Возлюби ближнего своего, как самого себя

Не буду просить разрешения, Так легче мне будет понять. «Мы вместе» - без объяснения, Вот с этого стоит начать.

Феликс смотрит куда-то в стену, сидя на полу у кровати. Женщина расположилась перед ним на коленях и перебинтовывает руку. Голова болит, но боль в запястье не ощущается. В глазах безумие вперемешку с равнодушием перекрывают бывший блеск. Сердце Ханбёль кровью обливается при виде такого сына. Грудь равномерно поднимается и опускается, глаза моргают очень редко, а губы сжаты в плотную тонкую линию. Эта ночь была одной из худших. В сознание вплетаются обрывки того, что ему удавалось открывать глаза и видеть размытую комнату, но всего лишь на какие-то жалкие секунды. — Феликс, может лучше обратиться к специалисту. Безжизненный взгляд переводится на мать. Её спина сильно округлилась, а обеспокоенность читается в замедленных действиях и негромком голосе. Хочется сжаться от тяжести чужих век и уменьшенных зрачков. — Со мной всё в порядке. — Если с тобой всё в порядке, тогда почему ты спишь со связанными руками и закрытой дверью, а сегодня, — её голос обрывается, когда послышалось тихое шипение. Голова опускается. Женщина завязывает узел и отпускает лёгкую руку. Оглядывает сына и встаёт. — Мам, у меня всё под контролем. Слова не собираются в связное предложение, лишь желудок болезненно сжимается, отдаваясь громкой пульсацией в висках. — Мы с твоим отцом говорили о тебе. Возможно, ты много берёшь на себя. Даже Минхо говорит, что ты не умеешь отдыхать. Мы переживаем, Ликси. Феликс откидывает голову, смотря в потолок. Пустота сковывает движения, а головная боль только усиливается. — Мам, я хочу побыть один, пожалуйста. Женщина кивает сама себе. Складывает бинты и мазь в аптечку, кладёт её на верхнюю полку в шкаф. Ничего больше не сказав, выходит из комнаты. Феликс закрывает глаза. Он не проснулся другим человеком, он проснулся уставшим, верящим в то, что он может уставать и не отрицать это. Ли хочется сбежать. Куда угодно, лишь бы его не спрашивали, а всё ли хорошо у него. Ему хочется простого: остаться лицом к лицу с усталостью – своей главной слабостью. Этот сон не был конечной точкой, прорвавшей все защитные стены, этот сон стал пощёчиной, показавшей, что реальность не будет приносить счастье и эйфорию, если Феликс не прекратит игнорировать свои чувства и эмоции. Усталость от прошлого, от навязанных самому себе принципов и законов. Усталость от постоянного внутреннего голоса, кричащего то, что ему никто не нужен, ведь у него есть Бог. Усталость от того, что ему нужно всегда что-то делать, о чём-то думать. Тяжесть век ощущается, когда Феликс вновь смотрит в потолок. Нужно что-то делать с этим. Для начала стоит выйти из дома. Закутавшись в тёплый тёмно-зелёный шарф, пальто и по привычке классические брюки и теплую кофту, Феликс выходит во двор, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь, что могло вызвать улыбку. Ничего. Парень решает выйти в город. Октябрь не радует. Голые деревья, редко пролетающие птицы, отсутствие солнца, серость. Часы, что быстрым движением были застегнуты на правом запястье, показывали одиннадцатый час утра. Минхо уже давно ушёл с отцом в церковь, с утра зайдя и поинтересовавшись самочувствием. Отец заглянул после брата. Просидел долгих полчаса и, пожелав хорошего дня, ушёл, ещё раз обернувшись и передавая глазами кольнувшее в районе груди «я люблю тебя». Мама зашла через час с подносом, на котором стояла излюбленная овсяная каша, чай и черничный пирог. Обычно пироги пеклись в воскресенье, но сегодняшнее утро и так пошло не по плану. Ему хотелось бы и улыбнуться какой-нибудь натянутой улыбкой, но не получалось. Вжавшись в серое пальто, Феликс сворачивает в сторону остановки. Серые многоэтажные дома, смех проходящих людей, ветер – ничего не ощущалось. Он прошёл порядком шести километров, оказавшись на другом конце города. Парень поднимает голову, когда видит, что перед ним нет пешеходного перехода, а чуть подальше стоит белый храм святого Николая, к которому меньше месяца назад они ходили вместе с Крисом. Он пообещал себе, что будет время от времени приходить сюда, но почему-то не удавалось. Видимо, это время настало сейчас. Осмотревшись по сторонам, Феликс переходит дорогу. Пожелтевшая трава, неубранные листья и узкая дорожка заставляют глаза на секунду зажмуриться, чтобы хоть немного осознавать свои действия. Ещё пара больших шагов, и Ли смотрит на большую старинную, но работающую постройку. Он не войдёт туда. Эта мысль прочно засела в голове, ещё до того, как Феликс впервые увидел этот храм. Возможно не сейчас и даже не в следующий раз. Он этого не сделает. Руки по привычке тянутся к области шеи, и только сейчас парень вспоминает, что так и не надел крестик. Единственное, что удаётся спокойно сделать, так это выдохнуть и вдохнуть полной грудью. Рядом слышится шум реки, над волнами которой свистит ветер, перед лицом пролетает пожелтевший лист, а над головой — синица. Умиротворяющее спокойствие. Феликс делает ещё, ровно смотря на храм. Трава под ногами уже чернеет. Ли плевать на последствия, поэтому колени соприкасаются с землёй. Голова склоняется, а руки вновь прижаты ладонями к кончику носа. Глаза закрываются и одни губы продолжают шептать: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий. В мольбе обращаюсь к тебе и прошу помочь в искуплении. Все грехи, сотворённые по забвению, отпусти. Направь меня на тропу правосл…» — Хей, всё в порядке? — к нему быстро подходит мужчина средних лет. Обхватывает за локти и помогает встать. Феликс словно проснулся во второй раз. Широкие глаза смотрят в упор. — Что произошло? — Он осматривает парня, отряхивает колени и, держа за плечи, встречается с чужим взглядом. — Я просто молился. Холодный голос мурашками отдался по собственному телу. Почему-то становится тепло от чужого присутствия и взгляда. — Вроде это делают внутри. Беспокойство в глазах напротив греет. Феликс только сейчас замечает замёрзшие руки, что крепко впиваются в рукава пальто. Мужчина одной рукой держит подризник*, а другой прикрывает незастёгнутую длинную куртку. — Я не могу. — Осипшим и хрипловатым голосом произносит парень. Чувствуется холод в области коленных чашечек, взгляд опускается - два заметных пятна, что из-за ветра теперь замерзают. — Почему? — Слишком тяжелый грех. Феликс поднимает голову. Мужчина выше него сантиметров на семь, его голубые глаза сожалеют, брови опущены. Слышится выдох. — Люди убивают, прелюбодействуют, совершают насилие, предают, но даже они осмеливаются зайти в храм. — А я всего лишь любил человека своего пола. Мужчина, кажется, никак не отреагировал на это. Он просто положил руку на спину и повёл в сторону дверей храма. В области затылка послышалось отчётливое и настойчивое «хотя бы погреться, на улице восемь градусов». Внутри здания тепло. Вокруг горят свечи, вдали слышится приглушённый звук поющих голосов. Феликс задирает голову и тепло смотрит на исписанные стены. Большие массивные люстры закрывают некоторые сюжеты, но парню это не мешает – он помнит их наизусть. Снизу история любви и грехопадения, выше – история первого братоубийства, глаза скользят на икону жертвоприношения Исаака, Ли отводит взгляд, когда успевает заметить икону Содома и Гоморры*. Почему-то передёргивает немного. — Я всю жизнь думал, что религия моё предназначение, но чем больше я в это погружался, тем сильнее понимал, что не предназначен для того, чтобы помогать другим, ведь я даже себе помочь не могу. Всё пошло не так лет с шестнадцати, когда я встретил Райана... — Взгляд возвращается к той иконе, — Когда я полюбил человека своего пола. Я думал, что это как «возлюби ближнего своего», брата своего, но оказалось совсем не так. Я думал, что смогу совмещать такие вещи через некий обман, но с каждым разом делал больно не только себе, но и близким. — Знаешь, Ликси, — обращается к нему мужчина после небольшой паузы. Он позволяет себе остановиться перед парнем и встать наравне с ним, поднимая голову и рассматривая роспись, — нужно ведь больше всего хранимого хранить сердце своё; потому что из — Него источники жизни, — заканчивает за него Феликс. Мужчина улыбается краем губ. Феликсу становится немного лучше. Словно ему не хватало обычных озвученных слов. Плечи расправляются. Легче. — Я это к тому, что ты сильно углубился в то, что мешает тебе жить. Некоторые люди постригаются и получают саны вовсе не от хорошей жизни. — Они встречаются глазами. Во взгляде младшего благодарность, во взгляде старшего - понимание. — Некоторые приходят для того, чтобы обрести себя, чтобы через определённые действия стать чище и праведнее. Одни что-то меняют, чего-то боятся, а кто-то уходит с этого пути. Восьмой круг ада, в который ты себя определил, вовсе не показывает то, что ты должен насильно запереть свои чувства и сердце. И я правда не хочу слышать о твоих принципах. Ты ещё такой молодой, а уже думаешь о смерти. Одно дело верить в Бога, соблюдать некоторые заповеди и не думать о том, куда ты попадёшь после смерти, а другое – связать себя этим, ограничив от реальности, от того, что ты хочешь. Я просто хочу, чтобы ты слушал своё сердце, — указательный палец задевает область рядом с сердцем. Феликс кивает, шёпотом благодаря. Они ещё немного просидели в храме, прежде чем Феликс смог уйти, не забыв напоследок помолиться за здоровье и благополучие.

***

Хёнджин не оборачивается, когда слышит закрывающуюся дверь. Одним движением снимает футболку, аккуратно её складывает в сумку. В раздевалке никого нет, лишь Хван, что последний вышел из зала. Приходится сделать полуоборот, чтобы взять рубашку, и только сейчас парень замечает вошедшего Феликса. Парень выпрямляется и позволяет себе посмотреть на однокурсника. — Как твоя рука? Феликс замирает на секунду, после отводит взгляд на портфель, куда кладёт какую-то бумагу. — Уже болит не так сильно. Он улыбается, застегивает молнию на рюкзаке и присаживается на скамейку, продолжая смотреть на Хёнджина. Худое, но в то же время подкаченное тело покрылось мурашками. Только сейчас тонкие и длинные пальцы тянутся к ширинке классических чёрных брюк, что бесшумно её застегивают. Взгляд скользит выше - на ключицы. На правой виднеется небольшая татуировка-бабочка. Хван полностью поворачивается к Феликсу, иногда поглядывая на него и складывая штаны в сумку. — Отдал справку, так что на следующей паре меня тоже не будет. Хван кивает сам себе. Подцепляет рубашку, надевает и только сейчас до него доходит происходящая ситуация. — Ты ждёшь меня? Взгляд Феликса вновь опускается на чужой пресс. Хёнджину почему-то хочется, чтобы этот момент растянулся. На него ещё никто не смотрел так: с нежностью и в то же время оценивающе. — Да. Джисона сегодня нет, поэтому если ты не против, я проведу это время с тобой. Парень вновь кивает, приподнимая уголки губ. Приходится смотреть на пуговицы, чтобы Феликс ничего себе не надумал, а Ли наоборот - не отводит глаз. Феликс приподнимает брови в удивлении, когда замечает, как Чанбин издаёт смешок. — Почему именно священник? Хёнджин сидит в сантиметрах пяти от Ли и не может понять, почему так хочется коснуться этого парня. Его складка между бровями вызывает умиление, а губы, что сложены в тонкую полоску заставляет улыбнуться. Чанбин усмехается и, кидая на Хвана быстрый взгляд, серьёзным тоном произносит: — Потому что ты сын священника. Казалось бы широкие до этого глаза стали ещё шире. Феликс непонимающе смотрит на Хёнджина, что пожимает плечами, а после на Чанбина, подпирающего щеку рукой. — Так стоп, — ладони оказываются на уровне груди в протестующем жесте, — и что с того? Вот Хёнджини, — ладонь внутренней стороной показывает на Хвана, чья улыбка становится шире, — его отец, — Феликс вместе с губами Хёнджина продолжает, — мэр, мы же не называем его... Спина округляется, а глаза сужаются. Чанбин одним своим видом даёт понять, что это нелогично. Феликс не уступает, обдумывает, пытаясь придумать бесспорный ответ. — Хорошо, — ладони снова на уровне груди, — вот ты, сын дизайнера, значит мы можем называть тебя... Губы смыкаются, а руки опускаются. Чанбин с ухмылкой приподнимает бровь, Хёнджин издаёт тихий смешок, задевая ладонь в поддерживающем жесте. Феликс хмурит нос, переведя взгляд на Хвана. — Хорошо, твоя взяла. Чанбин откидывается на спинку стула, расслабляясь. Переводит взгляд на Хёнджина, который так и кричит: «он мне нравится». Чонин внимательно наблюдает за Феликсом и пытается понять и запомнить жесты, эмоции, поведение. В голове складывается полная картина его характера. Только один терзающий вопрос не даёт спокойно сидеть: «кто же так сильно сломал Ли Феликса и почему именно Хёнджин - его созидатель»?