Часть II. Глава 3
12 июня 2026 г., 15:51
Павел едва удержался — так и хотелось, не заглянув к себе, идти прямиком в гостиную.
«Полно же, — остановил он себя на развилке аллеи. — Коль приехал, так побудет здесь. Что за спешка?..»
Он вошёл в дом со стороны сада и поднялся на второй этаж, минуя тихие комнаты с закрытыми дверями.
Егор, ожидая барина с речки, приготовил воду для умывания и три свежих рубашки на выбор: разложил их на кровати, тщательно расправив каждую складку. А на табурете, поверх клетчатой салфетки, выстроил щётки. В деревне Егор стал относиться к пыли с особенной непримиримостью и теперь то и дело ворчал: «Ох и пылища… И откудова её столько берётся, только счистишь — опять нанесёт…». Хотя Павел и не замечал, чтобы в Липках пыли было больше, чем в Петербурге.
— Михаил Дмитриевич приехали, — сообщил Егор с таким видом, будто это событие совершенно будничное.
— Знаю.
Аверин придвинул фарфоровый таз, подставил руки, на которые Егор старательно полил водой из кувшина. От неё поднялся тонкий сладковато-травяной аромат, которого Павел прежде не замечал.
— Чем это пахнет?
— Резедой.
— Откуда тут резеда?
— Я воду на ней настоял.
— Это ещё зачем?
Ответ у Егора был наготове.
— Для свежести, Павел Петрович, — с достоинством произнес он.
— Разве простой воды уже недостаточно?
— Достаточно, конечно. Но отчего не сделать лучше, коли можно? В журнале пишут, что резеда освежает и придаёт приятность.
— Что это за журнал у тебя?
— «Библиотека для чтения». Дарья Платоновна позволила взять. Там ещё сказано, что такая вода весьма употребительна в Париже.
Павел посмотрел на него. Егор выдержал взгляд совершенно невозмутимо.
— Лей свою резеду.
Егор явно счёл это маленькой победой просвещения, ещё раз утвердился в мысли, что цивилизация движется вперед благодаря модным галстукам и последним советам из журналов — и, заметно приободрившись, ловко плескал воду в руки Аверину точными порциями.
Умывшись, Павел наскоро вытерся льняным полотенцем.
— Какую рубашку наденете, Павел Петрович?
Павел оглянулся на кровать:
— Вон ту.
— Синий сюртук или серый?
— Какой угодно.
Егор удивлённо поднял глаза: обычно Аверин отвечал куда определённее.
— Серый.
— Извольте.
Но Павел тут же понял, что серый ему сегодня совершенно не нравится.
— Нет, пожалуй, синий.
Облачившись в синий сюртук, Павел бросил быстрый взгляд в зеркало и, не дождавшись, пока Егор закончит возиться со щетками, смахивая невидимые пылинки, вышел из комнаты.
По дороге встретилась Федосья.
— Павел Петрович, князь Черкасов приехал, — сообщила и она. — Он в малой гостиной.
Павел даже не заметил, как спустился по лестнице. Только у самой от двери он замедлил шаг, стараясь не врываться слишком нетерпеливо. И тут же услышал голос — но не Черкасова: из-за неплотно прикрытых дверей доносились возгласы Амалии Адамовны.
— О nie, nie, nie… Не может быть! — восклицала она, как будто даже со слезами в голосе.
Вспыхнувшая тревога — не случилось ли чего дурного? — заставила отбросить колебания, и Павел решительно потянул на себя дверную ручку. Но, переступив порог, остановился, не совсем понимая, что происходит.
На столике возле окна стояла раскрытая шкатулка темного дерева, рядом с ней лежали пожелтевшие письма, перехваченные узкой, поблёкшей от времен лентой. Амалия Адамовна сидела в кресле и обеими руками держала один из листков. А напротив стоял Мишель, слушая её терпеливо и благожелательно, хоть и несколько отрешенно.
— C'est un véritable trésor! — Амалия Адамовна благоговейно коснулась подписи в конце письма. — To naprawdę ma związek z moją rodziną!..
Мишель обернулся, увидел Аверина и в знак приветствия поклонился. Взгляд отвел не сразу — но, разумеется, сейчас он прежде всего был занят разговором с Амалией Адамовной.
А она продолжала:
— Посмотрите сюда, князь, на сургучную печать… Oto herb Ogniaż! Наша семья принадлежала к этому гербу. На печати виден только щит, но знак Огняж я узнала бы из тысячи. А на полном гербе над щитом рыцарский шлем и на нём три страусиных пера: два белых и посередине красное.
— Амалия Адамовна, этот герб есть на медальоне внутри, — сказал Мишель,
разворачивая к ней шкатулку так, чтобы была видна внутренняя сторона ее крышки.
Павел подошёл поближе. На потемневшей дубовой дощечке, в неглубоком медальоне, виднелось тонкое тиснение: не простой шляхетский щит, а усложнённый, четырёхчастный, увенчанный графской короной. Над ней поднимался рыцарский шлем с наметом и упомянутые три пера. От времени тиснение потемнело и местами стерлось, но в четвертях щита всё ещё угадывались родовые знаки материнских линий, сменявшие друг друга по диагонали, а в самом сердце щита — тот самый родовой знак, что был на печатке.
— Да-да, это он, герб Огняж, но уже в графском достоинстве! — с тихим восторгом говорила Амалия Адамовна, переводя взгляд с письма на шкатулку, потом на Мишеля и наконец на Павла, но, казалось, видит она что-то далекое. — Il n'y a aucun doute, это писал Казимир Огняжский. Брат моей бабки! Mon Dieu, да ведь я выросла на историях о нем!
Она прижала письмо к груди.
— Стало быть, всё верно? Это письма того самого Казимира Огняжского, о котором вы говорили на балу? — спросил Мишель.
— Tak, to ten sam Kazimierz Ogniażski! — Краснопольская на миг зажмурилась, словно не верила происходящему. — Он служил в полку шеволежеров Императорской гвардии. Сопровождал L'Empereur во время кампаний! Он отличился при Сомосьерре… А однажды доставил важный пакет прямо в руки L'Empereur — под огнем, с простреленным плечом, его лошадь была убита, и он добрался пешком, не теряя в пути ни минуты. L'Empereur спросил его имя и велел представить его к ордену Почётного легиона! — Она в воодушевлении подняла глаза к потолку. — Ordre de la Légion d'honneur! — И она медленно прижала руку к груди, чуть левее. — Croix sur la poitrine, князь. Вот здесь. Я видела портрет — он был написан уже после кампании. Oh oui, oui, L'Empereur le connaissait par son nom! И о Казимире в нашей семье рассказывали больше, чем о половине других родственников!
Вот, стало быть, какие affaires sérieuses имела в виду Амалия Адамовна!
Павел, признаться, не ожидал подобных открытий.
— Когда вы назвали эту фамилию, — сказал Мишель, — я вспомнил, что видел её на письмах из шкатулки, которую купил в Болонье вместе с несколькими книгами. Признаться, особого значения тогда не придал…
— O, tu wszystko ma znaczenie!
Мишель с пониманием кивнул:
— Я, разумеется, заглянул в эти письма, но лишь поверхностно. Насколько успел понять, там в основном семейные новости, описания визитов… Есть упоминание военных учений… И размышления частного характера…
— Да ведь именно это и бесценно! — перебила Краснопольская. — Историю можно прочитать в книгах. Но кто расскажет, о чём человек думал по вечерам? — Она провела пальцем в кружевной перчатке по выцветшим строкам: — Вот он пишет… вот здесь… Пишет, что французские повара портят дичь своими épices и что в Варшаве её готовят несравненно лучше. А здесь жалуется, что уже третий месяц не может достать приличного табака. Господи, да ведь я слышала эти пересказы…Ach, ten słynny holenderski tytoń! Бабушка рассказывала, как брат умолял прислать ему хоть фунт из Варшавы!
Она бережно развернула другой лист.
— Jezus Maria… Париж. Тысяча восемьсот одиннадцатый год…
Её голос дрогнул, она глубоко вздохнула:
— Он пишет моей прабабке, своей матери… А вот письмо do mojej babci, swojej siostry. — Амалия Адамовна помолчала, не сводя глаз с поблекших страниц. — Здесь он пишет, что видел в Пале-Рояле голубые ленты такого оттенка, какого никогда не встречал в Варшаве, и потому купил несколько аршин для сестры. Боже мой… Я помню эти ленты. Они хранились у моей бабушки w pudełku.
Павел перевел взгляд на Мишеля. Тот улыбнулся ему глазами.
«Я так рад, что ты приехал» — мысленно сказал ему Павел.
Так они стояли минуту или две по обе стороны кресла, где сидела Амалия Адамовна. Она тихо всхлипнула, достала платочек. Потом встала:
— О, как я благодарна вам, Михаил Дмитриевич.
— Благодарите случай, Амалия Адамовна, — с поклоном ответил Черкасов. — И вашу память. Не упомяни вы в разговоре вашего двоюродного деда, так бы и лежала эта шкатулка с письмами в моём сундуке.
— Нет, нет, это вы так говорите из скромности, — возразила Амалия Адамовна, но уже почти не слушая его. — Этой шкатулке большая цена.
— Теперь она ваша.
— О, Михаил Дмитриевич, как мне выразить вам мою признательность!
— Кому же ей принадлежать, как не вам, Амалия Адамовна?
Краснопольская, видимо удерживая слезы, поспешно собрала письма, уложила их обратно в шкатулку и прижала её к себе обеими руками.
— Прошу меня простить, господа. Мне необходимо посидеть одной, всё это перечитать.
Она уже направилась к двери, но на пороге обернулась, повторив еще раз:
— Благодарю вас, князь.
***
Не успел Павел и слова вымолвить, как в гостиную заглянула Антонина Марковна, а за ней и Борис Николаевич. После расспросов о дороге, о погоде и об оставшихся в Озёрном Полине Дмитриевне и Анне Львовне (а имя Аглаи Федоровны отчего-то не шло с языка), Павел сказал: — Надеюсь вы, Михаил Дмитриевич, не так скоро уедете, как бывало раньше… Мишель взглянул на него, собираясь ответить, но тут вмешался Борис Николаевич: — Михаил Дмитриевич, не рыбак ли вы? Мы с Володей вчера такую заводь нашли… — Ах, Борис Николаевич знатный рыболов и всякого норовит обратить в свою веру, — не упустила случая напомнить Антонина Марковна. — Не всякого, а того, кто зорок и наблюдателен, — поправил её Прозоровский. — Вот и Аксаков в своих «Записках об уженье рыбы» уверяет, что без этого рыболова не выйдет. Дядюшка явно благоволил к Черкасову, однако Аверину казалось, что за этим стоит не одна лишь любезность. Борис Николаевич словно присматривался к нему, желая точнее разобраться, что он за человек и чего можно от него ожидать. И о рыбалке заговорил не просто так: Прозоровский вообще любил судить о людях по их привычкам и пристрастиям. — Рыбу мне ловить случалось, — ответил Мишель. — Хотя рыбаком себя не назову. В прошлом году я был на озере Маджоре и как-то взял у рыбаков лодку, чтобы доплыть до одного из островов, а в ней оказалась и удочка… — Что-нибудь поймали? — спросила Антонина Марковна; судя по выражению лица, её занимал не столько сам улов, сколько озеро Маджоре, острова и все те места, о которых ей самой доводилось лишь читать в книгах. — На удивление, да. Это был lavarello — так они его называют. — Lavarello? — сдвинул брови Борис Николаевич. — А, так это сиг! Вкусная рыба! И что же, этот красавец попал к вам на обед? — На ужин, — улыбнулся Мишель. — На острове была лимонная рощица, там я сорвал лимон. По дороге попались кусты розмарина, что тоже кстати. Так что я развёл костёр и приготовил свою добычу на углях. Павел живо представил себе всё это: глубокие воды, рыбачью лодку, остров, лимонные деревья, заросли розмарина, дым костра среди вечерних теней. Дорого бы он дал, чтобы оказаться вместе с Мишелем на том острове — или на другом, или вообще где угодно… — А что там за острова, на том озере? — спросила Антонина Марковна. — Там кто-нибудь живёт? — Острова разные. Есть совсем маленькие, почти пустынные. А есть острова с садами, дворцами и террасами над водой… Договорить Мишелю не дал шум, долетевший со двора: частый стук копыт, звяканье уздечки и громкий, радостный лай собак. Борис Николаевич первым выглянул в окно. — Никак, Ефим с почтовой станции вернулся. Ишь, во весь опор летит! — оживился он. — Наконец-то «Отечественные записки» привез. — И мои семена из Москвы должны быть, — Антонина Марковна торопливо поднялась. — Пойду встречу, а то, поди, все в седельных сумках вверх дном. Ефимка рад стараться, всегда как сумасшедший скачет… И Борис Николаевич с Антониной Марковной поспешили на крыльцо — встречать Ефима. Через минуту их голоса уже доносились со двора. — Пойдемте в парк, Мишель, — предложил Павел. — Пойдемте, — просто ответил он. Они вышли через стеклянную дверь террасы. Солнце уже припекало, но боковая липовая аллея встретила их прохладной тенью. Павел нарочно сделал крюк, чтобы обойти центральную стороной: у крыльца всё ещё разбирали почту и московские покупки, слышались голоса, мелькали дамские платья. — Островами вас после Италии не удивишь, но я попробую, — сказал Павел, когда они углубились в парк. — Помните наш пруд? Там тоже есть остров. Совсем маленький. Но каждое утро на него прилетает пара серых цапель, и Дарья Платоновна уверена, что это одни и те же. Пойдёмте взглянем: вдруг они сейчас там. — В прошлый мой приезд их точно не было, — улыбнулся Мишель. — Я ходил по берегу и цапель бы не пропустил. — И часто вам случается так путешествовать? — после короткого молчания поинтересовался Павел. Мишель оглянулся на него, словно не понял вопроса. И уточнил: — Как именно? — Взять лодку, высадиться на незнакомом острове и приготовить себе ужин… — А, вы про это, — чему-то засмеялся Мишель. — Нет, это редкий случай. Но я много езжу по Италии. — Один? — Чаще всего — да. «Я люблю быть один», — вспомнил Павел. Сказав тогда в беседке эту фразу, Мишель вряд ли проявлял особую скрытность или, напротив, рисовался: не в его это характере. Но между тем Павел не назвал бы и трех людей, встреченных за всю жизнь, которые с такой лёгкостью входили в любой круг, имея какую-то врождённую способность быть желанными во всяком обществе и ничуть в нём не нуждаться, отдавать своё внимание каждому и при этом не принадлежать никому. И вдруг Павел, неожиданно даже для самого себя, спросил: — А на том острове вы тоже были один? — На каком острове? Где поймал рыбу? Один. «Один, — повторил про себя Павел. — «Чаще всего — да». Как же ты живёшь? Рим, Венеция, Флоренция, озёра, дороги… С кем ты делишь всё это? Невозможно поверить, что ни с кем». Аверин легко мог представить десятки людей, которые искали бы общества Черкасова. Они дошли до пруда. — Я в прошлый раз не разглядел здесь островок, — сказал Мишель. — И теперь, коль цапли не пожаловали, могу лишь догадаться: вон там, где обросла камышом длинная коряга, а вокруг затянуло ряской? Цапель и правда не было. Сам Павел видел их всего дважды, рано утром, зато птичья любительница Стеша не раз упоминала, что цапли вновь сидят, как она говорила, «на кучке». — Верно, там и есть остров, — подтвердил Павел. — То, что кажется корягой — небольшой клочок земли. — Раньше не подумал бы, — усмехнулся Мишель. Солнце уже поднялось высоко, и он прикрыл глаза ладонью, вглядываясь в дальний конец пруда. Там виднелась заросшая зеленью длинная кочка. Камыш и осока поднимались из воды так густо, что трудно было понять, где заканчивается вода и начинается суша. Лишь местами среди зелени угадывалась тёмная полоска земли. — Ну что? — спросил Павел, заражаясь тем же легким духом приключения. — Terra in vista, — объявил Мишель. И они рассмеялись. — В детстве я был уверен, что там скрывается что-нибудь интересное, — поспешно заговорил Павел, чувствуя, как просыпается знакомое волнение, пока ещё не ударившее хмелем в голову — лишь сердце застучало скорее. — Клад на необитаемом острове? — подхватил Мишель. — Именно так. И, конечно же, я отправился его искать. — И что же? — Нашел старую бутылку из-под рома, три гвоздя, разбитую курительную трубку из вишнёвого дерева да жестяную коробочку из-под английского табака. — Не жил ли там какой Робинзон? — весело предположил Мишель. Павел с трудом оторвал взгляд от его лица и — испытанный, но мучительный прием — отступил на шаг. Потом, позднее, предстоял совсем иной разговор — про другие находки, про наумовский лес, — разговор серьёзный и, возможно, тяжёлый, но сейчас, на берегу пруда, под сияющим небом, думать об этом совсем не хотелось. Всему своё время, решил Павел: зато будет повод поговорить вечером наедине. — Вряд ли он там жил, — с таким же лёгким смехом ответил он. — Если бы мистер Крузо оказался в Липках, на него обрушилось бы столько внимания и гостеприимства, что ему, полагаю, хотя бы на полчаса требовалось найти необитаемое место, чтобы в тишине выкурить трубку. — В таком случае это был необитаемый кабинет, — сказал Мишель. — А теперь стал местом ночевки цапель. — Попробую их вообразить, раз уж не довелось увидеть. Они повернули обратно, но пошли другой дорогой — по тропинке к памятному мостику. Вода под ним была тёмной, застывшей, и отражала густую зелень прибрежных ив. Уловив движение, с чугунных завитушек взмыли две стрекозы, блеснув прозрачными крыльями. — Острова… — тихо произнес Павел, останавливаясь. И Мишель тоже сбавил шаг. Они встали рядом, опершись на перила. — Что вы сказали, Поль? — переспросил он. — Простите, не расслышал. Острова — что? Павел не спешил отвечать. Слишком много мыслей стало вдруг роиться в голове, и он не мог их внятно выразить. — Я подумал ещё об одном острове, — наконец сказал он. — Где закончил свои дни тот, о ком Амалия Адамовна говорила с таким восторгом… Мишель смотрел на него с вопросительным ожиданием. — Я говорю о Наполеоне…L'Empereur, — произнёс Павел, повторив интонацию Амалии Адамовны, но без всякой насмешки. — Подумать только, Мишель, для неё этот Казимир Огняжский — несомненно, храбрый офицер — почти святой… лишь потому, что его имя когда-то произнёс сам император. Кажется, для неё это даже важнее ордена. Мишель тоже ответил не сразу. — Наполеон очень хорошо знал людей, — сказал он наконец. — Он понимал, чего стоит его внимание и какую силу имеет одно его слово. Ему было нетрудно запомнить имя простого офицера или солдата, но тот, чьё имя он произносил, чувствовал себя причастным к великим событиям. И хранил эту память как главную реликвию до конца дней. Павел подумал, что не только императоры обладают таким даром: порой достаточно нескольких минут чужого внимания, чтобы помнить их потом всю жизнь. Но вслух произнес он иное: — Значит, дело не только в победах и орденах? — Думаю, нет, — ответил Мишель. — Скажите, Мишель, а как вы сами к нему относитесь? Теперь, когда всё это уже кажется давней историей. Для кого-то Бонапарт — гений, для кого-то — авантюрист и величайший возмутитель спокойствия, из-за которого Европа до сих пор не может прийти в себя. Мишель заложил руки за спину и склонил голову, раздумывая. — Трудно сказать… В Италии его до сих пор поминают в соборах и проклинают почти с одинаковой страстью. Для меня он пример того, как далеко может зайти человек, если не признает над собой иных границ, кроме собственных сил. — То есть он просто делал, что хотел? — тихо спросил Павел. — Да, делал, что хотел, — кивнул Мишель, — и остановился только там, где уже не мог продолжать. Многие принимали существующий порядок за закон природы. А Бонапарт устанавливал свой. — Большинство людей принимают границы возможного как данность, — заметил Павел. — Да. А он всякий раз проверял, действительно ли это границы. Стрекозы вернулись и теперь медленно кружили над ивовыми ветками. — И всё же многие до сих пор называют его чудовищем, — сказал Павел. — Чудовищем? — Мишель слегка пожал плечами. — Возможно. Войны его стоили Европе большой крови. Но он подарил целому поколению чувство, что судьба человека не всегда определяется его рождением, и он способен сам выбирать свою дорогу. Павел помолчал, потом сказал тише: — И всё же он закончил свои дни на голой скале посреди океана. Совершенно один. Без армии, без почестей… Только ветер и английский комендант. — Павел помолчал. — Так проходит слава? Мишель задумчиво посмотрел вверх. — Не знаю, Поль… Я никогда особенно не размышлял о Наполеоне. Но мне кажется, наоборот: это и есть часть славы. Именно поэтому он и стал легендой. Умри он в Тюильри, окружённый лестью и придворными, он бы не остался в памяти так прочно. — Это звучит парадоксально, но, пожалуй… в этом есть какая-то высшая закономерность, — тихо произнёс Павел, всматриваясь в тёмную воду под мостиком. — Выходит, чтобы обрести бессмертную славу, мало одних лишь побед? И трагический финал драмы в глазах истории весит больше, чем весь её благополучный ход? — Победы производят впечатление на современников, — ответил Мишель. — Поражения интересуют потомков. — Он слегка улыбнулся. — Во всяком случае, так мне кажется. Вот и для Амалии Адамовны Наполеон до сих пор жив — в старых письмах её деда, которого император знал по имени. Они еще стояли на мостике, когда со стороны парадной лестницы донёсся стук копыт и оживлённые голоса. Оба одновременно обернулись. — Похоже, у вас ещё гости, — сказал Мишель. — Вадим Наумов, — сразу узнал Павел. — И, кажется, Илья с ним. У парадного крыльца уже останавливались лошади. Вадим первым соскочил на землю, отдал хлыст и поводья подбежавшему конюху и что-то сказал Илье. Тот c коротким возгласом указал рукой куда-то вверх — на окна второго этажа или на что-то в воздухе. «Вот уж когда не ожидал, — подумал Павел, наблюдая издали, как Вадим достаёт из жилетного кармана часы на цепочке, щёлкает крышкой и бросает быстрый взгляд на циферблат. — Не случилось ли чего?..» Он взглянул на Черкасова: тот просто ждал, что предложит Аверин — сию минуту идти навстречу гостям, или позднее, пусть уж те поздороваются со спускавшимися по ступеням Борисом Николаевичем и Василием Романовичем Краснопольским. — Пойдёмте, — наконец сказал Павел, позволив себе слегка коснуться его плеча приглашающим жестом. Мишель воспринял это как нечто обыкновенное, как будто и внимания не обратил, и Павел тотчас пожалел, что не дотронулся крепче, всей ладонью. Тогда, быть может, ещё минуту-другую сохранилось бы ощущение теплой ткани под пальцами — как в тот день перед званым обедом. И они неторопливо направились по липовой аллее обратно к дому. Солнце пробивалось сквозь густую листву, рисуя на песке дрожащие светлые пятна. Где-то в глубине парка звонко и лениво кричала иволга. Павел шёл и чувствовал лёгкую досаду: редкий миг уединения был прерван. Но в то же время в груди разлилось тёплое оживление — дом наполнился голосами, движением, и он шёл туда вместе с Мишелем, и впереди был ещё целый день. Едва они успели поздороваться с Наумовыми, выбежал Володя. Илья тут же обернулся к нему, и они со смехом заговорили о чем-то — Павел не вслушивался. — Вадим, ничего нового? — тихо спросил он у Вадима. — Ничего, — Вадим покачал головой. — Я поставил двух своих лучших объездчиков. Они теперь дважды в день обходят тот участок у старой вырубки и малинника. Мужики знают лес как свои пять пальцев, так что чужого человека не пропустят. Пока ни о чем не докладывали. Да ведь два дня всего минуло. — Стало быть, вы с Ильей без всякой срочности приехали? Вадим взглянул на него, приподняв бровь: — А что же, требуется приезжать лишь со срочностью? — Нет, не требуется, — в тон ему сказал Павел. — Куда лучше без. — А почему ты спросил? — Потому что заметил: ты едва приехал — и сразу за часы схватился. — Ах, это! — засмеялся Вадим и уже громче, чтобы услышал брат, продолжил: — Мы с Ильей поспорили, за какое время доедем от наших ворот до вашего дома. — И кто выиграл? — вмешался Борис Николаевич. — Я, разумеется, — с довольным видом объявил Вадим. — Пятьдесят одна минута. Семь с половиной вёрст средней рысью. Я так и сказал: пятьдесят — пятьдесят пять минут. — А я всегда доезжал за сорок пять, — настаивал Илья. — Так бы и было, если бы мы ехали скорее. — Это ты считаешь по раннему утру. А мы выехали в одиннадцать, когда уже припекать начало. Пустишь лошадь быстрою рысью, и тут же вся будет в мыле. — Ох, хитро, братец! Я ведь предлагал раньше ехать. — И что с того? Собрались-то к одиннадцати. Нет уж, брат, всё честно. В полуденную жару лошадь не погонишь так, как на рассвете. С тебя бутылка лафита. — Ладно-ладно, — засмеялся Илья, махнув рукой. — Что-то тебе этот лафит покоя не даёт. Закажу из Москвы, так и быть. Это вызвало общий смех. Двери дома распахнулись, на крыльцо вышел лакей и придержал створку, отступая в сторону. Почти сразу же на верхней площадке показалась Женни в утреннем полосатом платье и соломенной шляпке с незабудками. Она, по-видимому, спешила: легко сбежала несколько ступеней и лишь тогда заметила гостей и остановилась. Илья и Вадим сняли шляпы. — Евгения Борисовна, — поклонился Вадим. — Здравствуйте, мадемуазель Прозоровская, — отчего-то вздумал церемонничать Илья, чем позабавил Женни. — Здравствуйте, господа, — ответила Женни, присев в коротком книксене. Павел взглянул на Мишеля. Тот не сделал ни шага вперед и лишь слегка улыбнулся Женни, встретившись с ней взглядом. «Значит, уже виделись, как только он приехал, — сделал вывод Павел. — Да и неудивительно. Не одни только Лили с Сашенькой выбежали к нему в своих жемчужных гребнях и кружевных накидках». Словно в ответ на его мысль, на крыльце появились кузины Краснопольские — с той грациозной важностью, какая бывает у барышень, твёрдо уверенных, что все на них смотрят, и обе заметно наряднее Женни, которая, похоже, в чём встретила утром Черкасова, в том и осталась, приколов к шляпке лишь несколько свежих незабудок. Павел не запомнил отчётливо платье Сашеньки, в котором видел её час назад, но, кажется, она успела переодеться, чтобы не уступать Лили. А та вышла во всём блеске: в бледно-розовом тарлатановом платье с широкой юбкой на кринолине, с бутонами роз в прическе и барежевым фишю на плечах. Анета Измайлова уехала, но урок того, как являться во всеоружии, Лили, по всей видимости, усвоила накрепко. Зато Сашенька, как это нередко бывало, снова осталась победительницей без особых ухищрений. К кремовому муслиновому платью она так удачно подобрала белую вышитую шаль и пунцовые и палевые ленты, что взгляд невольно задерживался именно на ней. А свежий румянец, карие глаза и природная весёлость довершали дело. — Ах, сказали, что приехали «братья»! — воскликнула Сашенька. — И я отчего-то подумала, что это господа Елагины. — Неужели вы разочарованы, Александра Васильевна? — пошутил Илья. — Ничуть. От Елагиных можно ждать приятного визита, а от вас — ещё чего-нибудь и сверх того. — Чего же ещё? — поинтересовался Вадим. — От вас, Вадим Антонович, всегда узнаешь что-нибудь новое и интересное. — Обычно я ограничиваюсь новым, Александра Васильевна. А интересное к нему прибавляют другие. — Это оттого, что новые вещи сами по себе редко бывают занимательны, — заметила Лили. — Это правда, — согласился Илья. — Вот однажды я слышал такой скучный рассказ о московских новостях, что потом из него ровно ничего не мог припомнить … Разговоры у крыльца продолжались, но для Аверина они звучали как шум, в котором отдельные слова всплывали и тут же терялись. Всего несколько минут назад они с Мишелем стояли у мостика и казались отделенными от парка, от дома, от всей усадьбы — всё вокруг словно отступило в сторону; теперь же это ощущение исчезло, будто его и не было. Шелест листьев сменился перекличкой голосов, смехом, шорохом юбок, и то, что казалось близким и удержанным, незаметно вернулось на прежнее расстояние. Он стоял рядом с Черкасовым, но чувствовал, как между ними пролегает незримая граница: теперь они были среди других людей, и едва ли не половина из них искала возможности приблизиться, о чём-то расспросить, завязать беседу. Павел еще раз оглянулся на него и заметил белый лепесток жасмина, запутавшийся в его тёмных волосах, — должно быть, он задел куст, проходя по аллее. Павел почувствовал внезапный, почти непреодолимый порыв снять этот нежный лепесток. В этом не было бы ничего ни странного, ни недопустимого, самое простое, обычное дело, незначительный жест. Вполне уместно сказать: «Простите, Мишель, у вас лепесток в волосах» — и протянуть руку, на мгновение задержав пальцы в тёмных волнистых прядях. Там, у мостика или в аллее, он сделал бы это без колебаний. Повод был слишком естественен, чтобы искать в нём какой-либо скрытый смысл. Но сейчас он остался стоять неподвижно.***
Компания распалась на несколько кружков: те, кто постарше, отправились на террасу, куда велели принести лимонад и шахматы, а остальные заговорили о том, куда бы прогуляться до обеда — по парку или к речке. В это время из дома вышла Элен. Она остановилась на верхней ступени, оглядела собравшихся и улыбнулась: — Вот где все. А я заглянула в гостиную — там ни души. Павел поднялся ей навстречу. — Я только собирался позвать тебя, Элен, — сказал он. — Мы думаем прогуляться до обеда. — Буду рада присоединиться, — ответила она. Элен поздоровалась с Черкасовым и Наумовыми, задержала взгляд на Володе и улыбнулась ему. Павел оглянулся и увидел, что место рядом с Мишелем оказалось занято очень быстро: он уже разговаривал с Женни. Лица её с лестницы было не разглядеть, но поза выдавала напряженное внимание: она стояла, слегка склонив голову, одной рукой придерживая рукав другой. Элен тоже посмотрела в ту сторону — задумчиво и снисходительно. До обеда оставалось почти два часа, и Павел собирался предложить прогулку в тот уголок парка, откуда открывался вид на цветущие луга и реку, но вдруг шквалом налетел ветер, вдалеке ударил гром, и первые крупные капли застучали по ступеням крыльца, по листьям и уже раскрывшимся пионам на клумбе. — Ах, прогулки не будет, — сказала Лили, складывая кружевной зонтик. И словно в подтверждение её слов дождь хлынул разом — сильный, тёплый, по-летнему шумный. Все, весело переговариваясь и стряхивая со шляпок и рукавов первые капли, отправились в гостиную. Струи дождя ударяли в окна. Потемнело и даже похолодало. Павел велел подать чаю. — Давайте играть в фанты, — предложил Илья, который не любил сидеть сложа руки. — Жаль, нет Анны Алексеевны, в прошлый раз она устроила petits jeux на парижский лад, и мы славно повеселились… — Анна Алексеевна уже на пути в Кисловодск, — не без ехидства напомнила безжалостная Сашенька. Элен выступила вперед: — Дамы и господа, я хочу предложить иные фанты. Мы играли в такие в семье, в кругу друзей. На мой взгляд, они весьма любопытны… И в них можно играть даже за чаепитием. — Тут она вопросительно посмотрела на Аверина. — Расскажите же, Елена Григорьевна, — подбодрил ее Павел. — Для игры не нужно складывать в корзинку предметы и потом спрашивать, что делать этому фанту, — охотно стала пояснять Элен. — Вместо этого каждый пишет на бумажке строку из Писания — любую, какая придёт на ум. Бумажки складывают в шкатулку, перемешивают, а затем все по очереди вытягивают. И каждый рассказывает случай из своей жизни, который подходит к доставшимся словам. Лили и Сашенька переглянулись, видимо, пытаясь понять, куда заведет эта затея. — Именно из Писания? — переспросил Илья. — Мы играли так. — А если… — начал Володя с воодушевлением, но отчего-то осекся и замолчал. — Удачная мысль, — отозвался Вадим. Он уселся поодаль в кресле, но с интересом следил за происходящим. — Ничто так не освежает светскую беседу, как легкий привкус исповеди, оправданный цитатой из Священного Писания. — Рада, что вы одобрили нашу семейную забаву, Вадим Антонович, — сказала на это Элен. — Одобряю прежде всего её последствия. Почему бы не поискать божественную мудрость даже в корзинке для рукоделия. In minimis maxima. Эта фраза могла бы прозвучать насмешливо и уколоть Элен, если бы не была произнесена редким для Вадима дружелюбным тоном, и он не улыбнулся ей тепло и искренне — что тоже случалось нечасто. Элен почти с удивлением задержала на нем взгляд. Павел поспешил вмешаться, пока Вадим не отпустил ещё какую-нибудь шпильку. Он жестом призвал к тишине и подытожил: — Итак, решено. Вот повод проверить, насколько хорошо мы помним не только Писание, но и случаи из собственной жизни. Женни, в кабинете на бюро есть папка с бумагой и ножницы. Не откажи в любезности, принеси их. Федосья! — он обернулся к вошедшей горничной. — Подай-ка нам ту резную шкатулку из карельской березы, что стоит на камине. Через несколько минут гости, вооружившись карандашами, склонились над узкими полосками бумаги. Наступила та особенная, сосредоточенная тишина, какая бывает в классной комнате перед экзаменом, только прерывалась она не скрипом перьев, а тихим шелестом шелка и сдержанными смешками Сашеньки, которая то и дело поднимала глаза к потолку, будто надеясь увидеть там подходящую цитату. Вадим написал свою фразу быстро, не раздумывая, и первым бросил свернутый листок в шкатулку. Элен же, напротив, долго медлила, и выражение её лица было почти торжественным. Когда последний листок исчез в шкатулке, Павел перемешал их и поставил шкатулку на стол: — По праву зачинателя: Елена Григорьевна, прошу вас. Элен извлекла листок из шкатулки бережно, как бабочку за хрупкие крылья. Следом все разобрали свои фанты. — Каков порядок выступления ораторов? — осведомился Вадим, прочитав свою записку и едва слышно хмыкнув. — По кругу, по ходу солнца, — сказала Элен, оглядев сидящих. — Стало быть… первым будете вы, Михаил Дмитриевич. Все сразу же повернулись к Черкасову — с тем особенным ожиданием, какое неизменно возникало всякий раз, когда ему предстояло говорить. Даже те, кто ещё минуту назад посмеивались и переговаривались вполголоса, теперь притихли. Павел вновь подумал, что Мишель, сам того не желая, удивительно быстро становится в любом обществе тем, к кому прислушиваются больше остальных. Сам же Мишель, казалось, вовсе не придавал этому значения. Он неторопливо развернул листок. — «Блаженны миротворцы», — прочитал он. — Право, не знаю, что за историю я тут могу рассказать. Бывал ли я когда-нибудь миротворцем? Вряд ли… — Неужели никогда? — вкрадчиво спросила Элен. Мишель быстро взглянул в её сторону и лишь неопределенно взмахнул рукой. — И никто не прибегал к вашему третейскому суду, Михаил Дмитриевич? — с любопытством уточнил Володя. Мишель усмехнулся, вертя в пальцах полоску бумаги. На несколько секунд в комнате воцарилась та особенная тишина, когда все ждут либо шутки, либо неожиданной откровенности. — Третейский суд — это звучит слишком торжественно, Владимир Борисович, — наконец произнес он. — А вот один случай, возможно, сюда и подходит… Павел заметил, как Женни выпрямилась на стуле и даже немного отодвинулась, словно стараясь не показывать всю меру своего интереса; зато Сашенька открыто смотрела во все глаза. А Мишель начал рассказ: — Как-то раз я остановился в одной из гостиниц Неаполя и под вечер вышел на балкон. Рынок опустел, прохожих было немного. Зато прямо под моим балконом кипели страсти. Две цветочницы, совсем юные, лет по тринадцати или четырнадцати, с растрепанными волосами и в когда-то ярких, а теперь линялых поношенных платьях, яростно жестикулировали и выкрикивали что-то на неаполитанском диалекте, который я тогда едва понимал. Но вскоре стало ясно, что происходит: цветочницы спорили о том, кому тут стоять с товаром. В перепалку с ними ввязался мальчишка-газетчик. Они с визгом и криками толкали друг друга, царапались и хватали за волосы. Из соседних окон уже неслись отборные итальянские проклятия, но никто и не подумал вмешаться. — Quelle sauvagerie… — едва слышно произнесла Лили, а потом добавила громче, с глубоким вздохом: — Какое ужасное происшествие! Мишель вежливо подождал, не скажет ли она еще что-нибудь, но Лили молчала, глядя на него с напускной величавой строгостью; это было так забавно, что Павел сжал губы, чтобы не улыбнуться не к месту. Мишель продолжил: — Я огляделся: разумеется, нигде никаких карабинеров. Между тем одной из девочек, кажется, доставалось больше всех — ее дважды сбивали с ног. Следовало вмешаться, и немедленно. Но вряд ли был бы толк, если бы я спустился вниз и стал их разнимать. И я бросил вниз горсть серебряных монет. Они со звоном разлетелись по мостовой — и драки как не бывало. Девчонки и мальчишка с радостным смехом кинулись собирать монеты, поглядывая то друг на дружку, то вверх, на мой балкон. Собрав все, они выстроились рядком, как артисты у края сцены, и с немалой грацией раскланялись, крикнув мне хором: «Oh, signore generoso! La Madonna vi benedica! Dio vi dia felicità e amore!». Павел заслушался мягкой напевностью его итальянской речи и вдруг спохватился, что смотрит на него слишком пристально. — А что потом? — спросила Женни. Мишель улыбнулся ей: — А потом они пошли по улице вниз, к заливу, переговариваясь, напевая и смеясь — по-детски весело и беззаботно. — И какая в этой истории мораль? — придирчиво спросила Лили. — Никакой, — безмятежно ответил Мишель. Вадим отозвался из своего угла: — Разве только та, что иногда мир стоит ровно столько, сколько мелочи оказалось у вас в кармане. — Иногда, — тонко улыбнулся Мишель. — К тому же, — продолжал Вадим, — тут хорошо видна природа самого явления: истинное миротворчество всегда немного похоже на подкуп — ты просто предлагаешь людям нечто более… заманчивое, чем их желание выцарапать глаза ближнему. — Не всегда, — откликнулся Мишель. — Согласен, я поторопился, — задумчиво протянул Вадим. — Нередко мир — это всего лишь военный союз. — Бывает и так, — вновь коротко, но веско обронил Мишель всё с той же теплой, но ироничной улыбкой. — Мне понравилась ваша история, Михаил Дмитриевич, — сказал Вадим. — И, полагаю, вы тоже остались в выигрыше: «La Madonna vi benedica» — это высокий процент за горсть дукатов. — Ах, Вадим Антонович, вы во всем найдете выгоду, — фыркнула Лили, хотя в глазах ее читалось одобрение. — Ваша очередь, Володя. Что там на вашем клочке? Володя развернул бумажку, поднял брови и коротко рассмеялся: — О, мне достался сам Экклезиаст. «Во многой мудрости много печали»… О, да тут даже ниже приписано по-старославянски: «Во мнозе мудрости многа печаль: и приложивый разум приложит болезнь». — Истинная правда, — сказал Вадим. — Но, надеюсь, вы не станете нас окончательно расстраивать, Владимир Борисович? Я очень надеюсь на ваш жизнелюбивый нрав. — Напротив! — Володя уселся поудобнее на стуле. — История вышла презабавная, хоть и совершенно по Экклезиасту. Эта его истина открылась мне прошлым летом самым решительным образом. Я тогда возомнил себя великим знатоком лесного дела и взялся доказывать нашему лесничему, что он неправильно, не по науке, метит деревья под вырубку. Я притащил из библиотеки три тома немецких наставлений, вооружился чертежами и целую неделю изводил бедного старика «мудростью» и расчетами. В итоге, решив наглядно указать на его ошибки, я так углубился в созерцание сосен, что не заметил под ногами… барсучьей норы. — И что же? — улыбнулся Аверин. — Печаль была велика, господа! — воскликнул Володя. — Я угодил в эту нору так глубоко, что сам выбраться уже не мог: после дождя земля осела, скользила под ногами, ухватиться было не за что. Немецкие фолианты разлетелись в грязь, а я, вместо того чтобы реформировать лесное хозяйство, целый час ожидал, пока тот самый «немудрый» лесничий не вытащит меня из ямы. С тех пор я твердо знаю: как только начинаешь чувствовать себя слишком умным — жди, что жизнь подставит тебе барсучью нору. Это лишает спеси, но, право, как раз прибавляет жизнелюбия! Гостиная разразилась смехом. — И как после этого доверять немецкой учёности? — картинно всплеснула руками Лили. — Слишком она тяжела! — Наука редко приносит себя в жертву с такой наглядностью, — заметил Вадим. — Наконец-то эта история вышла за пределы семьи, — объявила Женни. — А ведь у нас дома с тех пор даже есть поговорка: если берешься за дело, проверь, нет ли где барсучьей норы. Смех вспыхнул снова. Даже Элен улыбалась, поглядывая на Володю, он тоже отвечал ей веселым, азартным взглядом, а Сашенька объявила, что теперь непременно будет опасаться всех барсучьих нор как нравоучительного символа. Павел тоже смеялся, живо вообразив эту историю. Всегда было что-то располагающее в способности Володи выставить себя на смех без всякого смущения — не удивительно, что он у всех вызывал симпатию. Следующей была Сашенька Краснопольская. — «Нет ничего нового под солнцем», — прочла она — Ах, снова Экклезиаст! И это точно написали вы, Михаил Дмитриевич, верно? — вдруг лукаво взглянула она на Мишеля. — Как вы догадались, Александра Васильевна? — с улыбкой спросил Черкасов. «Ну, Сашенька — и тут подсмотрела!» — едва сдержался от слишком понимающего взгляда на неё Павел. — На меня снизошло откровение, — с комичной важностью произнесла Сашенька. — Вот оно что! — воскликнул Мишель, и все снова засмеялись. — Берегитесь, Михаил Дмитриевич: как бы моя милая кузина не стала теперь отгадывать ваши мысли, — вмешалась Лили. — Боюсь, что это скучнейшее занятие, — сказал Мишель. — О, я так не думаю… — начала Лили, но тут вновь заговорил Вадим. — Что же ваша история, Александра Васильевна? — напомнил он. И насмешливо прибавил: — Надеюсь, в ней будет суровая дидактика. Сашенька кокетливо взмахнула ресницами: — О, непременно! Самая суровая! Не так давно у Лихтенштейнов я поняла, что Экклезиаст был абсолютно прав, хотя он, бедный, и не подозревал о существовании парижских модисток. — Неужели вы нашли древнюю мудрость в капризах моды, Александра Васильевна? — сказал Павел. — Прежде всего я нашла там… свою тетушку. Представьте: мадам…ну, оставим ее безымянной… явилась в свете в полосатом тюрбане, уверяя всех, что это — dernier cri только что из Тюильри. А точно такой же тюрбан изображен на портрете моей тетушки… Она, между прочим, была знакома с Карлом Брюлловым… И что же? А вот что! Тюрбан мадам, чью фамилию мы здесь не разглашаем, был и правда пошит совсем недавно, хоть и как две капли воды походил на тот, в котором моя тетка выезжала на бал сорок лет назад, еще при покойном императоре Александре. — Тут Сашенька сдвинула брови с самым философским видом: — И вот я смотрела на этот убор и думала: боже мой, и страсти человеческие, и фасоны — всё ходит по кругу! А суть их остается прежней: все тот же старый тюрбан на новый лад. Так что «нового» нет, господа. Есть только старое, которое вполне удачно играет его роль. И что самое обидное — даже в новейших модных журналах! — Браво, Александра Васильевна! — воскликнул Илья. — Вы играючи превратили библейскую печаль в остроумный анекдот. Право же, это готовая заметка в журнал! — Думал ли Экклезиаст, что станет подходящим эпиграфом к фельетону, — подхватил Вадим. Когда вновь наступила тишина, Элен вернулась к роли распорядительницы: — Ваша очередь, Павел Петрович. Аверин развернул листок. — «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше», — прочитал он негромко. Сашенька с любопытным блеском в глазах подалась вперед. В руках Элен ложечка звякнула о чашку, и Сашенька тут же украдкой, искоса посмотрела на нее. Павел провёл пальцем по краю листка. Кто это написал? Элен? Нет, почерк скорее мужской… «Где сокровище ваше…» Он взглянул на окно. Дождь не унимался. Струи стекали по стеклу, разбиваясь и сливаясь, и он смотрел на них, не слыша ни голосов вокруг, ни того, как скрипнула дверь. Павел заметил вошедшего лакея, лишь когда тот доложил: — Пожаловали господа Елагины. Из передней уже доносились голоса и быстрые шаги. — Как некстати приехали господа Елагины, — сказала Сашенька. — Я уже приготовилась слушать интересную историю. — Отчего же некстати, Александра Васильевна? Вы ведь не зря сегодня их вспоминали, — отозвался Павел. Сашенька притворно надулась, а потом засмеялась. Павел поднялся навстречу гостям, на ходу машинально складывая листок вдвое и пряча его в карман. За столом задвигались стулья. Мишель тоже встал, шагнул вперед, и на миг их руки соприкоснулись, когда они обходили угол стола. Короткое, случайное касание отозвалось неожиданно сильно. И стало досадно, что оно оказалось столь мимолетным, хотя иного, разумеется, быть не могло. — Мы ведь еще непременно вернемся к вашему фанту, Павел Петрович, — пообещала Сашенька, проходя мимо него к дверям. — Мне ужасно любопытно, какое сокровище вы собирались нам открыть. Павел лишь неопределенно улыбнулся в ответ. Вид у обоих братьев Елагиных был такой, словно гроза настигла их на самой середине дороги и они до последней минуты отчаянно надеялись ее обогнать. Светлые летние сюртуки потемнели на плечах и рукавах от сырости, щегольские сапоги были забрызганы грязью, а с полей широких шляп, которые они держали в руках, всё ещё стекали капли. — Вот что значит довериться Аркадию! — объявил Алексей, стягивая мокрые перчатки и раскланиваясь с дамами. — Если бы мы свернули к переправе раньше, как я настаивал, то успели бы до ливня. — Если бы мы свернули раньше, то не увидели бы, как молния расколола старую иву у ручья, а это было самое поэтическое зрелище за весь день, — ничуть не смутившись, возразил Аркадий. — Добрый день, господа! Простите наше внезапное вторжение. Нас застигли небесные силы и буквально внесли под ваш гостеприимный кров. — Небесные силы посылали нам тучку-вестницу, которую я заметил за полчаса до дождя, — сказал Алексей. — Но вид у нее был такой, будто она собирается пройти стороной. Именно так я истолковал ее намеки. — И ошибся. — Зато весело. Павел, прерывая этот привычный и стремящийся к бесконечности спор, позвал камердинера: — Егор! Проводи господ Елагиных в гостевые комнаты в левом крыле. И найди для них сухое платье. Вскоре подали обед, и вся компания перебралась в столовую. За столом разговоры сами собой перескакивали с утихшего было шквала на дорожные приключения Елагиных, оттуда — к воспоминаниям Мишеля об итальянских грозах в предгорьях Альп, затем — к псовой охоте и, наконец, к уездным новостям. После обеда затяжной дождь продолжал уныло и тихо шелестеть по листве сада, напрочь упразднив всякую надежду на прогулку. — Ну что ж, — вздохнул Аркадий, выглянув в окно. — Природа явно не желает нас выпускать. — Значит, мы найдем себе занятие, — сказал Аверин. — Мы уже играли в фанты, — сообщила Сашенька. — Только вы, господа Елагины, всё пропустили. — И что же нам теперь делать? — спросила Лили. — Продолжить, — предложил Илья. — Ах, нет, — возразила Лили. — Мы уже сбились с тона. И я, кажется, потеряла свой фант, не запомнив, что там было написано… Да и господа Елагины ничего не знают о прежних правилах, выйдет путаница. — Тогда нужны новые фанты, — объявил Аркадий. — Но такие, чтобы разом всем нашлось дело. — Какие же это, позвольте узнать? — поинтересовалась Элен. — Чтобы всем и разом? Аркадий задумался, но ненадолго: — Например, литературные. — Только не заставляйте меня сочинять стихи, — предупредил Володя. — Отчего же сразу стихи? Можно разыгрывать сцены. — Из романов? — насмешливо спросила Женни. — Лучше из пьес, — сказал Алексей. — Там хотя бы роли уже написаны. — Верно! — подхватил Аркадий. — Это будут театральные фанты. — Ну, это похоже на домашние спектакли… — почему-то разочаровалась Женни. — Нужны костюмы, декорации… — Похоже, но не совсем. И не нужны костюмы. Это и проще, и веселее, — заверил ее Аркадий. — Но как же? — Вот что я придумал. Прежде всего по жребию выберем название пьесы. Пишем названия из Шекспира, Мольера… — Расина, — отчего-то со смехом предложила Элен. — Ну, если угодно… — озадачился Аркадий, но тут же с решительно взмахнул рукой. — Словом, пишем названия, и один из нас вытянет записку с названием пьесы. Вот ее разыграем. — А до ужина поспеем ли? — усмехнулся Вадим. — Или ужин в антракте? — Нет-нет! — энергично запротестовал Аркадий. — Будет не так. Играем самые известные сцены. — Слава Богу, — сказала Женни. — Я уж испугалась, что придется вспоминать всю «Андромаху». Аркадий, увлеченный своей выдумкой, продолжал: — А коль слов точно не припомним, так по-своему. Чтобы не сбиваться, не останавливаться, но и из роли не выходить. — А роли-то как же распределять? — задумался Володя. — А ежели наша э-э…труппа не совсем подходит для действующих лиц случайно вобранной пьесы? — Непременно подходит! — воскликнул Аркадий. — А роли разберем снова по жребию. Всех перепишем, и вытянем каждый свою роль. И всем следует играть, что вытянули. — А ежели мне достанется Отелло? — кокетливо передернула плечами Лили. — Вот тогда вам, Елизавета Яковлевна, венецианского мавра и играть, — приговорил Вадим.— Верно я понял? — обернулся он к Аркадию. — Верно! Так куда веселее, — сказал Аркадий. Все разом зашумели, обговаривая, какие все же пьесы лучше выбрать. — Да какие угодно! — воскликнул наконец Алексей. — Пишем, что пожелаем. — Я уж точно знаю, что напишу, — сказал Вадим. — Что же? — с любопытством подступила к нему Сашенька. — The Comedy of Errors. Сашенька насупила брови: английского она не знала. — Комедия ошибок, — перевел Вадим, поглядывая на Елагиных. Те поняли и весело рассмеялись. Тут Элен, по больше части молчаливо наблюдавшая, возвысила голос: — Боюсь, что мы запутаемся, господа. Давайте сперва выберем три или четыре пьесы, не более. И отдельно разложим — вот, по этим вазочкам — их действующих лиц. Потом вытягиваем жребий, кому что достанется. А затем разыгрываем сцены. Так будет порядку больше. И вскоре все было готово: в одной шкатулке лежали четыре свернутые полоски бумаги с названиями пьес, а в четырех других — с именами их действующих лиц. — Кто начнёт? — спросила Элен. — Разумеется, Аркадий Иванович, — сказал Вадим. — Почему я? — Потому что это ваша затея. Под дружные возгласы протеста и поддержки Аркадий всё же подошёл к шкатулке, вытащил одну из бумажек и торжественно развернул её. — Господа и дамы, судьба распорядилась так, что нынче мы будем разыгрывать… — Он сделал многозначительную паузу. — «Ромео и Джульетту»! — О нет! — немедленно воскликнул Алексей. — О да! — возразила Сашенька. Элен тем временем выдвинула на середину стола хрустальную вазочку с разрезанными на четверо и свернутыми листками писчей бумаги. — Теперь идем по кругу. Павел Петрович, прошу вас. Аверин взглянул на Черкасова. Тот стоял подле окна, наблюдая за всеми со сдержанным интересом. Белого лепестка в его волосах уже не было видно. — Прошу вас, — повторила Элен, и Павел заметил радостный блеск в ее глазах — почти как в детстве. Павел вытащил листок, развернул. И прочитал: — Ромео Монтекки. По гостиной пробежал одобрительный шум. — Ах, как интересно! — Сашенька даже захлопала в ладоши. — Теперь мы знаем, кто Ромео! — А я уже играла Джульетту у графини Оболенской, — тихо, но так, чтобы все непременно услышали, сказала Лили. — И очень хорошо помню роль… — Елизавета Яковлевна, — невозмутимо сказала Элен, — вам стоит сперва дождаться собственного жребия. Не будем торопить события. — Она оглядела сидящих вокруг стола. — Идём по кругу. Кто следующий?
