила как фонарь перед трактиром. — Вдовушка хороша? — улыбнулся Павел, соображая, кто бы это мог быть. И тут же вспомнил, как третьего дня во время катания на лодках Володя разговорился с двумя дамами, гулявшими по берегу с сачками для ловли бабочек. Одна из них окликнула его, желая узнать, далеко ли до пристани, а через несколько минут Володя уже шел рядом с ними вдоль берега и рассказывал что-то такое, отчего обе хохотали, кокетливо обмахиваясь кружевными платочками. — Хороша. И купание удалось! Вода как молоко парное. Недолго думая, Павел тоже отправился на реку и вернулся, когда уже все закончили завтракать и к столу подавали чай с маковым кренделем. — Не стали мы дожидаться вашу милость, — объявила Женни: сегодня она была в какой-то лёгкой и радостной взвинченности. — Зато я нагулял отменный аппетит, — сказал Павел, разворачивая крахмальную салфетку. Он уже совершено успокоился, в движении и наедине с собой разобрав события последних двух дней. Просьбу Полины он выполнил, хоть и результат вышел отрицательный. Писать он ей пока не стал, полагаясь на решение самой Полины. Суматоха с потерявшимся украшением казалась ему сущей ерундой, но по опыту он знал, что у дам разные мелочи, касавшиеся нарядов, порой оборачиваются серьёзными хлопотами; сам он не любил слишком вникать в подобные дела, однако вполне принимал их важность для женщин. Зато поездка в Озёрное вышла куда полезнее и — что уж скрывать — интереснее, чем он ожидал. Заочно неприятный ему Михаил Дмитриевич оказался на самом деле человеком незаурядным, из тех натур, чьё присутствие обостряет и взгляд, и мысль. И он вовсе не вызывал антипатии; напротив, Павлу хотелось снова видеться с ним, искать его общества — как общества человека умного, независимого и, пожалуй, загадочного — в той мере, в какой это не раздражает, а притягивает. Впрочем, некоторую настороженность Аверин всё же сохранил, даже слегка посмеиваясь над внезапным своим расположением к будущему родственнику: опыт подсказывал ему, что добрые отношения с роднёй жены скорее редкость, чем правило. Старая княгиня по-прежнему вырисовывалась какой-то непроницаемой тенью: всё ещё комичная в своих причудах, она вместе с тем внушала смутное беспокойство; за её странностями угадывалось что-то тревожное и болезненное. А ещё мысль о вооружённом всаднике, выехавшем из лесу, не давала покоя. Кто он такой? Зачем пустился скакать следом, а потом вдруг бросился прочь? Может быть, это и не разбойник вовсе, а егерь Наумовых? Но если в лесу и вправду случались нападения на проезжих, следовало бы разузнать подробнее. Борис Николаевич между тем рассказывал, как во время лодочной прогулки пристали к берегу и в камышах обнаружили раненую цаплю. Перевязали крыло, привезли в имение, и Стеша взялась её выхаживать. Ефим наловил мелкой рыбы, и птицу удалось покормить — авось теперь выживет. — У Стеши в сарайчике при летней кухне целый зоосад, — сказал Борис Николаевич. — Всякую раненую живность собирает и, поди ж ты, выхаживает. — Да? — заинтересовалась Женни. — А кто у неё там есть? — Голуби, зяблик, фазан, хромая цесарка… да я и всех не упомню. Ещё две иволги в большой клетке. Стеша говорит, уже здоровы, будет выпускать. — Я бы хотела посмотреть, как она их выпускает… как они полетят, — сказала Женни. Когда после завтрака все разбрелись кто куда, Антонина Марковна задержала Павла. — Надо мне с тобой поговорить. — Говорите, тётушка. — Уж и не знаю, как быть… — А что случилось? — насторожился Павел. — Слава Богу, ничего. Очень я не люблю, когда что-то случается. Хочу, чтобы всё шло спокойно и гладко. — Разве что-то угрожает вашему спокойствию? Антонина Марковна помолчала, поправила кружевную накидку, разгладила спустившуюся на плечо ленту кисейного чепца, видимо, раздумывая, с чего лучше начать. — Не в этом дело, — наконец произнесла она. — Раз уж ты отобедал у Черкасова, теперь следовало бы пригласить его к нам. — Пожалуй, — согласился Павел, ощущая странно-приятный холодок волнения, хотя, казалось бы, повода для этого не было. — Но у нас в доме девица. — Вы имеете в виду Женни? — Да, её. Она как будто князем излишне занята — всё расспрашивала о твоей поездке в Озёрное, и меня это, признаться, тревожит. — Может, и занята, но вряд ли романтически — она его и в глаза не видела. А то, что Женни — особа любопытная, мы знаем. Но она вовсе не глупа и не легкомысленна — это мы знаем тоже. — У неё есть здравый смыл, это верно. Но возраст! Семнадцать лет — самое сложное, что бывает с девушкой, уж поверь мне. Неопытная пылкость сердца, знаешь ли… — Тётушка, — Павел ласково пожал её маленькую руку в старинных перстнях, — не думаю, что тут есть повод для ваших волнений. Можем ведь и вовсе никого не звать. — Что ты, это никуда не годится! Это верх неприличия! — так возмутилась, что даже изрядно повысила голос Антонина Марковна. — И потом, когда все Черкасовы приедут в Озёрное, их тоже нужно будет принять непременно. Ведь обычаи не зря заведены: от них порядок и покой, а где порядок и покой, там и счастье. — С вашей философией я согласен, а вот с беспокойством — нет. Михаил Дмитриевич человек современный, пожил в Европе и не станет судить нас строго. — А собой он что, недурён? — Даже красив. Как и все Черкасовы. Порода. — Вот то-то и оно! Ох уж эти красавцы и красавицы, именно от них и нет покоя!.. — Вы так говорите, будто мы тут все нехороши, — развеселился Павел. — Хороши-то хороши, с тебя хоть портрет английского денди пиши. — Тут Павел состроил такую гримасу, что тётушка невольно хихикнула. — Ишь, стихи нечаянно сложились!.. И Женечка очень мила, и Володя. Да и мы, старики Прозоровские, на зеркало не в обиде. Мало ли красивых людей! Но и мало кто об себе так понимает, как Черкасовы. Павел вздохнул. Черкасовы давали поводы для разговоров — это верно, но что было правдой, что выдумкой, поди разбери. Со слов от дяди он ожидал встретить в брате Полины человека высокомерного, вспыльчивого, чуть ли не опасного, — а нашёл собеседника тонкого, в высшей степени светского и по-европейски воспитанного. И это несовпадение занимало его теперь больше, чем тётушкины страхи. Антонина Марковна тоже глубоко вздохнула. По всему было видно, что она всё же на что-то решилась. Павел терпеливо ждал. — Балов у нас давно не бывало, — наконец, сказала она, — и устраивать настоящий бал нынче я бы не взялась: много хлопот, за день-два не управиться. А вот званый обед и небольшой вечер с танцами — по-столичному, суаре, — отчего бы и нет? Пригласим Наумовых, Измайловых, Краснопольских, Ипполита Сергеевича Мелецкого — помнишь, это сын друга твоего покойного отца, он в Липках бывал, когда был совсем мал, ещё до твоего рождения. Он несколько лет вдовеет и всё искал случая навестить наши края — вот и повод. Позовём и Марфу Федоровну Елагину с сыновьями. Ну и Черкасова, само собою. Чтобы и время провести с приятностью, и не слишком хлопотно, и все приличия соблюдены. Аверин понял тётушкин замысел: она стремилась к тому, чтобы внимание Женни, направленное на молодого Черкасова, было отвлечено на других кавалеров. Скорее всего, идея устроить званый вечер до того, как Женни попадёт в Озёрное, явилась у Антонины Марковны отнюдь не сию минуту. Это была светская хитрость: удовлетворить интерес и одновременно дать ему новую пищу. — Делайте как вам сподручнее, тётушка, — сказал Аверин. — Вы здесь хозяйка. — Благодарствую, милый мой, что не забываешь моих трудов — моих и Дарьи Платоновны. И мне здесь куда лучше живётся, чем в моей крошечной Кабановке под Калугой. Но хозяин имения — ты. — И что с того? Обо всём давно договорено, всё идёт своим чередом. Саратовскую усадьбу я продам, уж и покупатель есть, а средства вложу в Липки и в дом, что в Стрельне… — Погоди. Об этом ещё потолкуем. Что о завтрашнем дне судить, у нас дела сегодняшние. Стало быть, я составлю список приглашённых, покажу тебе, а ты решишь, всех ли звать. Мне, признаться, и самой интересно взглянуть, что за птица этот молодой князь, ведь столько о нём болтают… разного. — Вздор. — Поглядим. — Он вам понравится. — Мне? — усмехнулась Антонина Марковна. — Ну, коль так, тем и лучше: дурных людей я, слава Богу, насквозь вижу. — Потом понизила голос: — Но с Евгенией они не ровня, сам понимаешь. — И добавила еще тише: — А у девицы с небольшим приданым репутация должна быть безупречной. Ближе к вечеру привезли письма — для Прозоровских, для Антонины Марковны, а для Аверина целых три. Усевшись у окна в своей комнате, он прежде всего распечатал письмо от Полины. Она писала, что наконец-то дела улаживаются, все семейство Черкасовых готовится к переезду в Озёрное, но точнее время приезда она сообщит. «Стало быть, платье дошили без розы», — с тёплой улыбкой подумал Павел и вскрыл конверт, подписанный аккуратным округлым почерком Вари. На большом листе, в самом его центре, было всего несколько строк, а вокруг вились нарисованные пером росчерки. Сверху линии и завитушки складывались в рисунок ворот Летнего сада, а снизу скупыми, но точными плавными линиями было изображено несколько женских голов. К ним шли стрелки с подписями: «tante Nadine», «mademoiselle Bazhenoff», «j'espère que tu me reconnais». «Дорогой брат, — писала Варя, — я здорова и у меня всё прекрасно, чего и тебе желаю. После экзаменов и выпуска меня приглашает погостить в своё поместье наша тетя Надежда Яковлевна Белозерская. А после я приеду в Липки в её сопровождении. Я собираюсь пригласить к нам мадемуазель Баженову (полное представление о ней ты можешь получить из сего портрета). На сем заканчиваю своё послание, ибо сообщила всё необходимое». Павел поймал себя на том, что широко улыбается, читая записку сестры и разглядывая её художества. Письма Вари всегда были коротки, но точны А в рисунках угадывались её настроение, прогулки, окружение и многое другое. Варе было лет восемь, когда она придумала забаву. Нарисует, не отрывая пера, профиль — и вот уже все ахают и смеются: как есть Роза Ивановна, их петербургская экономка! Добавит над гладкой причёской контур шляпы, а под подбородком — воротник, и перед зрителями уже надворный советник Розанов, частый гость в доме. А стоило кому-то заметить, что негоже так изображать приятеля папеньки — она несколькими штрихами превращала шляпу в чепец, а воротник — в шаль, и на альбомном листе вновь появлялась Роза Ивановна. Смешнее всего было то, что Розанов и Роза Ивановна были удивительно похожи профилем — и созвучием имени одной и фамилии другого. Третье письмо было запечатано воском, и за давностью лет Павел не узнал почерк — к тому же он изменился, стал мельче и прихотливее. Но прежде, чем он взглянул на подпись, от развёрнутой страницы поднялся едва уловимый аромат духов, воскресив события почти десятилетней давности, оставленные в прошлом. Всё миновало и отболело — а запах туберозы и ирисов и древесной смолы остался таким же пленительным. Уже стемнело, и Павел пересел за стол и зажёг свечу. Письмо было коротким. «Милый Поль, обращаюсь к тебе так, как и в те времена, о которых мы будто бы не вспоминаем, но помним. Мне известны твои обстоятельства и предстоящая женитьба, с чем тебя сердечно поздравляю. Но мне необходимо (слово было подчёркнуто) увидеться с тобой как можно скорее и поговорить о важном деле. Заклинаю тебя нашей прежней дружбой, не отнесись к моей просьбе холодно или предвзято. Уверена, что наша встреча будет полезна нам обоим. Я сейчас в Векшине, что в десяти верстах от Липок. Мари». Первым движением был порыв скомкать и отбросить листок. Но сердце странно дрогнуло, когда Павел, приглядевшись к печати, узнал оттиск перстня. Внезапно память воскресила то чувство, с которым он восемь лет назад впервые надломил такую же восковую печать. И тут же, борясь с этим призраком, он призвал другое воспоминание — как от печи шёл жар, потрескивали, разгораясь, дрова, пламя охватывало листок за листком, кипел воск, и через минуту канули в небытие строки, написанные рукой, которую когда-то он целовал и которую с трудом заставил себя пожать — холодно, почти не касаясь — при последнем прощании. Пальцы, державшие письмо, похолодели; в груди стало горячо, стиснуло горло, подкатила тошнота. Но волнение это было, однако, коротким. Мучительно-страстное, затем тяжёлое, мрачное — всё, что связывало его с этой женщиной — растворилось в привычном самообладании, и он подумал холодно и твёрдо: «Видеться нам незачем». Аверин перечитал письмо ещё раз. На мгновение приблизил его к лицу, чтобы напоследок вдохнуть аромат — и поднёс к свече. Пламя облизнуло край, почтовая бумага закрутилась, почернела. Ещё секунда — и она исчезла, обратившись в пепел.
