Возлюби ближнего своего, как самого себя

А можно простого присутствия, Где будем навеки мы связаны. На грани ночного безумия Останемся мы безнаказанны.

Хёнджин под пристальным наблюдением Чанбина был провожен до вокзала и посажен на своё место в поезде. Спустя три часа, которые он провёл за написанием стихотворений, парень оказался дома. Не разбирая сумки, он берёт свой блокнот и направляется в кабинет к отцу. Стучит три раза и входит. Мужчина удивлённо откладывает бумаги и встаёт, широко улыбаясь. — Джинни, дорогой, не думали, что увидим тебя в этом семестре. Хёнджин кладёт блокнот на массивный деревянный стол и проходит к отцу, крепко обнимая. Парень облегчённо выдыхает, когда чужие руки сильнее прижимают к себе. Он дома. Отец отстраняется, поддерживая Хвана за плечи. Осматривает, до сих пор улыбаясь. Словно они не виделись полгода или даже год. Он отпускает сына и указывает на диван. Хёнджин кивает, присаживаясь на мягкую поверхность. Он осматривает кабинет, словно видит его первый раз. Стены обтянуты темным деревом с высокими полированными панелями, украшенными золотыми резными узорами. Вдоль стен расставлены высокие полированные шкафы, в которых хранятся ценные книги и архивные документы. На полу расстилается толстый персидский ковер. В кабинете горит лишь настольная лампа, шторы из чёрного бархата плотно закрыты, а ароматические свечи с интенсивными нотами ванили, розы и древесины кедра успокаивают. — Рассказывай, как твои дела? Соджин садится в высокое кожаное кресло и складывает руки на столе, сцепляя пальцы в замок. Улыбка ни на секунду не сходит с его лица. Хёнджину дышится легче от этого. — Всё как обычно, пап. Универ, общага, работа. Подписали три новых контракта. Думает о том, чтобы переделать обложку для журнала и назначить нового цветокорректора. — Может, в твоей жизни появилась четвёртая составляющая? — Он кивает на блокнот, что лежит на краю стола. Хёнджин закусывает губу и, пытаясь не показывать смущённой улыбки, опускает голову. Медленно встаёт, потирает нос и подходит к краю, забирая блокнот. Делает пару шагов и отдаёт его отцу. Тот с интересом забирает книжку и начинает её листать только тогда, когда видит неуверенный кивок сына. Хван переминается с ноги на ногу, пытаясь понять эмоции. Мужчина не спеша переворачивает страницы. Заостряет внимание на датах и времени. Через пару минут он, не закрывая блокнот, поднимает голову и встречается взглядом с Хваном. — И кто он? — Открой предпоследнюю страницу. Его уголки губ приподнимаются, а пальцы медленно проходятся по шершавой странице. — Ты не представляешь то, насколько я рад. — Только не делай вид, что всё нормально. Даже мне самому понадобилось время, чтобы это принять. В углу кабинета массивный деревянный камин с высокими золочеными пилястрами издаёт треск, заставляя вздрогнуть. Соджин закрывает блокнот, продолжая смотреть на чёрную обложку, в середине которой белым маркером нарисована бабочка. — Знаешь, — он откидывается на спинку кресла, не отрывая взгляда, — мы с твоей мамой много и долго разговаривали, оставив эти разговоры всё равно незаконченными. И всё-таки можно сказать, что пришли к одному выводу. Мы и так, в собственную выгоду, отправили тебя учиться в этот университет, хотя сначала я думал, что тебе там будет лучше, так как ты поэт и совмещать приятное с полезным - это многого стоит. Но я понял, что это не так. Хёнджин опирается ладонями в стол, немного наклоняясь. Они с отцом конечно могут обсуждать многое, но на такие темы никогда не говорили. Удивляет и то, что даже мама приняла в такой ситуации участие. Звучит, как начало чего-то нового, но только не в их семье. — После разговор зашёл о твоих временных отношениях тире, как сказала Ёнми, увлечениях. Она утверждала то, что ты должен найти девушку равную тебе по статусу, ведь то, с чем, в моей формулировке, кем, ты нас знакомишь, никак не вписывается в рамки правильного, и я задумался о том, что мы переходим границу. Мы контролирует твою жизнь и порой не с позиции родителя. — К сожалению. — Я решил и пытаюсь донести это до твоей матери, что именно эмоциональную, чувственную сторону мы должны оставить без контроля, ведь это не нам жить с тем, кого выберешь ты, поэтому, Джинни, я действительно рад тому, что у тебя появился любимый человек. Я рад этому и потому, что это твой, — мужчина немного повысил тон на этом слове, выделяя его, — самостоятельный взрослый выбор. Хёнджин выпрямляется. Кидает быстрый взгляд на картину, то висит позади стола. Улыбается и на негромкое «иди сюда», подходит к отцу и обнимает его. — Спасибо.

***

Феликс только закончил с уборкой на рабочем столе, как послышался слабый стук в дверь. Уже через пару секунд в комнате показался Минхо. В руках он держал фруктовую нарезку. Феликс поворачивается к брату лицом и натягивает уставшую улыбку. Присаживается на мягкое кресло и наблюдает за тем, как старший подходит к столу, ставя небольшую глубокую тарелку на него. — Мама сказала, чтобы ты всё съел. Минхо взглядом ещё раз показывает на тарелку и двигает низкий мягкий табурет, присаживаясь рядом. Он осматривает парня и кладёт правую руку на его плечо. — Тебе нужно отдохнуть. — Я не устал. — Ты устал. Голова вместе с плечами опускается. Спорить бесполезно. Стоит признать это. Сказать не только Минхо, но и себе. Он слишком много на себя берёт и слишком мало может что-то дать себе, растрачиваясь на других. — Мне кажется, что меня видно, но внутри я пуст. — Хриплый голос мурашками проходится по телу. Минхо кивает сам себе. — Знаешь, иногда я думаю о том, что все, чем занимается Бoг, так это следит за нами и убивает нас, когда мы смертельно устаем жить. — Рука старшего опустилась. Во взгляде читается сожаление и желание сдаться. — Ты не можешь так говорить. — Могу, Ликси, потому что я тоже устал. Тишина, что воцарилась в комнате не давит, наоборот - обнадеживает на что-то стоящее их сил и чувств. Феликс встаёт и, закрыв глаза, под внимательным взглядом брата ложится на кровать на спину. Он бы хотел что-нибудь сейчас чувствовать, что-нибудь кроме усталости и пустоты, сдавливающих грудную клетку. В какой момент стало происходить что-то не то, когда захотелось человека рядом, чтобы делить с ним ту же пустоту, когда захотелось обычного прикосновения и взгляда с легко читаемым «я решу, расслабься» с не читаемым для других «я люблю тебя». Слышится тихое «отдыхай» и звук закрывающейся двери. Непрошеные слёзы скатываются на тёмную ткань одеяла. Желудок болезненно сжимается, а нижняя губа подрагивает. Приходится сильно сжать челюсти, чтобы подавить рвущийся вопль. Почему рядом никого нет? Почему приходится справляться с тяжестью самому? Почему? Всегда держать в себе то, что заставляет сгибаться пополам или рвать волосы - невыносимо. Феликс уже не может цепляться за прошлое, он словно держится за воздух - не помогает. Единственное, за что можно держаться, так это мысли о Хёнджине. С ним он другой. Забывает про принципы, установки, церковные заповеди, но стоит Хвану отвести взгляд, так Феликс ругает себя за то, что быстро сдаётся. Грудь рванно поднимается и опускается. Феликс садится по-турецки. Не открывая глаз, дрожащими руками пытается стереть слёзные дорожки. Тянется к крестику и снимает его, положив на прикроватную тумбочку. На спинку стула летит футболка. Вновь ложится. Их недавняя встреча. Феликс смотрел только на Хенджина. Что за странная тяга? Райан был первым человеком, в которого он был влюблен, но с ним такого не было. Райан красив, привлекателен, но Феликс так не был зависим от его красоты. Родинка под глазом, ещё одна на щеке, пухлые розовые губы, светлая кожа, серебряные серьги, а ещё кольца. Эти длинные пальцы с этими кольцами определенно красиво бы смотрелись на его талии и сейчас Феликс не хочет ни отрицать эти мысли, ни их сменять. Не хочется бежать и от настоящего. Прикосновения. Феликс был бы не против ещё раз дотронуться до Хёнджина. Он тёплый и его руки дарят ощущение дома. Невозможно же быстро найти своего человека, верно? Феликсу никогда не доставалось что-то быстро и безболезненно, поэтому он больше не думает об этом. Смотрит на часы, что показывают девять пятьдесят четыре. Залезая под одеяло, устремляет взгляд в потолок. Буквально через шесть минут начинает молитву. Глаза широко открываются именно в тот момент, когда вдали послышался громкий звук металла, что тащат по земле. Феликс сразу встаёт и не может понять, где он. К красному свету привыкает не сразу. Обнимает себя за талию, съёживаясь от холода. Впереди замечает нескольких человек в чёрных плащах, капюшоны которых закрывают лицо. Они перетаскивают железные цепи с одного места на другое. Чуть выше замечает мужчину, что обычно снился ему. Его лицо тоже прикрыто капюшоном, видна лишь ухмылка на изрезанных губах, с которых продолжает течь кровь. — Мы тебя уже заждались. Мужчина выходит на свет. Его голос хрипит, а походка хромает на правую ногу. Сзади него в полукруг встают человек десять, их руки сцеплены за спиной, а головы опущены. Феликс выпрямляется, что даётся ему трудно. Непонятные чувства сковывают движения. — Всё-таки ты нас обманывал. И тело твоё и разум нечисты. Тяжесть давит на головной мозг, а руки опускаются. Феликс не отводит взгляд, хотя невыносимая боль на левой руке заставляет сгибаться, но парень держится, упрямо смотря перед собой. — А что насчёт красной нити, мы же вроде договаривались. Левая рука против воли поднимается. Феликс замечает на запястье красную нитку. Страх и агрессия подкатывают к горлу. В мгновение его тело приобрело силы. Ли падает на колени, пытаясь снять нить. Сверху слышится противный смех, что начинает резать слух. Развязать не получается. Он тянет в стороны, пытаясь создать трение, но не получается. — Какой же ты наивный. Феликс пытается прорезать её зубами. Почему не получается. Это же обычная нитка. Грудную клетку сдавливает, а запястье болезненно ноет. Красный свет гаснет. Снова становится холодно. Больше нет никаких звуков, никаких чувств, кроме боли в запястье. Феликс поднимает голову и видит перед собой свою кровать, что освещает белая полная луна. Парень сидит на полу. Рядом с ним лежат ножницы, а пальцы зажимают руку. Феликс не хочет смотреть на это, но всё-так опускает голову. Дрожащие пальцы отстраняются. Ли жадно хватает ртом воздух. Окровавленное запястье, без красной нити, показалось из-под приоткрытых ресниц. Губы дрожат, а тело слабеет. Он пытается встать, но ноги предательски отказываются слушаться. В голове лишь одно «если бы связал», которое сильнее усугубляет ситуацию. Встав со второй попытки, Феликс шагает в сторону двери. Не успевает он её открыть, как картинка перед глазами мутнеет, а ноги подкашиваются. Единственное, что он отчётливо помнит - кровь, что большими каплями растекается по полу.