Жаркое лето

      В детстве и юности Аверин не понимал очарования раннего утра. Дома его приучали вставать с рассветом, но едва гувернёрский надзор ослабевал, он не упускал случая не вылезать из-под одеяла ещё хотя бы полчаса. В Пажеском корпусе он быстро привык к дисциплине, но всё равно подъём в шесть утра давался нелегко. Теперь же, в Липках, сон отлетал с первыми лучами солнца. Короткая летняя ночь таяла почти незаметно, над садом звенели птицы, и вместе с зарёй являлось предвкушение нового дня, где смешивались радость, острота чувств и лёгкая тревога.       До завтрака Павел ходил на речку один: утренняя прогулка и купание освежали, приводили мысли в порядок и задавали тон всему дню.        К речке вели две дороги: дальняя — в обход, и короткая — через овраг. Но сегодня он сделал крюк, чтобы пройти по лугу и, спустившись с пологого холма, свернул на едва заметную тропинку. Солнце уже поднялось выше, пахло медоносами и теплой землёй. Цветущие травы доходили почти до колен, белели кружевные зонтики купыря, а в небе тянулись бесконечные лестницы облаков.       И мысли его плыли так же медленно и свободно, как облака над головой.       Сперва припомнился визит в Озёрное, платья Полины — он даже засмеялся вслух: сколько хлопот из-за свёрнутого розаном лоскутка величиною с ладонь. Потом Аверин подумал о ней самой, занятой сборами в Москве. Вскоре мысли перескочили на её брата. Среди знакомых и родни как-то не случалось художников — конечно, если не считать детских забав с пером и карандашом. Павел и сам когда-то рисовал скачущих коней, корабли, рыбацкие лодки или сундуки с сокровищами — всё то, чем было принято украшать альбомы друзей. Но Варя, едва научившись держать карандаш, несколькими уверенными линиями умела схватывать лица и фигуры так, что в них проступали характер и движение. Её рисунки, заменявшие слова в записках и письмах, не раз удивляли меткостью наблюдения и насмешливой выдумкой.       Интересно, что именно пишет Черкасов? Пейзажи? Портреты? Аверин уже знал от дядюшки историю с одним портретом — и тем, что вышло из-за слишком явного сходства с оригиналом.       Что ж, Павел и сам имел случай убедиться, что портретная живопись — дело рискованное. Ему было уже лет шестнадцать, когда, приехав домой на Святки, он вздумал написать акварелью сестрицу. Достал краски, усадил Варю у окна и принялся старательно выводить линии. Карандашом он владел довольно уверенно, а вот кистью — гораздо хуже: акварель то растекалась, то ложилась пятнами. Однако Павел упрямо продолжал работу, хмурясь, смывая неудачные места и снова берясь за кисть. Наконец портрет был закончен. И, как на грех, он показал его в ту минуту, когда Варя набрала в рот кипячёного молока, поданного к ужину. Варя расхохоталась, брызнув молоком на новое платье, а Павла тут же выбранили за то, что дразнит сестру.       «Решительно с портретами нам обоим не повезло, — усмехнулся он. — Но по разным причинам: Мишелю досталось за талант, а мне — за его отсутствие».        Неудача с Вариным портретом лишний раз подтвердила, что изображения лиц и людей — не его конёк. Зато плывущие в открытом море корабли и старинные замки выходили очень недурно — пока желание рисовать не покинуло его вместе с детством и юностью.       Павел мимоходом сорвал стебель тимофеевки, прикусил его, чувствуя слабую травянистую горечь.       «А я и не выказал особого интереса к его занятиям живописью. Не слишком-то любезно с моей стороны…»       В дом он вошёл со стороны сада, по боковой лестнице, и уже собирался подняться в свою комнату, никого не потревожив. Но его остановил голос тётушки — он донёсся из библиотеки, которая чаще всего служила ей кабинетом. Видимо, она с кем-то беседовала, и это слегка удивило его.       — Ох, не смеши меня, Долли! Ну и остра же ты на язык! Право слово, давно так не смеялась! Дай-ка платок, слёзы вытру… — проговорила Антонина Марковна, едва справляясь со смехом.       «Долли? Кто это — Долли? Ах, Дарья Платоновна…»       В том, что Антонина Марковна наедине обращалась к своей институтской подруге на «ты» и по имени, не было ничего удивительного, но Павел никогда бы не подумал, что строгая и невозмутимая Дарья Платоновна способна рассмешить кого-то до слёз.       Он уже собрался войти в библиотеку, но передумал: не стоило мешать частной беседе. Однако тут он услышал:       — Стало быть, все уже приглашены. Ах, нет, ещё к Гордеевым надо послать… Но что делать с мадам Тумановой? Я с ней едва знакома, отчего ей вздумалось мне писать?       Павел насторожился. О какой Тумановой речь? Неужели из Векшина?       — Кто из соседей ближе, тому и написала. Может быть, не только тебе, — предположила Дарья Платоновна.       — Мне всегда казалось, что всё имение на управляющем, а она сама мало заботится о хозяйстве.       — Это дело наживное.       — Как сказать, Долли! Это ты за что ни возьмёшься, в том и толк будет, а Туманова вряд ли смыслит в машинах и механизмах. Да я даже по себе сужу: без тебя я бы мало на что решилась и ни фабрику бы не строила, ни новые мастерские…       — Если бы Павел Петрович не позволил, я бы ничего и не строила, — отозвалась Дарья Платоновна ровным, сдержанным тоном.       Обычно она говорила именно так: спокойно и лишь по делу. Насколько Аверин успел её узнать, она не была ни двуличной, ни склонной к притворству, но свои чувства хранила за семью замками. Лишь по отдельным мелочам можно было понять, что ей действительно дорого, а что — безразлично, что она любит, а к чему остаётся равнодушна.       Липки Дарья Платоновна любила. Когда Аверин понял это, между ними словно само собой установилось молчаливое согласие. Однако он не решился бы сказать, что понял её до конца. Он относился к ней с почтением и с той тонкой настороженностью, какую испытывает человек, достаточно умный, чтобы разглядеть в том, кто предпочитает держаться в тени, ум более сильный и разносторонний.       В библиотеке произошло движение: послышался шорох платья, скрипнул стул, затем донёсся тётушкин голос:       — Ах ты, милая моя Долли! Что бы мы без тебя делали!       — Ну полно, полно, — тихо произнесла Дарья Платоновна, но теперь в её голосе чувствовалась улыбка.       — Я настаиваю, слышишь, я настаиваю, чтобы ты принимала гостей вместе со мной!..       Дальше скрывать своё присутствие было уже неприлично, и Павел, кашлянув, взялся за витую бронзовую ручку и толкнул приоткрытую дверь.       Дарья Платоновна сидела за столом, а Антонина Марковна стояла за спинкой стула и мягко, нежно обнимала её за плечи. Они взглянули на вошедшего, но не двинулись с места: Дарья Платоновна и бровью не повела, а Антонина Марковна неторопливо расправила кружевной воротничок на строгом платье подруги — и лишь потом приветливо улыбнулась племяннику.       — Доброе утро, тётушка, доброе утро, Дарья Платоновна, — поклонился Аверин.       Велели в библиотеку подать кофе, и только тогда Павел дождался упоминания о полученном письме от госпожи Тумановой.       — Помнишь, Павлуша, ты третьего дня спросил, кто сейчас живёт в Векшине? А вчера вечером оттуда прискакал человек и привёз письмо от мадам Тумановой, — сообщила Антонина Марковна.       — И что ей угодно? — неторопливо сделав глоток кофе, спросил Павел.       — Вообрази: предлагает нам купить у неё сеялку, немецкой работы.       — Могу я взглянуть на письмо?       — Изволь.       Письмо было самое обычное — из тех, что соседи пишут друг другу по разным надобностям. И верно, в нём, помимо приветствий и пожеланий, было сказано, что госпожа Туманова продаёт сеялку, выписанную её сыном в прошлом году из Лейпцига, но не нашедшую применения в хозяйстве.       Письмо слабо пахло табаком.       «Стало быть, не мытьём так катаньем, — подытожил Павел, возвращая письмо тётушке. — Ай да Мари. Кем же ей приходится эта Туманова?»       — Нужна ли нам ещё одна сеялка? — в раздумьях произнёс он.       — Нужна-то нужна, но смотря что за сеялка, — заметила Дарья Платоновна. — Может быть, её продают потому, что с нею не всё ладно.       — Немецкой работы, — напомнила Антонина Марковна.       — Прежде чем судить, нужно увидеть. Что ей вздумалось продавать сеялку в начале июня? Всё равно что предлагать ложку после обеда, но задолго до ужина.       — А может, сразу отказаться?       — Пока ничего не обещано, отказаться можно когда угодно.       — И то правда, — согласилась Антонина Марковна и обернулась к Павлу: — Экипаж закладывать не с руки, может, ты, Павлуша, съездишь верхом в Векшино? Взглянешь, что там за сеялка? Ты ведь в Германии, в Англии, во Франции всякие машины видел и сможешь понять, стоящее ли дело.       «Любопытно, если я сейчас не поеду, какой будет следующий ход? — подумал Павел. — Уж очень ей не терпится. В чём нужда, однако? И что её занесло в наши края?»       — Хорошо, тётушка, съезжу.       

***

             Аверин взял с собой два пистолета: один спрятал в седельную сумку, другой заткнул за пояс. Они были вычищены, смазаны и заряжены ещё накануне и с вечера лежали в запертом нижнем ящике шкафа.       Дорога на Векшино вела в сторону, противоположную Озёрному, но кто знает, где мог появиться тот самый лихой человек — а то и целая шайка. Разумеется, один вооружённый человек едва ли мог его испугать, но опыт — а с ним и то самое чутье, о котором он накануне говорил с Женни, — подсказывали, что дело тут не так просто.       Он попытался не размышлением, а чувством угадать, что означает внезапное возвращение женщины, с которой давно прервалась всякая связь, но внутренний голос молчал — как и на том балу, когда у него не было ровно никаких предчувствий. И всё же он подумал, что не сказал Женни самого главного: порой нет никаких верстовых столбов на нашей дороге и никаких вывесок над дверью, которую мы отважно или самонадеянно отворяем.       

***

             Тогда, десять лет назад, он с весёлым азартом решил рискнуть — хоть и ради пустяка: пригласить даму на танец и не проиграть спор.       Но препятствий было два. Во-первых, правила приличия: к даме, с которой он ещё не был официально знаком, не следовало подходить с приглашением. А найти кого-либо, кто представил бы Аверина баронессе, не удалось. Значит, оставался один выход — представиться самому. Второе препятствие — отказы дамы всем, кто прежде осмелился пригласить её. Однако, раз уж она не покидала танцевальную залу, надежда получить её согласие на мазурку оставалась.       Павел заметил, что красавица в алом держится возле группы знатных немолодых дам, которые сами не танцевали, но с интересом следили за танцующими или приглядывали за своими юными дочерьми. Она, казалось, кого-то исподтишка высматривала — или, быть может, ждала.       Кое-кто из кавалеров приносил ей напитки, и она благодарила царственно-благосклонным кивком. Кто-то пытался завязать с ней беседу. Кто-то, потанцевав с другой дамой, возвращался, чтобы снова попытать счастья. Похоже, она отвечала всем то же, что и Сиверсу, и вливаться в её свиту, где никто не был отмечен особым вниманием, значило немедленно стать одним из многих. Нет, не годится.       Павел нарочно пропустил один вальс, чтобы внимательнее приглядеться к баронессе. Он уже знал по опыту: если издали долго смотреть на даму, она рано или поздно оглянется в ответ. Мужчины такое часто не замечают, а женщины — почти всегда. И как только дама оглянется, важно лишь поймать этот взгляд — не прямо, не открыто, а словно исподволь, будто бы и не следует на неё смотреть так, но совершенно невозможно не смотреть… Кроме того, на балу всегда случается какая-нибудь мелочь, поневоле заставляющая взглянуть внимательнее, — а там уж carpe momentum.       Баронесса действительно оглянулась, потом ещё раз, однако смотрела куда-то вскользь и мимо.       Когда зазвучали последние аккорды вальса, за спиной Аверина произошла какая-то неловкость: один господин, давая дорогу выходящим из залы, резко отступил назад, толкнул лакея, и тот выронил серебряный поднос. На звон, не такой уж громкий в бальном шуме, мало кто обратил внимание — но красавица в алом платье устремила взгляд именно туда. Павел, напротив, даже не подумал оглянуться: он не спускал глаз с баронессы — и в какой-то миг их взгляды встретились. Он смотрел смело, но без дерзости, почтительно, но без смущения. Впрочем, это было нелегко: он ещё нередко испытывал робость перед светскими красавицами, особенно замужними, которые забавлялись неуверенностью юных поклонников.       Она улыбнулась.       И едва распорядитель объявил мазурку, Павел ровным, неторопливым шагом, но ни секунды не мешкая, направился к затенённому уголку у колонны, где стояла баронесса.       Вблизи он увидел безупречно гладкую кожу её лица, маленькую родинку над верхней губой и как будто смеющиеся золотисто-зелёные глаза с лисьим разрезом. Жемчуг на её шее мерцал тёплым светом.       — Permettez-moi de me présenter, Madame. Je suis le comte Pavel Averin. — представился он. — Permettez-moi l’honneur et le plaisir de vous inviter à la mazurka..       Она сделала короткую, наполненную ожиданием паузу — и подала ему руку. Вокруг них пронёсся ревнивый шёпот.       Они вступили в круг к другим парам.       — Chaque fois que le sort me semblera défavorable, je me souviendrai de ces instants comme d’une preuve du contraire, — сказал он. Фраза, быть может, вышла и не самой удачной, зато Павел ощущал в себе ту непринужденную ловкость, когда всё — от поворота головы до шага в танце — удается само собой.       — Chaque fois qu’il me faudra plaider en faveur des caprices, je prendrai celui-ci pour meilleur exemple: le caprice de danser alors que je n’en avais nulle intention, — ответила она медлительным, приятно-незвонким голосом.       Аверин вёл её с той уверенной лёгкостью, которая даётся лишь тем, кто умеет слиться с музыкой и подчинить ей каждый шаг, чтобы дама могла свободно царить в этом плавном, летящем беге. И баронесса с утонченной грацией скользила вокруг него в обводках, и её парящая, почти невесомая поступь привлекала взгляды, быть может, даже сильнее, чем её красота.       Следя за другими парами, чтобы не столкнуться, Павел заметил Сиверса. Тот танцевал с тоненькой, миниатюрной барышней в пышном платье, напоминающем торт безе: слой шёлкового газа, слой тюля, пена розовых лент и кружев — казалось, она могла взлететь, стоит лишь хорошенько дунуть. Когда пары сблизились, Сиверс улыбнулся своей даме, галантно оберегая её от затруднений, которые сулил её пышный туалет при поворотах, — но на Павла бросил взгляд, полный грозовых туч.              Но Аверину было вовсе не до Сиверса, и ни до кого бы то ни было ещё. Он любил балы с их блестящей круговертью, но не мог припомнить, чтобы ему доводилось танцевать с таким упоением, ощущать под ладонью такую стройную и гибкую талию, касаться таких красивых и чутких к малейшему движению рук. Он чувствовал, как над всей бальной болтовнёй, обязывающей к комплиментам и привычным остротам, главенствует иной, немой разговор — разговор их тел, куда более волнующий и правдивый.       Слова были излишни. Даже музыка казалась грубее и бледнее захватившего его восторга. Но всё же он желал двух вещей: снова услышать её голос и узнать, как её зовут — не из бальных сплетен, а от неё самой.       — Madame, auriez-vous la bonté de me faire connaître votre nom? — спросил он, наклонившись к ней так, что её душистые волосы мимолётно скользнули по его подбородку.       Перемена фигур разъединила их, чтобы снова свести вместе через несколько секунд, и Павел невольно сжал её руку крепче. Сквозь ткань двух перчаток он чувствовал жар её кожи. Её дыхание касалось его лица.       — Как вас зовут? — вырвалось у него уже по-русски, и совершенно другим — глубоким, взволнованным голосом.       — Мари, — ответила она в таком же чаду.       — Мари, — тихо повторил Павел у самого её виска, когда танец на мгновение сблизил их. Простое имя, которое он слышал тысячу раз, вдруг зазвучало для него по-новому — нежно, глубоко и пленительно, словно в нём открылась неразличимая до сих пор музыка.       «Не ослышался ли Бегичев? Не ввёл ли его кто-то в заблуждение? Она не похожа на иностранку. Баронесса ли она? Вдова ли? Чего не нарасскажут на балах!»       — Мне говорили о вас нечто удивительное, — начал он.       — Расскажите. Быть может, это удивит и меня.       — Говорили, что вы — баронесса Маргарита фон Фрейберг.       Она ослепительно улыбнулась.       — Да, это так. Баронесса Маргарита фон Фрейберг — это я. И Мария Даниловна фон Фрейберг, урождённая Волховская, — тоже я.       Что же, многое прояснилось. Но ему хотелось узнать о ней больше.       — Могу ли я спросить, как это вышло? И почему вам дали такое необычное имя — Маргарита? Ведь его нет в православных святцах.       — Да, верно, — подтвердила она. — Это католическое имя, и получила я его при крещении в костёле в Линце, где несколько лет жил мой отец.       — Значит, вы католичка? — удивился Аверин.       — Вовсе нет, — рассмеялась она. — Я православная. Но моя мать происходит из старинной испанской семьи, когда-то осевшей в Австрии. Отец без памяти влюбился в неё и больше года добивался разрешения на брак. Но едва мы вернулись в Россию, меня перекрестили. В бумагах я значусь Марией, но к имени Маргарита привыкли многие: так звали мою бабушку-испанку, на которую я, говорят, похожа.        В ту пору Павла легко увлекало всё загадочное, однако в любви он не желал ни неопределённости, ни недомолвок. И то, что Мари так благожелательно и подробно рассказала о себе, показалось ему добрым знаком и создало между ними ощущение внезапной и волнующей короткости.       Однако едва смолкли звуки мазурки, она вернулась к безупречному светскому тону.       — Благодарю вас, граф, — сказала она, принимая поданную шаль, и он тут же предложил ей руку, чтобы проводить в гостиную, где был накрыт ужин.       Впереди них важно выступали двое немолодых господ в слегка поношенных фраках, за ними следовала супружеская пара средних лет и почтенная дама, то и дело подносившая к глазам перламутровый лорнет. Вдруг навстречу всей этой благопристойной процессии попался человек, чьё появление в свете уже произвело изрядный шум. Это был граф Фере — по слухам, сколотивший огромное состояние где-то на Востоке. А воображение тех, кто выписывал из Парижа Journal des Débats, уже рисовало его настоящим графом Монте- Кристо.       Шедшие впереди немедленно и весьма ловко свернули к нему навстречу, точно пиратские корабли, завидевшие в море богатый купеческий бриг. Павла это позабавило.       — Посмотрите, баронесса, — вполголоса шепнул он, пользуясь возможностью наклониться поближе, — какая безупречная маневренность. Кажется, фрегат с золотыми слитками обладает в этих водах неоспоримым преимуществом.       Мари бросила в ту сторону лишь мимолетный, почти печальный взгляд — так смотрят на нечто безнадёжно прозаическое.       — А кто этот господин? — небрежно спросила она.       — Граф Фере. Он недавно появился в свете…       Она замедлила шаг, неторопливым движением поправляя браслет поверх перчатки.       — Тот самый граф Фере, о котором столько говорят? — равнодушно обронила она.       — Если тот, о чьих богатствах и путешествиях по Востоку уже слагают легенды, то это он, — сказал Аверин. — Впрочем, многие находят его человеком особенным.       Баронесса вздохнула. Но приостановилась на несколько секунд, вновь посмотрев на графа и растущую группу его собеседников.       — В нем нет ничего особенного, — тихо произнесла она, пожав плечами, и в её голосе Аверину послышалась благородная усталость.       Но он тут же забыл и про графа, и про его новых почитателей. Сейчас его занимала лишь она, а всё остальное скользило вокруг пёстрыми тенями. И лишь однажды сердце кольнуло странным, непривычным холодком — так быстро, что он и сам не успел понять, отчего.       За ужином они то включались в общую беседу о театральных новинках, то вновь замыкались в разговоре друг с другом. Это был тот непринуждённый светский диалог, в котором остроумию придается вес, а серьезные вещи произносятся самым легкомысленным тоном.       — Вы судите слишком строго, граф, — заметила Мари, когда речь зашла о новой постановке. — В театре никогда не бывает скучно, даже если пьеса дурна.       — Почему же, баронесса?       — Потому что там есть публика, — она едва заметно улыбнулась. — Я не раз видела публику, которая была интереснее актеров, и слышала в ложе разговор, стоивший иной пьесы.       После ужина они прогулялись по галерее — негромко переговариваясь, почти не замечая развешанных по стенам портретов. Вскоре баронесса собралась уезжать. Аверин проводил её до кареты — и прощаясь, она пригласила его бывать у неё по средам и субботам, начиная уже с завтрашней, и протянула руку без перчатки.       Наутро Павел послал Мари корзину роз. Он сам заехал в цветочную лавку на Большой Морской и долго стоял у прилавка, перебирая и отвергая, пока приказчик терпеливо выносил всё новые фаянсовые вазы со свежими розами. Павел искал рубиновые, цвета бургундского вина, как её бальное платье — таких не нашлось. Ярко-красные показались ему тривиальными и крикливыми, белые — слишком холодными, янтарно-жёлтые он отверг не раздумывая. Он уже почти отчаялся, когда увидел жемчужно-розовые, с нежным переливом, напоминающим утреннее небо. В их тонкой красоте было что-то от её собственного облика. И он выбрал их, чувствуя, что иных и быть не могло.       А вечером, явившись к Мари с визитом, он увидел её в светлом платье, отделанном шантильи, с цветами в волосах — и узнал в них розы из присланного им букета.       Ах, как всё это сейчас отзывалось — и смешно, и жгуче, и бесконечно печально. И было преисполнено неизъяснимым очарованием, как миновавшая юность с её мечтательным пылом, дружескими пирушками, весёлыми проделками, сердечными тайнами и разговорами — теперь уже и не вспомнить о чём — с вечерних до утренних сумерек.       Так вспоминают поездку в далёкий цветущий край — и битву, в которой удалось уцелеть.       

***

             Обогнув холм и выехав на широкую тропу, Павел придержал коня и неторопливо огляделся. Он никогда прежде не бывал в этих местах, отдалённых от большой дороги. За рекой, живописно петлявшей в прибрежном кустарнике, поднималась громада густого елового леса. Берега заросли камышом и осокой, на воде золотились кувшинки. Никакого жилья было не видать, только высилась в отдалении белоснежная колокольня храма, сверкая на солнце золотым куполом с крестом.       Незнакомая местность словно отрезвила Аверина, вернула из прошлого в настоящее.       «А не повернуть ли назад? — всерьёз задумался он. — Конечно, я и приблизительно не могу предположить, что за необходимость побудила её обратиться ко мне, но всё, что когда-либо интересовало баронессу Фрейберг, — это сама баронесса Фрейберг. Пожалуй, некоторых именно это и влекло к ней. А кто-то этого не замечал. Amor caecus».       В отдалении зашелестел камыш, из плавней вылетела птица, Павел проследил взглядом за её черным стремительным силуэтом и вернулся к своим мыслям: «Et ego idem. Сначала эти качели возносят всё выше, к самому небу, а потом, на пике счастья, летят вниз, и, если в испуге разожмёшь руки на железных прутьях — лежать тебе в пыли, да ещё получить по лбу качалкой, вернувшейся из поднебесья».       Павел устоял. Окрылённый — как ему казалось — взаимной любовью, затем истерзанный ревностью, измученный сомнениями и неясной, но каким-то образом поселившейся в его душе виной, он нашёл в себе силы выдержать эту бурю. Он даже пытался уберечь от неё Сиверса, которому Мари, ничего не обещая, так вскружила голову, что тот попросил её руки.       Со временем Павел понял, что, уговаривая друга уехать из Петербурга, не только заботился о нём из сострадания: он невольно поступал именно так, как того добивалась баронесса. А ей нужно было, чтобы Сиверс не докучал ей, но из каких-то расчётов она не отталкивала его окончательно.       «Можно ли убежать от себя самого?» — зло и тоскливо бросил Сиверс, когда во время их последней встречи Павел убеждал его одуматься и хотя бы на время покинуть столицу. Тем более что отец Якова, возмущённый скандалом вокруг намерения сына жениться на женщине старше его на семь лет, уже побывавшей в браке и ведущей весьма свободную жизнь, выполнит угрозу и лишит наследства — в пользу остальных трёх сыновей.       Сиверс смотрел на него с такой недоверчивой и презрительной враждебностью, что ещё шаг — и дело дошло бы до вызова.       «Не от себя, а от неё, — терпеливо втолковывал Павел. — К чему быть рядом с женщиной, на которой хочешь жениться, но она точно этого не желает? Как знать, не хочет ли она выйти замуж за другого?»       «Уж не за тебя ли?! — вскипел Сиверс. — Ты тоже бываешь у неё по субботам!»       «Господь с тобой, — холодно ответил на это Аверин. — Бывал когда-то, она, как и все, принимает гостей». О его связи с баронессой Сиверсу знать не следовало, хотя сейчас это уже не имело значения: Павел выздоравливал.       «Поди прочь, Поль! Оставь меня! Ты лжёшь! Ты нарочно повторяешь слова моего отца, — Казалось, Сиверс вот-вот кинется на него с кулаками. — Она бы сказала мне сама! Всё, что ты говоришь, ложь и клевета».       «Зачем мне тебе лгать! — не выдержал тогда Павел. — Напротив, я пытаюсь открыть тебе глаза, потому что ты сейчас мечешься как на пожаре. Тебе нужно уехать куда-нибудь хотя бы на несколько дней и прийти в себя».       «Если ты явился по просьбе моего отца, то передай ему: я не боюсь его угроз. Для этой женщины я пожертвую чем угодно», — заявил Сиверс твёрдо и окончательно.       «Но нужно ли ей это?»       «Ах, теперь я понял, зачем ты пришёл! Ты видишь во мне соперника и избрал самый подлый способ от меня избавиться — уговорить уехать! Конечно, тебе это не удастся!»       Увы, действительно не удалось. Через неделю Яков Сиверс погиб на дуэли с князем Корецким, который тоже ухаживал за баронессой.       Павел же воспользовался своим собственным советом, которому, к сожалению, не последовал Сиверс, — уехал. Перевёлся сначала из Петербурга в подмосковный гусарский полк, а потом — из гвардии в армию и вскоре отправился на театр военных действий. Многие истолковали его решение как обычную погоню за чинами — что, впрочем, вполне сочеталось с его репутацией умелого и храброго офицера. Но причина была совсем иная.       А когда Аверин выздоравливал после ранения, лёжа и глядя в потолок, он вдруг подумал: душевные раны заживают — не сразу, не бесследно, но заживают. Боль уходит. Остаётся только пережитое — как шрам, что ноет при сырой погоде.       «Уж не опасаюсь ли я этой встречи — как всего, что может лишить покоя? — размышлял Павел. — Нет, — тут же одёрнул он себя. — Со мной уже ничего подобного сделать невозможно. Нельзя дважды погибнуть в одном и том же бою».       

***

             Тропа вдоль реки вывела к ореховой рощице, а оттуда, с пригорка, виднелся сад, обнесённый белым каменным забором, а за ним — господский дом с круглыми башнями по углам. Башни венчали остроконечные кровли со шпилем и ажурными флюгерами.       По сравнению с поместьем Векшино, теснившимся между холмами, рекой и перелесками, Липки казались полной жизни, цветения и солнца идиллической картиной, а Озёрное — Версалем. Но в очертаниях дома, чем-то похожего на средневековый замок, сумрачном парке и обилии белых мраморных скульптур, контрастно выступающих на фоне тёмной массы деревьев, было что-то заманчивое и романтическое.       Аверину здесь неожиданно понравилось, он даже удивился, как так вышло, что он никогда не ездил сюда, считал совершенным захолустьем и лишь слыхал, что в Векшине водится множество белок, оправдывая название деревни и поместья.       За старинными коваными воротами Аверина встретил седой усатый сторож в войлочной шапке, за ним явился ещё более усатый мажордом, смутно напоминавший Рубенса, и сказал:       — Их сиятельство барыня просят пожаловать в Круглую гостиную.       «Кто же тут сиятельство, интересно? Госпожа Туманова как будто бы не имеет титула. Или речь о Мари, которая успела стать княгиней или графиней?»       Аверин миновал крытую галерею, выгнутую полумесяцем. Старый слуга распахнул перед ним высокую, резную дверь, и он вошёл в небольшую гостиную. Здесь царил полумрак: лиловые, сложно драпированные гардины затеняли окна, и без того обращённые к густым зарослям можжевельника. Горели свечи в золотом канделябре на столе, накрытом на двоих; тонко пахло благовониями, старым деревом и чем-то ещё неуловимо волнующим. Несмотря на жаркий день, здесь было прохладно — как бывает прохладно в глубине старинных домов с толстыми каменными стенами.       Аверин сделал два шага и остановился, ожидая, кто выйдет к нему. Он вполне допускал, что сейчас ждали не его, а кого-то другого, или стол накрыт по иному случаю, и это была приятная мысль: ему не хотелось ещё раз убедиться, что баронесса расставила всех действующих лиц как ей вздумается, предписала им роли, и они послушно и старательно играют её пьесу, всегда появляясь в нужный момент.        Шевельнулась портьера, скрывавшая дверь в противоположной стене, заколебалось пламя свечей, из тени выступила стройная женская фигура в белом с чёрной отделкой платье.       — Здравствуй, Поль, — прозвучал мелодичный грудной голос.       — Приветствую вас, сударыня, — поклонился Аверин.       Она приблизилась и величественным жестом протянула ему руку. Он деликатно сжал её пальцы своими, а затем отступил на шаг и поднял на неё глаза.       Мари была старше его на восемь лет, ей сравнялось тридцать пять, но выглядела она так же блистательно, как и тогда, когда он впервые увидел её на балу.       — И вы не хотите поцеловать мне руку? — Бог весть по какой затее природа наградила эту женщину даром улыбаться так, что на памяти Аверина она не раз получала согласие на любые просьбы — стоило лишь произнести их с улыбкой.       В ответ он тоже улыбнулся — прохладно и сдержанно. И только.       Похоже, баронесса представляла его появление совсем иным. Однако ни на миг не выказала замешательства, и Аверин в который раз подумал, что самым подходящим девизом на её гербе было бы: «Используй всё к своей выгоде».       — Ах, что это я, право… Прости, милый, светские приёмы отучили меня от искреннего выражения сердечности. Но это, впрочем, легко воскресить, не так ли? — и она легко вскинула свои красивые полуобнажённые руки ему на плечи, привстала на носках туфелек и нежно поцеловала в щёку.       Семь лет назад один безумный негоциант за поцелуй Мари отдал бриллиантовое ожерелье.       Павел оставил поцелуй в воздухе у её лба, тем самым покончив с приветствиями. Затем он придал своему лицу выражение ничего не значащей светской любезности.       — Ты изменился. Возмужал, — сказала она. — Тебе часто говорят, что ты очень красив? — Она задержала руку в воздухе, словно хотела коснуться его лица. — Говорят?       Нет, смутить его не удастся. Эти её дразнящие незавершённые жесты были ему знакомы — но теперь не имели над ним никакой силы.       — Какой ответ вы хотели бы услышать? — с лёгкой насмешкой произнёс Аверин.       Баронесса очаровательно всплеснула руками:       — Нет, это совершенно никуда не годится. Во-первых, говори мне «ты». Во-вторых, я часто вспоминала о тебе. А в-третьих, нехорошо заставлять себя так долго ждать.       — Вам так не терпится продать сеялку?       Мари рассмеялась:       — Нет, мне не терпится с тобой пообедать. Сеялка подождёт.       За столом они лишь пригубили вино и отщипнули по виноградине. Павел понял, что в этом лабиринте разговоров можно блуждать бесконечно, и отбросил своё вольготное, неуязвимое, но бесплодное спокойствие.       Ему хотелось бы сохранить пустое «вы», но он решил, что некоторая степень отсутствия церемоний между ними сейчас не помешает.       — Итак, Мари, — сказал он, — ты позвала меня по делу. Желал бы узнать, в чём оно состоит.       Мари тут же переменила тон. Её хладнокровная деловитость не уступала лучезарному кокетству.       — Да, поговорим о деле. То, что ты не приехал после моего письма, навело меня на мысль, что тебе нужен благовидный предлог. Или более настоятельная просьба. Сеялка действительно существует, и хозяйка этого имения, моя дальняя родственница, её продаёт. Надоумить её написать твоей тётке не составило никакого труда. Теперь отложим всё это в сторону. Я немало знаю о том, что произошло с тобой за эти годы. Знаю даже, что ты был ранен, вышел в отставку, пожил за границей — в Баден-Бадене, Париже, Ницце… Знаю, кто обитает в твоём поместье. Знаю о твоей предстоящей свадьбе.       Аверин слушал её с непроницаемым видом. Всё это было неожиданно и требовало обдумывания. Мари никогда и ничем не интересовалась просто так.       — Для чего ты наводила обо мне справки? — в упор спросил он.       — А ты никогда ничего не стремился узнать обо мне?       — Зачем?       Она опустила ресницы:       — Кто из нас более виноват?       — В гибели моего друга?       Удивительно, но она вздрогнула и поднесла руку к груди.       — О нет, я не… Мне очень жаль этого бедного мальчика… Как его звали?..       — Яков Сиверс.       — Да-да… Но речь сейчас не об этом.       — А о чём, баронесса?       — Я давно не баронесса.       — А кто?       — Графиня Фере.       — Её сиятельство графиня Фере, — усмехнулся Аверин. — Как вы ловки, баронесса… простите, графиня…       — Что за тон, Поль?! — рассердилась она, и он удовлетворённо отметил, что ему удалось хотя бы немного вывести её из себя, но самому сохранить безмятежность, пусть и окрашенную печальными воспоминаниями.       Аверин ничего не ответил. Графиня взяла бокал, выпила немного вина, успокоилась. Улыбнулась.       «А дело-то у неё чрезвычайной важности», — заключил Аверин.       — Я хотела сказать, кто из нас более виноват в нашей размолвке, ещё задолго до той злосчастной дуэли… м-м… — Она пощёлкала пальцами, но не смогла вспомнить имя, произнесённое минуту назад.       — Никто.       — То есть?       — Кто виноват в иссушающем зное? В ливне? В грозе?       — Не понимаю.       — Я хотел сказать, у каждого — своя природа. Ваша — использовать чувства других ради собственных желаний. Моя — если и исполнять чужие желания, то по своей воле. И в дураках не ходить.       — Так говорят те, кто не умеет любить.       — Что такое «умение любить», графиня?       — То, чего в вас нет, граф. Хороша же любовь, которая может хладнокровно рассуждать! — сказала она почти презрительно. И вдруг добавила совсем другим тоном, нежным и горячим, вновь перейдя на «ты»: — Но любовником ты был великолепным, Поль.       Он призвал лицо к порядку, чтобы оно не выразило ровно ничего.       Несомненно, она надеялась поколебать его хладнокровие — и взглянула с вызовом, как дуэлянт, уверенный в точности своего выстрела. Павел мог поручиться чем угодно, что Мари представляла их встречу куда более лестной для себя.       «Самое недальновидное — рассчитывать, что все и всегда к твоим услугам». Он не произнёс этого вслух, но Мари, казалось, прочла его мысли — и вспыхнула от гнева.       — Если бы вы повели себя иначе, ваш друг был бы жив, — сказала она холодно.       Павел выпрямился, скрестил руки на груди и устремил на неё недобрый прищуренный взгляд:       — Если бы вы вели себя иначе, влюблённый в вас юноша не имел бы ложных надежд — и не видел бы в каждом мужчине соперника.       — Но ведь я отказала ему!       — Отталкивать одной рукой, удерживая другой — самая жестокая форма отказа.       — Напрасно вы приписываете мне жестокость, напротив — я была с ним весьма любезна, давая время образумиться.       — Нет. Вы бросали дрова в костёр — и любовались, как он разгорается. Я всё это испытал на себе. И знаю, о чём говорю.       Он поднялся со стула.       Она тут же овладела собой, вскочила, шагнула к нему и протянула руки почти умоляюще:       — Мы попусту тратим время, Поль. Нам нужно немедленно помириться и заключить союз, который прежде всего в твоих интересах.       — Прежде всего — в моих? Неужели вы ставите себя на второе место?       — Хорошо. Будемте соблюдать высший тон. Как я уже упомянула, я немало знаю о вас. И не только о вас, но и о людях, с которыми вы собираетесь породниться… Что же вы молчите?       — Я весь внимание.       — Для вас было бы весьма… разумно найти способ познакомить меня с Черкасовыми и ввести в их дом, когда всё семейство прибудет в Озёрное.       — Зачем вам это?       — Меня интересует человек, который приедет с ними.       — Кто именно?       — Вы всё узнаете в своё время.       — Что ж, ваш интерес мне в общих чертах понятен. А мой?       — Мне нужен этот человек, а вам — нет. Вернее, это вы ему не нужны. Вы ему мешаете.       — Каким образом?       — У него есть виды на княжну Черкасову. Хотя пока он это скрывает.       «Уж не Сабуров ли затесался в московский дом Черкасовых? — с мрачным юмором подумал Аверин. — И каким же образом?»       Ему представился бывший сослуживец, правящий княжеской каретой — в извозчичьей шляпе и с окладистой бородой для маскировки.       — Мало ли у кого были виды на княжну Черкасову, — спокойно сказал Аверин.       — Вы мне не верите?       — В вашем рассказе нет ничего такого, во что следовало бы верить или не верить.       — Я знаю куда больше, чем вы думаете. Потому что хорошо плачу кое-кому в доме старой княгини.       — Каждый добывает сведения как умеет.       — Вы слишком самонадеянны… Подождите минуту, — она вытянула ладонь, словно останавливая его невидимый порыв, затем, придерживая подол платья, скользнула за портьеру и вскоре вернулась с небольшой коробочкой из плотной бумаги — точно такой, в каких модистки хранят пуговицы. Положила коробочку на стол и сказала: — Откройте.       Аверин, полагая, что вряд ли там свернулся кольцами коралловый аспид, с лёгкостью откинул крышку.       На клочке синего атласа лежала чуть примятая белая тафтяная роза.