Возлюби ближнего своего, как самого себя

Они мне не споют Про жизнь борца, Не восполнят Убийственных пробелов.

— Я слышал, ваше дело закрыли удачно, — обращается к Хёнджину Джисон, кладя голову на плечо Феликса. Хван переводит взгляд на Хана и кивает, смотря на Сынмина. Как-то так удачно получилось, что Джисон собрал их всех и теперь они беззаботно разговаривают, сидя в аудитории, в которой почти никого нет. Длинная перемена сопровождалась разговорами и перекусами, громким смехом в коридоре и постоянными шагами. Хëнджин быстрым взглядом осматривает, похоже, новых друзей и слабо улыбается. — Да, я думал, что всё обойдётся одним заседанием, но как видишь прошло три, и сейчас мы наконец-то можем спокойно продолжать работать. — И всё-таки кто это был? — Сынмин опирается на парту и складывает руки в привычной манере, — на груди. Феликс приобнимает Джисона за плечо и поворачивает голову в сторону Хёнджина. Четыре дня назад всё разрешилось. Четыре дня назад началась ещё одна история двух влюблённых, — их история. Феликс до сих пор не верит. Хёнджин словно стал на него по-другому смотреть. Как будто к прежней нежности добавилась ласка, чувствительность, чуткость, мягкость. Если бы кто-нибудь полгода назад сказал ему, что он снова вступит в отношения, — он бы не поверил. Ведь после прошлого разрыва собирался долго собирать себя, а потом полностью погрузиться в учёбу, которую оказалось удобно совмещать. Феликс сделал свой выбор, и он благодарит тот день, что позволил встретиться с тем мужчиной в храме, потому что без него Ли не смог бы выбрать себя и ответственность за чувства другого. Он вновь переводит взгляд на Хëнджина. — Это оказалась компания, с которой ещё в начале моего пути мы спорили об аренде здания, в последствии доставшегося мне. Она мне там мстила, но я не обращал внимание, так они решили взять по-крупному. — Из-за аренды, ужас. — Сынмин приподнимает брови, выказывая своё искреннее удивление. Хёнджин бы никогда не подумал, что будет общаться с этими ребятами, ему вполне хватало Чанбина и Чонина, но каково было удивление, когда его не только приняли, но и интересуются его жизнью. Он не относился ко всем предвзято, но все, кто с ним общались, искали в этом выгоду, а эти парни, хоть они и общаются только день, произвели довольно-таки приятное впечатление. — Теперь мне кажется, что мы живем в очень странное время и, — Хёнджин переводит взгляд с говорящего Сынмина на Феликса, чьи дрожащие руки что-то печатали в телефоне. Он замечает подрагивающий подбородок, учащённое дыхание и быстро моргающие глаза. Становится не по себе. В следующую секунду парень встаёт, собирает тетради и пенал. — Ребят, мне нужно бежать. — Что-то случилось? — Джисон также встаёт и кладёт руку на чужое плечо. Феликс чуть вздрагивает от чужого прикосновения. — Я объясню позже, хорошо? Джисон успевает только кивнуть головой, как парень уже вышел из кабинета. Хёнджин кусает губу и не понимает, что происходит, что делать. Он хочет включить телефон, но вместо этого он кидает его в рюкзак, как и полупустую тетрадь с ручкой. — Хёнджин, — парень даже не оборачивается на обращение. Без объяснений выходит из аудитории, ускоряя шаг. Всё-таки достает гаджет, быстро ища в контактах итальянское «моя любовь». Сердце колотится в бешенном ритме, норовясь выпрыгнуть, он пропускает ступеньки, считай, за секунду оказавшись на первом этаже. Телефон выдает лишь гудки, когда парень замечает выходящего Феликса. Буквально влетая в раздевалку, срывает куртку. Через турникет перепрыгивает, не считая нужным приложить пропускную карту. Выйдя, он быстро осматривается, замечая Феликса в правой стороне от университета. Срываясь на бег, Хван в четыре минуты его нагоняет. — Ликси, милый, что происходит? — Хёнджин замечает красные глаза Феликса и, останавливаясь, прижимает к себе дрожащее тело. — Минхо в больнице. — Чужие пальцы крепко впиваются в спину.

***

Хëнджин не может смотреть на трясущегося парня, поэтому обхватывает его ладони и чуть ближе присаживается. Ему всё-таки удалось уговорить Феликса дождаться его личного водителя, поехать в общежитие, переодеться и уже тогда ехать в больницу. Сейчас он переживает не только за Феликса, но и за Минхо. Казалось бы, они только познакомились, но сейчас старший лежит в больнице, а Хван даже не знает по какой причине. Обеспокоенность и непонимание сжимают грудную клетку. Феликс прижимается к его плечу и лбом утыкается в водолазку. Шумное дыхание вперемешку с трясущейся ногой заставляют нервничать. Хван мысленно делает заметку, что поговорит с ним об этом, потом, когда парню станет легче. Его тёмные волосы спали на глаза, что сейчас закрыты. Хёнджину так хочется, чтобы Феликсу стало лучше, чтобы с Минхо всё было в порядке. Видеть любимого таким, — Хвану проще забрать эту боль, чем сидеть рядом и никак не помогать. Сердце разрывается. — У Минхо хроническая сердечная недостаточность, — тихим голосом произносит Феликс, не открывая глаз, — а сейчас его во второй избили. Когда он пришёл в ту ночь, я думал, что не усну. — Спина сильнее округляется и в таком положении кажется, что он вообще не дышит. Хёнджин чуть склоняется к нему, — его же нельзя пугать, ему нельзя испытывать стрессовые ситуации, мы так долго искали здесь врача, чтобы за ним наблюдали, да какое, — послышался глухой всхлип, — у него и так эта чёртова отдышка, а тут его ещё и избивали, господи, как он выжил, господи, — Хёнджин обнимает парня и тянет на себя, чувствуя, как чужие пальцы с силой сжимают водолазку, а тело дрожит сильнее. Истерика накатывает с каждой секундой. Феликс не сдерживает себя, плачет навзрыд. Хван кладёт голову на чужую спину, качаясь вместе с ним в такт. Лишь бы всё вышло через эмоции и слёзы. Лишь бы не держал в себе. — Ликси, — слышится откуда-то из стороны. Женщина, за которой идёт мужчина, а в конце — Чонин, удивлённо, но в тоже время с болью смотрит на парней и буквально присаживается на корточки перед сыном. Она обхватывает его холодные ладони, пытаясь обратить на себя внимание. Хёнджин чуть выпрямляется, не выпуская Феликса из объятий, лишь немного ослабевает руки, давая ему возможность посмотреть на мать. Его красные воспалённые глаза, из которых продолжают течь слёзы, кричали об ужасном страдании и ненависти к этому миру. — Ликси, мальчик мой, думаю тебе лучше поехать домой, — Ханбёль гладит его по волосам, переводя взгляд на Хёнджина и поджимая губы. — Я увезу его, не переживайте. — Спасибо большое. Хван что-то шепчет Феликсу, пока женщина вставала и внимательно наблюдала за поднимающимся сыном. — Ступенька, — предупреждает Хёнджин, останавливаясь. Феликс выше поднимает ногу, ступая вперёд, тело не слушается хозяина, поэтому Хван поднимает парня на руки и вносит в открытый дом. Скидывает кроссовки, чувствуя, как чужие руки обвивают шею. Он осматривает этаж, в надежде понять, куда идти. — Где твоя комната? — Второй этаж нал... Направо, последняя дверь. — Горячее дыхание опаляет шею, мурашки табуном прошлись по спине. Вздрагивая, Хëнджин сильнее прижимает к себе с трудом успокаивающееся тело. Только сейчас он замечает, что Феликс перестал дрожать, лишь учащенное дыхание выдаëт его неспокойное состояние. Хëнджин шагает медленно, осматривает дом, пытаясь понять, где кухня, вдруг Феликс захочет покушать или ванная в случае непредвиденных ситуаций. Дом большой и с дизайнерской стороны хорошо обустроен. Светлая прихожая, проходя вперёд можно увидеть с левой стороны три каких-то комнаты, с правой — ещё две и кухня. Под лестницей ещё две двери. Времени осматривать помещение нет, это можно оставить на потом. Феликс очень лёгкий, поэтому Хëнджин без особых усилий поднимается, сворачивая направо. Длинный коридор заканчивается комнатой парня. Он не рассматривает фотографии на стенах, проходит вперёд. Аккуратно наклоняется, чтобы мизинцем зацепить ручку и открыть дверь. Светлая и просторная комната встречает приятным запахом лайма. Хван на секунду прикрывает глаза, но всё-таки проходит, с бережностью кладя парня на кровать. Феликс не с первого раза отпускает Хёнджина, но всё-таки сдаётся. Хван присаживается на край постели и тянется к молнии на курте, когда слышит слабое «я сам». Феликс принимает сидячее положение, свешивая ноги. Хёнджин садится перед ним на корточки, развязывая шнурки на ботинках. Парень ложится обратно, когда Хван, прихватив куртку, начинает выходить, чтобы повешать одежду в прихожей. Только стоило Хёнджину услышать всхлип, как он скидывает с себя пальто и, повешав всё на стул, ложится рядом с Феликсом, обнимая со спины. Ли теребит чужие пальцы, целуя костяшки и, похоже найдя в этом успокоение, через несколько десятков минут всё-таки засыпает.

***

Феликс просыпается от кошмара на полу у двери. В нём всё тот же мужчина громко смеялся и показывал, как умер Минхо. Он уже бежал на него, как его движения сковались, ноги заплетались, а после он и вовсе упал. Горькие слёзы обжигали нежные щёки, а руки царапали обшарпанный пол, оставалось приложиться только головой, но всё пропало, а колени уже саднило. В комнате темно. Слышится лишь звук тикающих часов, вперемешку со сбившимся дыханием, что давили на голову. Феликс быстро проверяет, не сделал ли он чего-нибудь с собой. Крови рядом с левой рукой немного, это успокаивает. Парень привычно встаёт и доходит до тумбочки, доставая вату и перекись. Даже не морщится, лишь чувствует покалывание и какое-то опустошение. Ли заметил, что причиняя себе неосознанно и нецеленаправленно физическую боль, ему становится лучше на некоторое время. Эти странные наблюдения поначалу пугали, но с каждым разом такие мысли просто не проходили, сменялись обычными «хотя бы проснулся». Возвращается к двери, протирая этой же ваткой пол. Выпрямляется, осматриваясь. Хриплый выдох. Вата летит в мусорку, а голова поворачивается на настенные круглые часы, — половина восьмого. Родители уже точно должны быть дома, а Хёнджин наверняка уехал в общежитие. Феликс неспешно переодевается в серые спортивные штаны и чёрную футболку, аккуратно продевает плечики в снятую одежду и вешает в шкаф. Проходится по волосам, после немного разминает шею. С первого этажа послышался мамин негромкий смех и голос отца. Феликс передвигает босыми ногами и обнимает себя за талию. Голос Хёнджина заставляет на секунду остановиться и облегчённо выдохнуть. Какое-то тепло обволакивает тело, и шаг ускоряется. Слабая улыбка показалась на губах, когда Феликс видит расположившихся на диване родителей и Хёнджина, сидящего на полу и тянущегося за зефиром. Его тёмные волосы были забраны резинкой, лишь несколько прядей виднелись на лбу, рукава чёрной водолазки были закатаны до локтей, а на ногах покоился серый плед. Он улыбался его родителям, переводя взгляд на лестницу, с которой на него смотрел Феликс. Хван чуть ли не подрывается с места. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает парень, заботливо подавая руку. — Если честно, то не лучше. — Уголки губ приподнимаются, — почему ты ещё здесь? — Хотел удостовериться, что с тобой всё в порядке. — Как Минхо? — Задаёт вопрос подошедшему отцу. Они перестают улыбаться, с беспокойством смотря на сына. — Состояние нестабильное, нас впустили только на десять минут, но он был без сознания. Врачи сказали, что сделают всё возможное, но гарантии, что здоровье не ухудшится, не дают. Феликс чувствует, как силы медленно покидают, если бы не заметивший это Хёнджин, что аккуратно обхватил его за локоть, он был упал тут же. Это всё изматывает. Чувства изматывают. Хочется, чтобы этого ничего не было, но реальность выпускает шипы, крича о том, что твои проблемы никому не интересны. Хван тянет его за собой, следя за тем, как Феликс садится на диван. Женщина с болью смотрит на сына. — Может ты хочешь выпить чай? — Феликс кивает, прожигая взглядом собственные ладони. Почему этого не могло произойти с ним? Почему его брат с проблемами со здоровьем должен страдать из-за каких-то обиженных на жизнь парней? Почему этот мир так несправедлив? Он чувствует прикосновение к своим плечам и поднимает голову. Хёнджин стоит позади него с встревоженными глазами и нежно массирует его шею. — Думаю, всё-таки ты должен поехать обратно, — говорит Феликс, когда видит выходящую из кухни мать. Хёнджин кивает, опускает руки и отходит к мужчине, что-то ему говоря. Они жмут друг другу руки, и парень возвращается. — Спасибо большое за тёплый приём, но мне нужно ехать. Обязательно звоните, — Ханбёль улыбается Хёнджину, ставя на небольшой журнальный столик чашку зелёного чая. Она обнимает парня, приговаривая, чтобы тот заехал ещё как-нибудь. Феликс встаёт, почти шёпотом оповещает «я его провожу» и следует за Хваном. Замечает, как отец присаживается на его место, указывая на место рядом матери. Хёнджин надевает пальто, застегивает молнию на ботинках. Помогает Феликсу надеть куртку и, пропуская его первым, прощается с его родителями. Ноябрьский ветер приятно холодит кожу, но Феликсу всё равно хочется упасть. Хёнджин останавливает парня, обнимая со спины. Теплый шёпот проходится мурашками по телу. «Всё будет хорошо», — вселяет надежду, а ладони в области живота разрастаются бутонами светлых розовых роз. Они медленно шагают, словно правильный механизм. Хван зарывается носом в каштановые волосы, целуя в макушку. «Всё будет хорошо, я рядом», — И Феликсу хочется плакать от переполняющих его чувств. Он поворачивается в кольце рук, заглядывая в чужие глаза. В них бескрайняя любовь и нежность, в них надежда и безопасность, в них опора и дружба, в них — всё, чего Феликсу не хватало всё это время. — Спасибо, — шепчет Ли и коротко касается губ Хёнджина своими. Парень утыкается в чужую шею и вдыхает полной грудью. Позади послышался звук подъезжающей машины. Хван сильнее прижимает Феликса, пытаясь забрать всю боль, все переживания себе, потому что ему нестерпимо болезненно видеть прежде улыбающегося и солнечного мальчика таким. Тихое «тебе пора» заставляет отстраниться. — Если тебе нужна какая-то помощь, — Феликс кивает, понимая о чём пойдёт дальше речь. — Я люблю тебя, — произносит Хёнджин, прежде чем отвернуться и пройти к машине. Он оборачивается у дверцы и замечает, как Ли одними губами отвечает «я тебя люблю». Парень садится, продолжая смотреть на возлюбленного через окно. Лишь когда машины скрылась из вида, Феликс развернулся, желая вновь ощутить тепло, только на этот раз родительское. Он снимает куртку, вешая её на место. Проходит в гостиную. Родители по-прежнему сидели на диване, разговаривая о чём-то. — У тебя замечательный друг, — делает замечание отец, хлопая по месту рядом с собой. Феликс шумно выдыхает. Нужно им рассказать. Сейчас. Кровь в венах начинает циркулировать быстрее. Почему-то волнение накатывает с новой силой. Если об отношениях с Райаном было сообщить не так сложно, то в этой ситуации сердце просит разум самому всё объяснить, пока чувства готовятся паковать чемоданы в случае не того исхода, на которое все надеяться. Феликс решает присесть на колени перед ними, опуская голову, чтобы в следующую секунду её поднять и встретиться взглядом с женщиной. — Я очень рад, что он вам понравился, правда. — Дыхание замедляется, — но он мне не друг. — Да? Он представился твоим другом, — Ханбёль удивленно смотрит на мужа, а после на сына. — Мам, пап, я в отношениях с этим человеком. Глаза закрываются, сердце и чувства присаживаются на дорожку, в то время как разум начинает обратный отсчёт. Всё не так уж и плохо, — делает вывод парень. — Мальчик мой, — отец приподнимает его лицо и нежно улыбается, — мы рады, что ты нам об этом рассказал. И надеемся на то, что ты будешь счастлив с ним. Феликс потирает глаза, а после встаёт и обнимает родителей, вновь пытаясь не заплакать. Сегодня слишком эмоциональный день, слишком много всего произошло, и он не удивится, если проснётся на полу у двери, потому что он не заслужил этого. — Я думаю, мы всё-таки вместе попьём чай, — произносит женщина, вставая и поднимая Феликса. — Минхо знает? — Я пока не планирую ему говорить. — Хорошо, тогда идём в кухню. — Тёплая ладонь отца накрывает плечо, и Феликс даёт сигнал сердцу, что они могут расслабляться. По крайней мере до завтрашнего дня.

***

Холодная комната, окна которой стоило бы закрыть, заполняется всхлипами. Со стола летят все тетради и ручки, разбивается фотография, где изображены два парня, что, смотря в зеркало, по-детски скорчили лица и улыбаются. Телефон на столе вибрирует от постоянных уведомлений. Сердце крошится, а ноги уже не держат. Он падает на пол, осколки впиваются в ладонь, но это ничего. Надсадный вопль, что полностью рушит душу, заставляет согнуться от парализующей паники. — Что я наделал? — Слова буквально распарывают тело, которое потом остатки чистого разума будут ковырять острыми когтями, ведь постоянные вопли не будут спасать, а ужас, сковавший тело, не помогает, а наоборот подгоняет к черте агонии, с усмешкой толкая и наблюдая за стенаниями.