Жаркое лето

      Аверин выехал из Озёрного на рассвете.       Три дня он не наведывался в Липки; гостей, впрочем, было кому занимать, и его желание отправиться в соседнее имение, чтобы увидеться с невестой тотчас после её приезда, никого не удивило. Но, хоть Антонина Марковна и с видимым удовольствием принимала на себя роль гостеприимной хозяйки, Павел понимал, что ей приходится нелегко: на её плечи легли заботы не только о своей родне, но и о Краснопольских, Измайловых и мадам Кроненберг. Павел был признателен ей за хлопоты и надеялся, что они с Дарьей Платоновной сумеют всё устроить так, чтобы несколько дней без него прошли в Липках размеренно, приятно и без скуки.       Едва усадьба Черкасовых скрылась за перелеском, Аверин пустил Грэя в галоп. Конь, словно только этого и ждал, охотно прибавил ходу, сперва горячась и порываясь скакать во весь опор, но вскоре, подчинившись твердой руке, перешел на ровную, размашистую рысь. Звенели уздечные кольца, мерный толчок седла и упор в стременах привычно отзывались в теле, и Павел наконец почувствовал себя спокойнее.       Над землёй стелился тонкий, невесомый туман, выбеливал поле, а дальние дубравы казались тёмно-синими, будто по горизонту разлили чернила. Солнце только-только поднялось, ещё не жгло, а лишь золотило мокрую от росы траву. Дорога вилась между хлебами. Рожь уже колосилась, и ветер, пробегая по ней, оставлял длинные мерцающие волны, словно колыхалось зелёное море. Пахло тёплой сыростью, дубовой смолой и чем-то неуловимо сладким — может быть, цветущим клевером у дороги.       Ветер был свеж, холодил виски, трепал ворот расстегнутого сюртука. Где-то высоко, в синеве, заливался жаворонок.       Всё вокруг было привычно, просто и ясно — и только на душе не было ни простоты, ни ясности. Он чувствовал себя переполненным, как сосуд, в который слишком долго лили вино: ещё капля — и хлынет через край. И обещание Вадиму заехать в Наумовку теперь казалось особенно кстати: после напряжения чувств хотелось заняться делом.       Аверин ехал в места, где не был десять лет, но думал не о проведенных там детстве и юности, не о подозрительных верховых.       Павел не видел Мишеля со вчерашнего чаепития — всего-то, — и уже ловил себя на том, что скучает: по прогулкам, по разговорам, которые теперь обрывались быстрее, чем начинались. Иногда казалось, что просто идти рядом — и того довольно. Но нет. Не довольно. Между ними как будто стояла невидимая запертая дверь, и Павел всё яснее понимал: ни ключа, ни условного знака ему никто не даст. Оставался один путь — открыть самому и принять, что будет дальше.       И ко всему теперь примешивалось новое — Аглая Загорская, с её дразнящей улыбкой и взглядом, от которого становилось тревожно.       «Она, несомненно, незаурядная особа. Очень ловка — и в том, чтобы нравиться, и в том, чтобы всё делать по-своему. И как они похожи — удивительно. Но почему он так сух с нею?» — Перед глазами вновь вставала давешняя сцена: поцелуй в щёку, тонкие пальцы Аглаи в тёмных волосах Мишеля и его сдержанное раздражение в ответ.       Павел поморщился при воспоминании: вслед недоумению вспыхнула ревность — горячо и болезненно. Своё воображение он давно отпустил на свободу и в мыслях позволял себе слишком многое, и не было там ни запретов, ни отказов. Зато в действительности ему перепадали крохи — и с каждым днём всё меньше. А кто-то другой мог легко и открыто — без спросу и церемоний — взять ту малую толику нежности, которая Павлу была недоступна.       Он невольно сжал поводья; тонкая лайка натянулась на пальцах, но Грэй лишь насторожил уши, не сбавляя хода.       Дорога пошла на подъём, на горизонте показались наумовские поля и тёмная линия старого леса. Павел взял повод короче.       Наумовка выплыла из-за поворота словно подбоченясь — крепкая, обжитая, выстроенная ещё при старых хозяевах. Теперь здесь всем заправляли Вадим с Ильёй, а замужние сёстры, Юлия и Маша, иногда гостили с мужьями и детьми, наполняя дом шумом, смехом и беготнёй.       Широкая подъездная аллея, обсаженная клёнами, была только-только подметена — две метлы ещё стояли, прислонённые к дереву. Рядом, на боковых дорожках, лежали кучки песка и веток: там, видно, начали что-то делать — да так и оставили.       Дом стоял на пригорке, и первое, что бросалось в глаза — новая ярко-красная крыша, блестевшая так, словно её закончили вчера. Черепица лежала ровно, будто под линейку; медные водостоки еще не успели позеленеть и отливали глянцем. А вот стены, казалось, как были десять лет назад белёсо-жёлтыми, местами облупившимися, так и остались до сих пор.       Но для Наумовки такое смешение роскоши и небрежной простоты всегда было в порядке вещей: она не рассчитывала на чужой взгляд и не заботилась о том, какое впечатление производит. Дорогие вещи носили без оглядки, простые — не стесняясь: алмазный перстень на руке легко соседствовал с опрятным, но изрядно поношенным сюртуком, в эмалевой золочёной чернильнице стояли ещё пригодные к письму огрызки перьев. В этом не было ни нарочитой бедности, ни показной роскоши — только привычка к тому, что нравится и служит. Здесь могли подать гречневую кашу на лучшем фарфоре, а редкую дорогую рыбу — на простой глиняной тарелке; к отменному цейлонскому чаю предлагали простые сухари, а к бланманже — берёзовый сок.       Павел вспомнил, как много лет назад у крыльца, под тенью навеса, стоял сам хозяин, Антон Ильич Наумов, в измятом полотняном пиджаке и тщательно отглаженной белоснежной сорочке. В руке он держал золотую табакерку — солнце играло на крышке, разбрасывая по ступеням слепящие зайчики. А на ногах у Антона Ильича были старые стоптанные туфли из мягкой кожи — когда-то, видимо, жёлтые, а теперь сероватые, с потрескавшимися носами и дырой по шву.       Павел ещё не успел спешиться, как на крыльце показалась долговязая фигура Вадима. Он вышел неторопливо, чуть сутулясь, и в этой его позе сквозило не то напускное равнодушие, не то недовольство человека, чей покой нарушили слишком рано. На нём был простой домашний архалук, наброшенный поверх сорочки из тонкого голландского полотна, а в опущенной руке — книга в сером переплёте. Палец Вадима был небрежно заложен между страницами, словно он прервал чтение ненадолго и намерен вернуться к нему при малейшей возможности.       Но разглядев, кто приехал, Вадим выпрямился, приосанился, улыбнулся — и приветливо, и с лёгкой насмешкой.       На балу в Липках они немало разговаривали, но Павел в Вадима не вглядывался. А сейчас возникло невольное сравнение: последний раз Павел был в Наумовке десять лет назад, и вспомнился вот так же встречавший гостей Вадим восемнадцатилетний — перед его отъездом на учёбу в университет.       Не сказать чтобы сильно изменился.       В двадцать восемь лет Вадим Наумов сохранил юношескую худобу, которая при его росте казалась избыточной. Он не был красавцем в привычном смысле: черты лица его были правильны, но резки, а взгляд из-под очков в тонкой серебряной оправе — холодноват и пытлив, будто он привычно искал в собеседнике скрытую фальшь. Такой взгляд у него был всегда: сейчас, правда, в нём добавилось иронии — более злой, чем снисходительной. Лоб прорезали две тонкие вертикальные морщины, губы, казалось, едва удерживали язвительную реплику, что придавало его лицу выражение насмешливого скепсиса.       Он прищурился, глядя на Павла сквозь солнечный блеск, снял очки, потёр глаза и переносицу, вернул очки на место — жест привычный, почти рассеянный — и усмехнулся краем губ.       — Ну наконец-то, — сказал он вместо приветствия. — Я уж начал думать, что теперь каждый твой шаг подчиняется строгому распорядку жениховских обязанностей. Ах, понимаю: гостить у Черкасовых — занятие изнурительное, не оставляющее времени для старых друзей. Я уж, грешным делом, подумал, что ты и дорогу-то к нам позабыл, хоть и обещал приехать.       — Что читаешь? — спросил Павел, не воздав должного колкости.       Вадим взвесил книгу на ладони, и его улыбка стала похожа на тонкое лезвие.       — Одного наивного американца… Мистера Эмерсона.       — В чём же наивность?       — Он утверждает, что общество — заговор против каждого из своих членов, потому что провозгласило главной добродетелью… conformity. — Вадим нахмурился, щёлкнул пальцами, подбирая русское слово: — То есть привычку соглашаться с тем, что «полагается». Или, по-нашему, благонамеренность. «The virtue in most request is conformity». А «self-reliance» — его противоположность: самостояние, опора на самого себя. Благородно, не правда ли? Но и недостижимо. Хотя любопытно: что выйдет, если все в какой-нибудь Утопии начнут жить своим умом?       — Все не начнут, — тоже с улыбкой ответил Павел.       — Я того же мнения, — кивнул Вадим. — Многие и своё желание от чужого не отличат, что уж говорить о попытке разыскать собственный ум. — Он взмахнул книжкой и повернулся к дверям. — Я сейчас распоряжусь, чтобы с нами в лес собрались двое-трое мужиков покрепче. А пока пойдём в дом.       Они вошли в прохладный полумрак сеней, где пахло извёсткой и немного — сдобным тестом. Вадим шёл впереди. В плохо освещённых сенях его высокая фигура в архалуке казалась почти призрачной.       Павел видел: Вадим доволен, что он не забыл уговор и приехал. Но гордость заставляла Наумова продолжать игру в холодную язвительность.       — Пойдём кофе пить, — бросил он через плечо. — У нас бразильский: вчера из Москвы привезли, обжарили накануне, смололи сегодня утром. Или ты теперь предпочитаешь только тот сорт, что подают у Черкасовых?       В этом вопросе было столько неприкрытой, почти мальчишеской обиды, что Павел едва не рассмеялся.       — Охотно выпью с тобой кофе, — с улыбкой в голосе произнёс он.       Они оказались в небольшой гостиной — чистой, светлой, с до блеска вымытыми окнами и со старым потёртым ковром на полу.       Слуга вошёл неслышно и поставил на столик поднос. Фарфор был разномастным, но старинным и дорогим. Отпустив человека взмахом руки, Вадим сам взялся за кофейник, и над столом тут же поплыл густой терпкий аромат. Звякнули тяжелые серебряные щипцы: Вадим придвинул их к краю сахарницы, наполненной колотым сахаром.       — Сливки? — спросил Вадим, уже протягивая руку к кувшинчику. — Как раньше? Или ты теперь пьёшь чёрный, без сахару — из петербургского лоска?       Павел взял щипцы, осторожно опустил кусок сахара в чашку.       — Со сливками, — сказал он. — Как раньше.       Вадим, закусив губу, словно сдерживая улыбку, взял свою чашку, и на мгновение в комнате стало тихо: слышно было только, как ложечка сухо стукнула о фарфор.       Слуга вернулся с круглым, ещё тёплым пирогом на фаянсовом блюде. Посыпать его сахарной пудрой не стали, и сквозь золотистую решётку теста виднелась густая тёмно-красная начинка. Вадим снова жестом отослал его и сам положил кусок пирога Аверину на тарелку.       — Ну, ешь. Пирог с первой лесной земляникой, — добавил он, и в голосе его послышалась странная гордость. — Девчонки вчера принесли с просеки, по самому солнцепёку собирали.       Павел попробовал. Аромат дикой ягоды, смешанный с запахом сливочного масла, напомнил детство — и в памяти сразу возник повар Авериных, недовольно ворчавший о земляничной начинке. Павел и сам не заметил, как произнёс вслух:       — Земляника горчит, если долго томить в печи.       Вадим дёрнул плечом:       — И что с того? В Наумовке, по крайней мере, всё настоящее — и сладость, и горечь.       Он повернулся, задел локтем книгу, оставленную на краю стола, но успел поймать томик — спас от падения «Self-Reliance» вместе с «Representative Men». Отложил на этажерку и, как бы между прочим, спросил у Аверина:       — Знаешь, что он пишет о дружбе? Что это самое прекрасное из человеческих заблуждений. Что бы мы ни искали в другом человеке, на деле находим собственную нужду. Как думаешь, правда?       Павел отставил чашку.       — Перестань, Вадим, — мягко сказал он. — Мы здесь одни. К чему этот маскарад?       — Где же тут маскарад? — развёл руками Вадим. — Я говорю как есть. Маскарад — это как раз по части Черкасовых. Мне любопытно другое: если бы у нас в лесу не завелись эти неизвестные господа, ты бы так скоро ко мне не приехал? Всё бы «потом» да «как-нибудь».       — Непременно бы заглянул раньше или позже, — ответил Павел. — Просто нынче повод нашёлся сам.       Вадим что-то хмыкнул себе под нос — но не сердито.       — Ну, что скажешь про пирог? — вдруг спросил он.       Пирог был очень вкусный.       Павел так и сказал:       — Прекрасный.       — Это не ваши суфле и профитроли, тут всё просто. Зато и подвоха никакого, — заявил Вадим. И добавил после короткой паузы, глядя прямо, внимательно: — Я рад тебя видеть, Павел.       Аверин замер от неожиданности, но тут же ответил совершенно то, что думал:       — Признаться, я сам рад видеть себя в Наумовке: даже не ожидал, что так скучаю по здешним местам и их обитателям.       Вадим откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди:       — Ого! И ведь похоже, что от души сказано — так ведь, граф Аверин?       Вадим сейчас выглядел так забавно в своей задиристости, что Павел рассмеялся. Но потом сказал серьёзно:       — Да, так и есть. — И вновь принялся за недоеденный кусок пирога.       Вадим наблюдал за ним, подперев голову рукой; в его внимании было что-то цепкое и точное — то самое, что Павел помнил с юности: Вадим может язвить сколько угодно, но мимо сути проходит редко.       И когда пауза затянулась, Вадим произнёс как бы между прочим:       — А ведь тебя, Павел, что-то гложет.       Аверин вскинул глаза, стараясь сохранить лицо непроницаемым:       — С чего ты взял?       — Вижу, — Вадим сухо улыбнулся. — Я ведь не первый год тебя знаю.       Павел помедлил, помешивая остывший кофе ложечкой. Что-то гложет — да, верно.       Но с кем об этом можно говорить? Ни с кем.       

***

             Они допивали по второй чашке кофе, когда послышались быстрые шаги и в дверях появился Илья. Он был ниже Вадима, коренастее, с открытым лицом и живыми внимательными глазами. Держался он куда проще, без привычки насмешничать и смотреть исподлобья, не любил долгих рассуждений, а всегда искал дела — или развлечения. Сейчас на нём был светлый льняной сюртук и запылённые сапоги, будто он только что вернулся с поля или из конюшни.       Он поздоровался с Авериным и обратился к Вадиму:       — Прибежал Тимошка, сказал, что ты звал меня.       — Да, звал. Помнишь, я говорил тебе о людях, замеченных возле нашего леса? Раз мы все в сборе, то поедем и поглядим, — ответил Вадим.       Через четверть часа они тронулись в путь: трое верхом и трое пеших с ружьями за плечами. Мужики шли молча, без расспросов; видно было, что дело для них привычное и не из приятных.       Они свернули с просёлочной дороги на лесную тропу.       Воздух здесь был густой и напоённый ароматами: сырой земли, древесной смолы, свежей зелени подлеска и терпкого холодящего запаха елей. Павел настороженно отмечал взглядом сломанные ветки, поваленные стволы, едва заметные тропы — привычка, выработанная ещё на службе, не отпускала.       Они ехали уже битый час. Лес гудел от насекомых, становилось жарче, зной пробивался даже сквозь плотную листву, и Вадим, то и дело поправляя очки, которые упрямо сползали на переносицу, выглядел скорее сердитым учителем на прогулке с гимназистами, чем грозным предводителем отряда.       — Ну и где твои разбойники, Павел? — со смехом спросил он, придерживая лошадь. — Пока что мы встретили только пару соек и одного глубоко несчастного ежа. Если он и замышлял нападение, то исключительно на гриб.       Павел усмехнулся, но не ответил.       Впереди внезапно остановились наумовские мужики. Один из них, Степан, поднял руку.       — Барин, тут вот… глядите!       Они свернули к старой вырубке. В тени густой лещины виднелась примятая трава и следы недавнего привала: пустая бутылка дорогого вина и стопка яичной скорлупы, сложенная у корня дерева. Рядом на земле лежала расстеленная газета; на её помятых страницах темнело пятно — то ли от пролитого вина, то ли от жирной закуски.       Чуть поодаль в траве рассыпались леденцы — яркие, липкие, с приставшими хвоинками. А рядом валялся истрёпанный букет садовых флоксов — нежно-розовых и лиловых, слегка изломанных и уже увядших, словно кто-то мял их в руках.       Илья спешился, наклонился, поднял букет, повертел.       — По-моему, его жевали, — сказал он с неподдельным недоумением.       Вадим тоже спрыгнул с седла, подошёл, окинул картину быстрым цепким взглядом.       — Скорее уж кого-то отхлестали им по физиономии, — заметил он. — «These violent delights have violent ends» — пробормотал он по-английски с той насмешливо-ленивой миной, с какой любил цитировать Шекспира. — Тайное свидание в лесу, буколический роман… но что-то не задалось…       — Может, даме не понравились леденцы? — Илья со смешком кивнул на рассыпанные и притоптанные лакомства.       Вадим скривился:       — Тут я на её стороне.       Илья наклонился к бутылке, осторожно поддел её носком сапога.       — Вино, между прочим, приличное. Не трактирное пойло.       Вадим тоже пригляделся, а за ним и Павел: бутылка была из тёмного стекла, с длинным горлышком, бордоской формы, тяжёлая, добротная. На дне ещё виднелся осадок, а пробка, валявшаяся рядом, имела слабый оттиск герба.       — Château Lafite, — тихо сказал Вадим, приподняв бровь. — Или, по крайней мере, бутылка от него. В пятьдесят пятом как раз возвели в ранги эти премье крю… Не думал я, что наш лес водит знакомство с «Le Procope»… Прелестно.       — Похоже, парочка не из простых, — задумчиво потёр лоб Илья. — Но эти леденцы, варёные яйца… Чудно́… А это что?       Он сорвал тонкую сухую ветку и ковырнул ею кучку леденцов. Наклонился, поднял что-то и показал всем. На затянутой в перчатку ладони Ильи лежала пуговица — стеклянная, гранёная, на свету отливавшая фальшивым блеском. С тыльной стороны к ней была приклеена полоска золочёной бумаги, чтобы создать вид дорогого сияния.       Вадим взял её, повертел в пальцах и брезгливо фыркнул:       — Типичный «парижский шик» из Охотного ряда. Видишь, Павел? Издалека — чистый бриллиант, а вблизи — простое стекло на клею. Так одеваются те, чей блеск куплен на сдачу от масла и зелени к барскому столу.       — Оторвана с мясом, — заметил Павел, указывая на крошечные обрывки ниток в ушке пуговицы.       Илья хохотнул:       — Либо кавалер утратил всякое терпение, либо перебрал лафиту.       — Отчего же либо-либо? Скорее и то и другое, — заключил Вадим.       Павел прогулялся влево и вправо, но ничего подозрительного не обнаружил — только в стороне, в траве, была свежая вмятина, будто там стояла лошадь на привязи. Вернувшись, он застал братьев Наумовых за разглядыванием газеты, которую Вадим брезгливо держал кончиками пальцев, будто дохлую мышь.       — А ты уверен, что это не обычные любовники? — спросил Илья. — Не нашли лучше места подалее от чужих глаз, кроме леса… Бывает!       Вадим небрежным встряхиванием развернул газету — и вдруг застыл с поднятой рукой. Глаза его сузились.       — Постой-ка… Это не «Московские ведомости» и не «Русский инвалид». Это же «Le Constitutionnel», от двенадцатого июня. Неделя как из Парижа. Кто-то получает её по подписке и тащит в подмосковный лес на пикник с леденцами, которые продают по копейке горсть, и бутылкой лафита за десять рублей — чтобы запить варёное яйцо. Если, учитывая букет и дамскую пуговицу, это любовники — то уж никак не обычные. Я…       Вадим собирался ещё что-то добавить, как вдруг из густых кустов малинника донёсся тяжёлый трескучий шорох. В лесной тишине он прозвучал как залп.       Мужики мгновенно наставили ружья, Илья взялся за эфес охотничьего ножа, а Павел выхватил пистолет. Две секунды ожидания — и из кустов, взметая листву и сосновые иголки, прямо под ноги Степану, стрелой вылетел серый комок.       Заяц!       Ошалевший от страха зверёк, перевернувшись в воздухе, едва не задел сапог мужика, взвизгнул по-кошачьи и, прижав уши, исчез в папоротниках так стремительно, что только верхушки травы качнулись.       Степан крякнул, выдохнул и размашисто перекрестился.       — Господи помилуй… чуть душу не вынул, косой бес!       Двое других опустили вскинутые было ружья.       Вадим, стоявший с газетой в вытянутой руке, успел её смять, обернувшись на шум, но теперь его глаза уже искрились весельем:       — С таким отрядом можно брать крепость, а не только выслеживать лесных бродяг.       Вопреки своей обычной брезгливости, он аккуратно сложил «Le Constitutionnel» и протянул её Степану:       — Заберём это. Положи в котомку. Газета с парижским штемпелем, оставленная на поляне, — вещь куда более подозрительная, чем свидание в лесу. Степан, и бутылку тоже возьми, только в тряпицу оберни, чтобы не звякала.       — Вот и не зря съездили, — добродушно подковырнул Илья. — Вернёмся домой с трофеями.       — Знаешь, что здесь самое забавное? — продолжил Вадим, когда они снова сели на коней. — Такую газету не купишь в лавке у моста. Её привозят в закрытых конвертах для узкого круга лиц. В Москве таких подписчиков едва ли наберётся сотня. И большинство из них — те, кто имеет дела с французскими банкирами.       — Думаешь, политические? — понизив голос, спросил Илья.       — Надеюсь, что нет. Что им делать в лесу? Проповедовать встречному лосю атеизм? Читать белкам и глухарям статьи Чернышевского? — Вадим переждал вспышку смеха собеседников и продолжил: — Да и «Le Constitutionnel» — это вам не «Le Siècle». Все вполне… благонамеренно, — добавил он, взглянув на Аверина. — Но и странно.       — Ну, всё же в Москве французские газеты не такая уж редкость, — настаивал Илья.       — Зато в нашем лесу их увидишь нечасто. — Вадим взмахнул рукой в сторону мятой травы: — Итак, что у нас есть: газета для ума, лафит для храбрости, леденцы для сладости и дама для… утешения. По-моему, мы ищем не банду, а передвижной парижский салон, который докочевал до нашего леса.       Они двинулись дальше, стараясь сохранять серьёзность, но и мужики посмеивались над напугавшим их зайцем, и Илья с Вадимом весело переглядывались. А у Аверина вдруг возникло тягостное предчувствие чего-то чуждого и опасного.       И Вадим тоже стал серьёзнее:       — Кто бы это ни был, у него странные привычки. Он читает французскую прессу, пьёт дорогое вино, но ест копеечные сласти. Приглашает даму в лес. Подозрительно. Даже дама, решившаяся на многое, не поедет в лес без причины. А ты, Павел, помнится, говорил, что из леса выезжал мужик разбойничьего вида?       — Я его плохо разглядел. Показался похожим на охотника или егеря.       — Проедемся ещё, — решил Вадим.       Они проехали с полверсты по узкой лесной дороге, где колеи от телег густо заросли высокой травой и цветущим иван-чаем. Потом лес стал суше, стволы выше, подлесок реже, и тропа как будто вылиняла: не видно было ни ягодников, ни грибных мест — только мох да редкие папоротники.       Вадим и Илья ехали плечом к плечу, перебрасываясь пустяковыми замечаниями и неторопливо оглядываясь по сторонам. Мужики шагали позади — берегли силы, переговаривались коротко и деловито. Где-то в стороне глухо и размеренно закуковала кукушка.       Павел лишь молча жевал травинку.       На очередном повороте Степан снова поднял руку.       — Вон там костёр палили…       В низине, у кривой сосны, трава была вытоптана, и виднелись очертания кострища. Место было выбрано умело: неглубокая лощина, прикрытая с двух сторон ельником, а с третьей — старым валежником. Даже в ветреную погоду дым отсюда не уходил далеко, а с дороги стоянку не разглядишь, даже если знать, куда смотреть.       Здесь явно задерживались дольше, чем на короткий привал. Трава была вытоптана широкими полукругами, а в двух местах земля продавлена глубоко и ровно — похоже, там лошади долго стояли на привязи, переминаясь с ноги на ногу. В кострище виднелись обугленные чурки берёзы и осины, сложенные шалашиком; зола была свежей, ещё серой.       Вадим спешился первым, привязал коня к осине и присел на корточки, морщась от жара, которым всё ещё тянуло от земли. Он взял сухую ветку и осторожно разгрёб пепел, поднимая лёгкое облачко пыли.       — Нет, тут не еду готовили, — сказал он, вытирая пот со лба. — Жгли постепенно, долго, чтобы дыму меньше. Даже угли спеклись в корку. Это не для котелка с похлёбкой.       Илья тоже наклонился, уперев ладони в колени.       Павел пригляделся к золе. Там виднелись мелкие сероватые капли, словно расплавленный металл стекал и тут же застывал в пепле.       — Видимо, здесь лили пули, — сказал Аверин. — Или дробь.       — С чего ты взял? — спросил Вадим.       — А вот — явно свинец.       — Ого, — пробормотал Илья. — Но точно ли пули?       — Очень похоже, — отозвался Павел. — Ну или плавили свинец для какой-нибудь починки… Это костёр не походный, а рабочий. Видите, как зола слежалась ровным слоем? Подкладывали дрова понемногу, чтобы жар держался долго, несмотря на духоту.       — Пули, значит. Хм, — задумчиво произнёс Вадим.       Он прошёлся вокруг, оглядывая лощину, и остановился у старой сосны на краю стоянки — толстой, с корой, нагретой солнцем. С другой стороны к сосне подошёл Степан и указал на ствол:       — Глядите, барин — дёгтем намазано.       Павел тоже подошёл к ним. На уровне плеча темнело пятно — густое, неровное, с потёками вниз, ещё липкое на ощупь. Запах дёгтя смешивался с сосновой смолой, усиливаясь от жары.       — Метка, — сказал Вадим, тронув кору. — Довольно высоко — чтобы видно было издали. — Помолчал и прибавил: — А может, смазывали ремни: в жару кожа дубеет, трескается.       — Мазать дёгтем упряжь — это уж от крайности, — сказал Илья.       — В лесу гусиного жиру с воском не добудешь, — хмуро откликнулся Вадим.       Павел тем временем прошёл дальше, к краю лощины, где начиналась узкая тропинка, уходящая вниз по склону в густой подлесок из орешника и молодых елей. Он нагнулся, чтобы не задеть ветки, и среди редкой травы увидел вмятины.       — Следы, — сказал он, отгоняя мошкару от лица.       Подошли Вадим с Ильёй и тоже пригляделись к поросшей травой глинистой тропинке.       В тени ещё держалась влага, и копыта отпечатались отчётливо, хотя края уже подсохли и потрескались от солнца. Лошадь шла шагом — подковы оставили ровные следы. И не одна: рядом виднелись отпечатки копыт второй лошади — чуть меньше, с подковами иного фасона.       Они втроём пошли по следу молча, ведя лошадей в поводу. Через несколько минут тропа вывела к развилке — старому перекрёстку лесных ходов, где земля была особенно изрыта: колеи во все стороны, следы сапог, уже припылённые, отпечатки подков разного размера.       Павел присел, внимательно вглядываясь, проводя пальцами по краю одного следа.       — Разошлись, — сказал он наконец. — Вот здесь следы ведут в разные стороны. — Он указал рукой налево и направо: — Один верховой — туда, к Озёрному. Подкова с зазубриной на левой задней. Второй — в сторону Романовки, по старой дороге к имению.       Илья тихо присвистнул:       — К Гордееву?       — В ту сторону больше некуда ехать, — сказал Павел, поднимаясь и вглядываясь вдаль.       — Так ведь у Гордеева, как известно всякому в уезде, который год стоят цыгане. А где табор — там и тёмные дела. Коней водят, гаданиями морочат, тащат всё, что без пригляду лежит. Может, это цыгане и были? — предположил Илья. — Пробираются в лес, чтобы подальше от глаз, и там уж и сбрую чинят, и пули отливают на всякий случай… Потом возвращаются в табор.       — Может, и цыгане, — вмешался Вадим. — Да только цыгане — не универсальное объяснение воровства и разбоя. Если бы каждый раз, когда в уезде пропадёт серебряная ложка или отольётся пуля, винить цыган, то беднягам давно бы места не хватило в острогах и на каторге.       — И следы подков разные, — добавил Аверин. — Одна — грубая ковка, деревенская, другая — похоже, фабричная. Цыгане бы подковали одинаково, у своего кузнеца. Да и костёр… не их манера.       Илья нахмурился, но уже без прежней уверенности:       — Ну не цыгане, так кто же? Беглые? Браконьеры?       — Может быть, и то и другое. Или ни то, ни другое… — размышлял Вадим. — Пирушка на полянке — это, похоже, чьи-то шалости с горничной. А здесь — дело посерьёзнее. Но писать рапорт исправнику рано. Нечего толком предъявить. Сперва сами разберёмся. Павел, ты ведь вскоре вновь будешь у Черкасовых? Так передай, что, мол, в их сторону из нашего леса кто-то ехал. Пусть сиятельные князья у себя под носом поглядят. И надо Гордеева предупредить. Я человека отправлю.       Вадим велел мужикам потушить костёр, чтобы ветер не раздул угли и, вытащив из кармана часы, объявил:       — Уже два часа пополудни. Будем возвращаться.       Вадим ещё раз огляделся, не упустил ли чего.       — Как бы то ни было, — сказал он, уже садясь в седло, — займусь я лесом всерьёз. Не нравится мне всё это. А ты, Павел, выезжая на дорогу мимо леса, смотри в оба. Как говорил Козьма Прутков: «Бди!»       

***

      Солнце клонилось к закату. Свет теперь не скользил поверх трав, как поутру, а густел, наливался золотом, обволакивая верхушки деревьев и стекая по стволам длинными тёплыми бликами. Воздух стал мягче, дневная пыль осела, и дорога, казавшаяся на рассвете бесконечной, теперь сама мягко ложилась под копыта.       Грэй шёл размеренным шагом, низко опустив голову и пофыркивая. Павел не торопил его: после долгого дня, леса и тревожных догадок ему и самому не хотелось спешить. Но вот конь привычно свернул с тракта и пошел по аллее, где вековые липы смыкались над головой, образуя прохладный зеленый туннель. Сквозь частокол стволов мелькали флигели и белели стены оранжерей. Дом открылся внезапно — светлый, величественный в своей простоте, со строгим портиком, который в лучах заката казался отлитым из розового мрамора. Серо-зеленая крыша, потемневшая от времени и дождей, мягко поблескивала, а из высокой трубы над кухонным флигелем тянулся к небу тонкий, почти прозрачный дымок.       Аверин испытал странное чувство. Это была не радость возвращения, а обретение опоры и равновесия: здесь всё было устроено спокойно и прочно — и потому казалось надёжным.       Во дворе было оживлённо. Сквозь открытые окна доносились звуки фортепьяно, голоса и смех; на крыльце мелькнули светлые дамские платья, лакей в белых перчатках пересёк двор с подносом. Эта обыденная обдавала теплом — но и требовала забот и участия.       Он передал поводья конюху, коротко велел напоить и хорошенько почистить Грэя и поднялся по ступеням. На чьи-то вопросы о дороге ответил на ходу. Завтра утром он увидится и с тётушкой, и с Дарьей Платоновной, и со всеми гостями — а сегодня он искал уединения.       У себя Павел поскорее снял запылённый дорожный сюртук, велел Егору принести воды — и вдруг понял, что устал не телом, а той напряжённой бдительностью, которой требовала вся эта отлучка. И в Озёрном, и в Наумовке, и в лесу ему приходилось постоянно держать себя в руках, не позволяя лицу и голосу выдать то, что творилось внутри.       Сад за окном темнел, но ещё белели дорожки и смутно проступал купол беседки под старой липой. В глубине парка щёлкнул соловей — неровно, будто пробуя голос. В голове крутились картины завтрака с Вадимом и лесных находок, но мысли уже привычно повернули к Мишелю. К его обещанию приехать в Липки.       Аверину мучительно хотелось понять: сколько в том согласии было простой светской учтивости, а сколько — искреннего желания вновь оказаться здесь? Мишель не мог не почувствовать, что приглашение было личным, отдельным от всех прочих Черкасовых — даже от Полины. Павел не переступил границ приличия, и всё же позволил себе в тоне и во взгляде гораздо больше жара, чем прежде. Или это теперь лишь мерещилось ему самому — во внезапном наваждении, лишившем его и хладнокровия, и той ясности, которой он всегда гордился?       То ему казалось, что Мишель уже всё понял — и от этой мысли захватывало дух, а в груди теснилась опасная, жгучая радость. То он вновь полагался на свое умение держаться, не выдавая ни трепета, ни волнения, и убеждал себя: нет, всё скрыто, никто ничего не заметил.       А потом вспоминался лес: лафит, французская газета, пуговица-обманка; дёготь на сосне, свинец в золе, следы, разошедшиеся на развилке. И слова Вадима: «Тебя что-то гложет». Всё это разом возвращало его к действительности и отрезвляло, как холодная вода.       Этот день заставил думать уже не о чувствах — здесь он не лукавил перед собой: всё было слишком очевидно, — а о том, как теперь быть дальше.       «И месяца не прошло, как я выехал из Петербурга… — думал он. — А всё совершенно переменилось…»       Он мысленно вернулся в те дни, когда только собирался в Липки, строил планы поездки в Италию с Полиной — спокойные, разумные планы, в которых не было ни тени сомнения.       Вспомнился Сабуров и его упорное, почти болезненное желание во что бы то ни стало жениться на княжне Черкасовой.       Павел горько и снисходительно усмехнулся, даже не зная, кому адресована эта улыбка: Сабурову ли, себе ли прежнему.       «Если бы он не приехал сюда из Рима в начале лета…»       Мысль — не встретить сейчас Мишеля, а познакомиться с ним позже, мельком, на свадьбе, или ещё позже, или вовсе никогда — показалась такой безнадёжной и нестерпимой, что Павел зажмурился.       — Нет! — вырвалось у него вслух.       — Не прикажете? — раздался рядом голос Егора.       Аверин вздрогнул и только теперь заметил камердинера у стола — с пустым подносом в руках.       — Что ты спрашивал?       — Прикажете ли, Павел Петрович, чаю подать? Или ужинать будете?       Павел провёл рукой по лбу и медленно выдохнул.       — Чаю. Да… чаю будет довольно.       Егор изобразил привычный поклон, но, уже поворачиваясь к двери, бросил на хозяина быстрый, почти встревоженный взгляд.

***

      Утром Аверин не мог отделаться от ощущения, что вернулся не после трёхдневного визита к Черкасовым, а из дальнего похода: слишком много новых впечатлений ещё не улеглось.       В восьмом часу, когда у Прозоровских, Измайловых и Краснопольских пока было тихо, а Элен он увидел лишь мельком в окне второго этажа, Павел заглянул во флигель к Дарье Платоновне. Он знал, что она встаёт рано, и не ошибся. Дарья Платоновна сидела за маленьким круглым столом у окна, а напротив неё — Антонина Марковна. Обе пили кофе из старых фарфоровых чашек с вензелями и геральдической короной — и над чем-то негромко, но от души смеялись.       — Павлуша, ты? — Антонина Марковна даже вскочила из-за стола, и её глаза блеснули и радостью, и странным сомнением. — Мне сказали, что ты воротился, а я и не поверила даже!..       Он тоже посмотрел на неё. Вопреки лёгкому, почти игривому тону, тётушкин взгляд был испытывающим и настороженным, словно она вмиг почуяла в племяннике нечто непривычное.       Аверин поклонился обеим дамам.       — Доброе утро, тётушка. Доброе утро, Дарья Платоновна.       Тётушка подошла его обнять, Дарья Платоновна поприветствовала кивком и тёплой улыбкой.       «Она всё та же, — отметил про себя Павел. — Похоже, ничем не расстроена; напротив, кажется спокойной и весёлой. Стало быть, тот разговор со Степаном Захаровичем её не огорчил…»       — Что же тут невероятного? — продолжил начатый тётушкой разговор Аверин, стараясь держаться непринуждённо и попасть в весёлый тон, царивший тут до его прихода.       — Я уж гадала, как станем принимать Черкасовых, всё ждала от тебя нарочного…       — Нынче им не до визитов. Дмитрий Фёдорович вернулся в Москву, у него служба, а Анну Львовну проездом навестила сестра Марья Львовна с дочерью. Вот я и оставил этот дамский кружок, чтобы не мешать их семейным разговорам.       Об Аглае Фёдоровне Павел не упомянул — сам не зная почему; имя просто не шло с языка.       Тётушка вновь посмотрела на него с невысказанным вопросом, но лишь согласно склонила голову:       — Ах, вон что… Стало быть, пока князей Черкасовых к нам не ждём…       — Павел Петрович, прошу вас, — Дарья Платоновна указала на свободный стул. — Вы как раз вовремя: кофе ещё не остыл.       — Благодарю вас, Дарья Платоновна.       — Как здоровье Анны Львовны? — спросила Антонина Марковна, когда Павел взялся за чашку. — Полагаю, и Полина Дмитриевна в добром здравии?       — Все здоровы, тётушка, — ответил Павел. — Кланяются вам.       — Благодарствую, — сказала Антонина Марковна. И переглянулась с Дарьей Платоновной.       К завтраку в саду собралось меньше гостей — уже уехали Елагины, которых Павел успел проводить, и Мелецкие. Зато оставшееся общество успело сдружиться, и за столом царили приятная лёгкость и оживление.       — Мы играли в шарады, — сходу сообщила Аверину Сашенька Краснопольская. — Ах, как Жорж изобразил Наполеона: и слоги, и целое слово! Ужасно жаль, что вас не было с нами!       Павел лишь улыбнулся в ответ.       Володя заметно ухаживал за Элен — но строго в рамках приличий, по крайней мере на людях. Павел был этому рад: теперь ему можно было меньше занимать её.       А вот Женни его встревожила. С ней пытался заговаривать Жорж Измайлов, она отвечала коротко, избегала общества Лили и Сашеньки, а с Павлом поздоровалась так машинально, что он ещё до завтрака разыскал её, чтобы поговорить без помех.       Женни сидела на той самой качели, где они разговаривали в памятный вечер отчаянного бегства из мастерской и из Озёрного.       Павел остановился рядом. Женни искоса взглянула на него.       — Садись, — сказала она, отодвигаясь и отворачиваясь. — Посиди со мной. Только ничего не спрашивай.       Павел уселся, но упёрся ногой в землю, не позволяя качелям сдвинуться. Женни, ощутив сопротивление, оглянулась. Павел поймал её хмурый взгляд.       — Дай мне немного времени, — сказала она. — И я выйду к гостям как ни в чём не бывало.       — Женни, что случилось?       Она дёрнула плечом:       — Что со мной может случиться… Только то, что и всегда.       — Женни…       — Что, Поль?       — Конечно же, ты можешь промолчать. Я ничего не требую. Но… может быть, я могу тебе помочь?       — Помочь? Мне? — махнула она рукой. И вдруг на секунду порывисто и неловко обняла его, коснулась лбом плеча — и тут же отпрянула. — Разве ты можешь помешать маман выдать меня замуж, и чем скорее, тем лучше? И ведь надо же, чтобы он нашёлся сейчас!..       — Кто нашёлся, Женни? — тихо спросил Павел.       — Некий Василий Осипович Лутовинов. Уж я так была рада, что Дьячков, которого мне прочили, недавно женился. А тут этот Лутовинов! Написал одно письмо, потом другое… Уж не знаю, что там, в этих письмах, но маман мне вчера заявила: вот прекрасный жених для тебя! Лучше и быть не может!       Павел слышал о Лутовиновых из Тульской губернии. Из тех ли? Но дело было не в этом, конечно.       — Но это ведь пока разговоры, Женни? — осторожно уточнил он.       — Маман настроена очень решительно. А папа… ну ты же знаешь: что касается замужества дочерей, тут он ей перечить не станет. Если бы Володьку вздумали женить вот так — он бы вступился! А я… — И она снова махнула рукой с какой-то обречённой безнадёжностью.       — Но, Женни… — Павел даже хлопнул ладонью по сиденью качели. — Тебе ведь и восемнадцати нет. Что за горячка?       Женни тяжело вздохнула, скручивая ленту шляпки:       — В этом году начнут вывозить Натали: ей уже сравнялось шестнадцать.       Павел помолчал, потом спросил, понизив голос:       — Что это за человек, Женни?       Она пожала плечами.       — Он был в прошлом году по делам в Калуге, заезжал к нам на обед… какой-то родственник подруги маман. Я его плохо помню — видела мельком. Ему лет сорок… Что мне делать, Поль? Помнишь, мы договорились: ты мне не скажешь пустых слов… не обманешь меня.       Аверин задумался. Женни не торопила — ждала.       — Вот что, Женни, — сказал он наконец. — Ты возьми время на раздумье. Ведь он не делал тебе предложения?       — Нет. Но маман…       — Он уже немолод. Он вдовец?       — Кажется, нет…       — Кажется! — искренне возмутился Павел. — Да ты, выходит, ничего о нём не знаешь, а у вас уж речь о свадьбе!       — Это маман хлопочет. А я замуж вовсе не тороплюсь. Тем более за человека на двадцать три года старше! Но маман…       Павел вдруг так проникся этой историей — словно его самого спроваживали к венцу с незнакомой, неизвестно откуда взявшейся дамой. Нет, с ним бы такой фокус не вышел.       Он помолчал, стараясь обуздать вспышку негодования.       — Вот что, Женни, — сказал он наконец. — Ты возьми время на раздумье. Твоя матушка, конечно, желает тебе добра — как она его понимает. Обвинять её в этом нелепо. Но ты вправе знать, за кого тебя собираются выдать, и вправе на время для раздумья. Стой на том, что должна хорошо подумать. И самое важное: впереди сезон. Почему бы вам не выезжать вместе с Натали? К чему такая спешка?       — Ах, ты знаешь к чему, — тихо, с горечью проговорила Женни. — Балы и выезды требуют расходов…       «Этому легко помочь», — едва не сказал Павел, но вовремя прикусил язык: она приняла бы это за снисходительную милость и отказалась прежде, чем он успел договорить.       — Разумеется, — спокойно согласился он. — Но не таких уж непомерных. Я поговорю с дядей… Вот увидишь: всё устроится.       Женни взглянула на него с каким-то нежным недоверием — и вдруг схватила за руку, сжала сильно, серьёзно:       — Поль! Ты говорил, что вы после свадьбы поедете в Италию… Возьми меня с собой! Я не буду вам помехой, тебе и Полине Дмитриевне… — В её глазах блеснули слёзы, которых она, похоже, и сама не ожидала.       Павел успокаивающе погладил её пальцы:       — Женни, тут я пока ничего не могу обещать. Но как только тебя вздумают выдавать замуж без твоего желания — иди сразу ко мне.       Женни улыбнулась сквозь слёзы:       — Поль, а ты уговоришь маман, чтобы я ещё побыла в Липках? Иначе как я сразу приду к тебе, узнав о новом женихе, которому давно за пятьдесят?       — Хорошо, — пообещал Павел. — Уговорю.       А теперь за завтраком Женни хоть и держалась как самая благовоспитанная девица, Павел видел: она собирает силы и уступать не собирается.       

***

             Измайловы собрались сегодня уезжать. У крыльца стояли уложенные чемоданы — кожаные, с медными уголками; рядом лежали свёрнутые вдвое пледы и широкие дорожные плащи.       Анета вышла к завтраку в нарочито приподнятом настроении. Павел пригляделся к ней — она как будто тоже была неспокойна, как и Женни, но по-иному. И оттого казалась ещё живее и свободнее, чем обычно.       — Nous partons donc… — сказала она, устраиваясь на стул рядом с братом. — Quelle tristesse… et quelle joie!       — Ah, comme je vous comprends! — немедленно откликнулась Амалия Адамовна. — Que souvent nous désirons tout à la fois partir et demeurer! — но взглянула она при этом не на Анету, а на Жоржа, и затем перевела взгляд на свою дочь. Лили мило улыбнулась.       Сашенька же, наоборот, оживилась, как ребёнок при слове «ярмарка».       — Ах, вы уезжаете! — с притворной меланхолией воскликнула она. — Это не только печально — это несправедливо!       — Несправедливо — это когда мороженое растаяло прежде, чем удалось его попробовать, — с ослепительной улыбкой ответила Анета.       Павел понял, что за время его отсутствия тут разыгралась знакомая шахматная партия: Лили и Сашенька вступили в борьбу за внимание Жоржа Измайлова — и, как всегда, не из чувства, а из соперничества. Похоже, Сашенька осталась на вторых ролях и предпочитала завершить спектакль до своего окончательного поражения. А Анета, как и фортуна, была на стороне Лили.       Лили, однако, подхватила разговор и сказала, кокетливо надув губки:       — Нет, всё равно это решительно несправедливо: как только становится весело, тотчас кто-то принимается уезжать. Я протестую! Я буду скучать.       Анета тонко улыбнулась:       — Mesdames, ne soyons pas si sévères envers la séparation: les uns en emportent de charmants souvenirs, les autres s’ennuient avec tout autant de charme — et l’un comme l’autre se pratique avec goût.       К ней тут же повернулась Амалия Адамовна:       — Ah, ma chère Anete, jakże to prawidłowe! Вы всегда отличаетесь cet esprit vif. В нашем роду zawsze говорили: «Les véritables liens ne se brisent pas, même à distance!» Czyż nie tak? Я всегда считала, что долгое ожидание лишь обостряет радость встречи. Это le prix de l’attente. Истинное чувство всегда знает, как czekać с достоинством! Ведь не зря на гербе моих предков начертано: «Honor ante omnia».       — О, да, — сухо уронила Анета.       — Говорят, покорность судьбе украшает, — невинным тоном изрекла вдруг Сашенька. Это была явная шпилька, но Павел не уловил, в кого она метила.       Анета коротко рассмеялась:       — Alexandrine, vous savez y faire en matière d’embellissements! Покорность судьбе украшает точно так же, как старая брошь украшает старую шляпку.

***

      После завтрака Павел хотел поговорить с Володей — ведь тот тоже собирался уезжать через два-три дня, — но едва он поднялся из-за стола, его окликнула Анета.       Она протянула ему руку в кружевной перчатке:       — Paul, puis-je compter sur vous pour que toute votre attention m’appartienne avant notre départ?       И они отправились гулять по липовой аллее. Сперва говорили о том, как много нынче стрекоз и бабочек-бархатниц, и о том, что теперь самое время ехать на воды, куда и направляются Измайловы, и о прочем подобном. Потом несколько шагов они прошли молча.       — Vous étiez à Oziornoïe ces jours-ci, — сказала Анета как бы между прочим.       — Oui.       — Le séjour a été agréable?       — Très.       — Et… Mikhaïl Dmitrievitch… y était-il? — вопрос был задан холодно, почти небрежно.       — Oui, — ответил Аверин после краткой паузы. — Il y était.       Анета кивнула, словно убедившись в чём-то заранее известном.       Они свернули в боковую аллею — теперь их никто не мог видеть издали.       — Paul… — сказала она снова и, не меняя тона, вдруг перешла на русский: — Поль… можно вас попросить об одной услуге?       — Конечно.       Она усмехнулась — и в этой усмешке было больше смущения, чем иронии.       — Я хотела бы передать письмо Михаилу Дмитриевичу. Через вас. Это возможно?       Павел посмотрел на неё внимательно, но без тени насмешки или любопытства.       — Я хорошо вас знаю, Анета, знаю, что вы благоразумны — и потому передам, — сказал он.       Она вздрогнула.       — О да… благоразумна… — И быстро добавила: — Я скажу вам, что в письме. Там только мой парижский адрес и несколько пустяков. Ничего такого, что могло бы хоть кого-то скомпрометировать. Вы ведь передадите?       Павел сейчас ничего не чувствовал — кроме странной, тихой сосредоточенности.       — Да, Анета.       Она решительно вынула из кармана узкий конверт, но вдруг остановилась и убрала его обратно.       — Простите… не сейчас.       — Как вам будет угодно, — отозвался Павел.       Через несколько шагов она остановилась снова.       — Нет, — сказала она тихо и протянула письмо. — Всё-таки возьмите.       Он молча положил конверт в карман.       В таком же молчании они вернулись к дому.       Элен не искала специально общества Аверина, но стоило им оказаться рядом, как она заговорила с ним так, словно они лишь на минуту прервались и теперь продолжали беседу, начатую несколько дней назад.       — А я наслышана об Озёрном, — сказала она, прикрывая лицо зонтиком от солнца. — Говорят, там почти дворец.       — Это недалеко от истины, — подтвердил Павел.       — И великолепный регулярный парк, по французскому образцу.       Этот парк Аверин вспоминал с внутренним содроганием, но ответил уклончиво:       — Да. По французскому образцу.       Элен взглянула ему прямо в лицо:       — Что-то ты невесел, друг мой.       Павел не мог припомнить, чтобы Элен когда-нибудь говорила с ним так: и чуть свысока, словно старшая, и вместе с тем с подлинным участием.       «Неужели это так заметно? Не может быть», — даже нахмурился Павел, и этим, кажется, лишь подтвердил её наблюдение.       — Наружная весёлость — чаще всего игра, — ответил Павел. — Разве нет?       — Скорее всего, ты прав, — задумчиво откликнулась Элен. — Должна тебе признаться, что впервые за этот трудный год я именно здесь, у тебя в гостях, почувствовала себя почти…спокойно. И немало смеялась — меня так мило развлекал Владимир Борисович… И было много музыки и разных игр. Я словно опять почувствовала себя юной и способной к веселью…       — Я очень рад этому, Элен, — искренне сказал Павел.       — Твоя невеста сейчас, конечно же, необычайно хороша, — продолжала Элен, улыбаясь и отводя взгляд. — Восемнадцать лет — прелестный возраст… всё ещё так свежо и ново. А скажи — что её брат? Чем он занят?       Павел не сделал ни малейшей паузы, но ответил неопределённо и с тёплой иронией, удерживая готовое и тут прорваться восхищение:       — У него множество разнообразных занятий.       Элен оглянулась на Павла с лёгким недоверием, но сказала иное:       — Я сожалею, что наговорила тебе о нём столько досужих толков. Мне он, признаться, очень понравился.       — Чем же? — не сдержался Павел.       — Он прекрасный собеседник, — уклончиво ответила Элен. — Он ещё будет здесь?       «Надеюсь», — подумал Павел, но вслух произнёс:       — Возможно.

***

      После обеда Измайловы оделись по-дорожному, но ещё не садились в экипаж: беседовали то с Антониной Марковной и Прозоровскими, то с семействами Краснопольских, обмениваясь шутками, пожеланиями и адресами. Антонина Марковна с Дарьей Платоновной передавали им в дорогу корзины — с пирогами, сыром, вином, с холодной телятиной и миндальным печеньем.       Со стороны главной аллеи внезапно послышался стук копыт — и все немедленно обернулись. Анета остановилась на ступенях крыльца, заглядевшись вдаль.       У Павла глухо стукнуло и подскочило сердце, но он тотчас узнал всадника: это был Ефим, которого он утром отправил к почтовой станции — привезти свежих газет.       Ефим соскочил с коня и, не теряя времени, вынул из седельной сумки плотный свёрток, перевязанный бечёвкой.       — Привёз, Павел Петрович, — сказал он, подавая пакет. — «Московский вестник», «Северную пчелу»… и ещё тот немецкий журнал для Дарьи Платоновны, как велено.       Дарья Платоновна забрала журнал, передала газеты Борису Николаевичу, а Антонина Марковна всё расспрашивала Ефима, нет ли писем.       Измайловы наконец заняли места в экипаже. Он тронулся с места — лошади переступили, заскрипели рессоры, и лакей, помогавший взбираться по ступеням кареты, торопливо шагнул в сторону. И тут Анета распахнула дверцу — рывком, почти сердито, — и выскочила на землю, в пыль и солнечный блеск.       — Поль… верните мне его, — сказала она строго, не улыбаясь.       Павел на секунду замешкался, но, конечно, понял, о чём речь: вынул из кармана конверт и молча подал ей.       Она взяла — быстро, как будто боялась передумать ещё раз, — и сама вскочила на ступеньку, захлопнув дверцу.       Павел увидел её в окошко кареты: она сидела выпрямившись и прижимала к губам сложенную бумагу, но выглядела спокойной и застывшей, как статуя.       

***

             Утром Павел с Володей ушли на реку.       Вода после ночи была прозрачная, с быстрым течением у середины и тёплыми тихими заводями у берега. Чтобы не задерживаться к завтраку, купались недолго — без шума и озорства: несколько заплывов, холод в груди, резкое, почти сладкое ощущение силы и ясности.       Возвращались по росистой траве, босиком, не спеша. Солнце уже поднялось, но от реки тянуло свежестью. У каждого нашлось бы что-то важное для разговора, но они словно молча условились: пока что говорим о пустяках. О том, что скоро созреет малина, о лошадях, о том, где нынче лучше ловится рыба.       У самой усадьбы навстречу им выбежала Стеша.       — Павел Петрович! — сказала она сбивчиво, запыхавшись. — Приехал барин! Из Озёрного… тот самый…       Павел даже не сразу понял, что услышал, и лишь покачал головой, словно боялся поверить.       — Кто приехал? — переспросил он, чувствуя, как мгновенно исчезает утренняя безмятежность.       Стеша замялась, видимо сообразив, что не доложила как следует.       И тут из-за кустов сирени на дорожку вышла Сашенька — в нарядном шёлковом платье, в кружевной накидке, с жемчужным гребнем в волосах. Она взглянула на Павла, чуть приподняла подбородок — и сказала медленно, с особенной, почти торжественной загадочностью:       — Пока вы ходили на речку, приехал Михаил Дмитриевич.