Возлюби ближнего своего, как самого себя

А ты прекрасен, но не уверен, Что Я такой в твоих глазах. А ты прекрасен, без сомнения, Я покажу это в слезах.

Феликс лежит, положив голову на колени Хëнджина. В комнате приглушённо горит свет от настольной лампы. Ли пытается внимательно слушать парня, но все мысли возвращаются в два дня назад. — Мне так жаль, — хриплый голос срывается, — я не успел. — Ты же не мог этого знать, почему ты винишь себя? — Феликс поворачивается к однокурснику вполоборота, вглядываясь в блестящиеся глаза, что буквально кричат о сожалении. Желудок болезненно сжимается, словно предупреждая. Взгляд опускается. — Я это знал. — Чонин поднимает голову, переходя на шёпот. — Что значит «знал»? Хочется не слышать ни эти слова, ни продолжения. Что происходит в последнее время? Почему люди делают больно? И когда это закончится? Доверие, что Феликс пытался правильно расположить к людям разбивается, острыми концами впиваясь в горло. Дышать становится труднее. В глазах мутнеет, а руки сильнее впиваются в мягкую ткань пледа. — Я слышал, что они хотели вновь с ним поговорить за универом. Я хотел его перехватить на перемене, но меня в директорате задержали, — его нижняя губа подрагивает, спина округляется. Холодно. Почему-то стало холодно, хотя окно закрыто. Феликс, кажется, не моргает, смотрит в одну точку, пытаясь понять, куда ведут его мысли. Их нет, но их так много. — Почему ты не сказал мне? — Крис. Феликс шумно выдыхает. Да, две перемены пришлось провести с Кристофером и документами, две перемены, что изменили его, две перемены, что заставили пересмотреть его взгляды и приоритеты. Две перемены... Ли потирает глаза. Его всё это злит. Он не должен винить Чонина, но ведь именно он мог всё предотвратить или хотя бы помочь с этим. Тяжело. Больно. И снова. — Я не смог. Феликсу всё это кажется абсурдом. Злость вперемешку с раздражением и закипающей агрессией подступают к горлу. Кажется, что ни одна молитва не поможет. Кажется, ничто не поможет. Даже время. — Кстати, я прочитал притчу, которую ты мне советовал. — Хёнджин аккуратно убирает волосы со лба, проводя тыльной стороной ладони по коже. Феликс открывает глаза, пытаясь унять эмоции. — И меня заинтересовала одна вещь, — Хван облизывает пересохшие губы, смотря куда-то в стену, — разгневавшись, государь отдал его истязателям, но если за всякое непрощение ближнего Господь будет нас предавать вечной муке, то кто может спастись? — Хёнджин переводит взгляд, всматриваясь в карие глаза. Феликсу хватает нескольких секунд, чтобы вспомнить о рекомендации и дальнейшему ответу на вопрос. Это греет. Греет, что Хёнджин интересуется тем, что важно ему, что не остаётся равнодушным и пытается соответствовать. Феликс позволяет себе слабо улыбнуться, чувствуя, как чужие пальцы спускаются к шее, теребя крестик. Тепло. И так нужно. — Эти слова нужно понимать, как мучение здесь, в нашей временной жизни: скорби, несчастья, болезни. Когда мы грешим, то руководствуемся обычно желанием наслаждения. — Хёнджин возвращает одну руку на затылок, пропуская сквозь пальцы тёмные пряди, — Достойное искупление наслаждения – скорбь, как вещь прямо противоположная наслаждению. Терпя скорби, мы как бы искупаем наши грехи, хотя искупить их до конца сами мы не можем. Совершенное искупление даёт только жертвенная смерть Христова. Хёнджин приоткрывает рот в удивлении. Мысли одна за другой выстраиваются в логическую цепочку, и парень улыбается. — Что? — Это звучит так интересно. — Ладонь продолжает поглаживать шею, задевая мочку уха и очерчивая острый подбородок. Мягкие и нежные прикосновения заставляют закрыть глаза и томно выдохнуть. — Возможно, так и есть. — Нет, серьёзно, ты очень интересно рассказываешь. — Спасибо. — Феликс улыбается. Хёнджин указательным пальцем проходится по ровным губам. В голове лишь одно: «красивый». Хван всегда удивлялся тому, насколько Феликс прекрасен и тому, что такое совершенство теперь находится с ним в отношениях. Интересно, а тяжело ли быть таким красивым или нет. Палец вновь скользит вниз: ведёт по кадыку, останавливаясь на ямке между ключицами. Интересно, а он тоже ночами задыхается от эмоций и чувств. От любви. Он тоже чувствует наполненность и нужность. Что для Феликса любовь, как он ее видит. Вопросы, которые Хван не может озвучить, но которые он часто задаёт себе. Он ведет по ключице, с нежностью заглядывая в полуоткрытые глаза. — Расскажи ещё что-нибудь. Хёнджин аккуратно крутит цепочку, после расстегивает и кладёт на тумбу. Ладонь также медленно опускается на грудь, вырисовывая на ней незамысловатые узоры. — Когда-то мы сидели с Минхо и рассуждали как раз-таки о прощении и искуплении грехов и заметили, что в Писании говорится, что мы должны прощать врагов наших, но нигде не сказано, что мы должны прощать наших друзей. — А любовников? — Хриплый голос над ухом заставляет открыть глаза и посмотреть на парня. Чёлка небрежно прикрывает лоб, а тёмные глаза, зрачки которых сильно расширенны, почти не моргают, смотря то в глаза, то на губы. — Это те же друзья. — Что ты имеешь ввиду? — Хван пытается смотреть в глаза и не потерять мысль, но Феликс специально закусывает губу и ухмыляется. — Если, допустим, у меня есть любовник, — он отводит взгляд, делая вид, что сильно задумался, — то он мне будет, в первую очередь, другом, так как я же вижу в нём не только плод платонических утех, но также и человека, которому я доверяю и отношусь к нему как к тому, с кем мне есть о чём-то поговорить. Хёнджин чувствует, как Феликс медленно двигает головой, как собственное дыхание замедляется, а внизу живота завязывается узел. Только сейчас мозг начинает вызывать сирену. — Я могу быть таким человеком? — Задаёт вопрос Хван, пытаясь просунуть дрожающую руку к шее Феликса и стараясь вернуть его голову к концам коленей. — Каким именно? — Феликс чувствует, как Хёнджин приподнимает его голову и кладёт подушку, после опуская. Не обращает внимание на участивщееся дыхание и бегающие глаза. — Тем, с кем ты можешь о чём-то поговорить и тем, кому ты можешь доверять? — Голос к концу переходит на хриплый шёпот, пальцы возвращаются к шее. — А разве нет? — Они встречаются взглядами, который никто не в силах отвести, — я тебе доверяю. — Точно? — Хёнджин щурится, касаясь его носа. — Ты во мне сомневаешься? — Феликс приподнимается на локтях, смотря в упор. Хёнджин опускает взгляд на губы Феликса, которые тот приоткрыл в изумлении, медлит секунду, ловя чужой слабый выдох, и наконец накрывает его губы своими, сокращая такое ненужное расстояние между ними. Приходится сильно согнуться, чтобы возбуждение не давило, приходится отодвинуться, чтобы Феликс не касался его колен, но тот словно считывает это за какой-то знак и давит на плечи Хёнджина, заставляет его повернуться и лечь на спину. Младший нависает сверху, целует старшего в губы, а затем языком спускается на шею. Он ухмыляется, когда чужие руки опускаются на грудь, но после с силой отстраняя от себя. — Ликси, я в тебе не сомневаюсь. Феликсу хочется ещё раз наклониться, но Хёнджин удерживает его, смотря в глаза и прося о том, чтобы они не продолжали того, что хочет Ли. Внутреннее желание никак не хочет подчиняться нежеланию Хвана. Хочется. Ему просто хочется Хёнджина. Но вместо этого он опускает голову и принимает сидячее положение. Замечает чужой дискомфорт и чуть отсаживается. — Извини, — произносит Хёнджин, проходясь по волосам и смотря куда-то в стену позади Феликса. Он потирает ключицу, а после так же садится, соприкасаясь со стеной. Кладёт на колени подушку и тянет Феликса обратно. Ли покорно занимает место на подушке. — Я сегодня видел интересную рекламу с выставкой... Феликс правда пытается внимательно слушать. Что-то внутри неприятно колет и он жмурится, стараясь не концентрировать внимание на этой эмоции. Они обязательно поговорят об этом. Обязательно.

***

Чанбин потирает глаза, когда пытается сильнее выпрямить спину от долгого сидения за столом. Длинному конспекту о фразеологии она «спасибо» не скажет, но задание выполнить нужно. Взгляд устремляется на часы, что показывали двенадцатый час ночи. Томный выдох заполняет комнату. Постель Чонина пустует, а на соседней Со замечает, как вздрогнул Хёнджин от его выдоха. Казалось бы опускаться уже некуда, но Хван сильнее склоняется над блокнотом, зачёркивая строку. Чёртов Хван Хёнджин. Чёртов романтик. Но Чанбин почему-то улыбается. Они сидели на скамейке у университета в ожидании Кристофера, когда парень спросил: — У Криса появилась девушка? Хёнджин с Феликсом вопросительно переглянулись и пожали плечами. — Даже если бы мы это узнали, то точно от тебя. — Хёнджин замечает, как Ли усиленно пытается вжаться ладонями в карманы и выпрямляется, доставая из собственных перчатки, что аккуратно надевает на чужие пальцы. — Мне кажется, или у Феликса тоже кто-то появился? — Чанбин прикусывает губу, пытаясь скрыть улыбку. Приятное тепло разливается в груди, когда Хёнджин мгновенно посмотрел на Феликса, что хитро поворачивает голову в сторону Чанбина. — Да знаешь, недавно пристал какой-то симпатичный парень, пришлось предлагать ему встречаться, чтобы не терялся из виду. Хёнджин удивлённо смотрит на Феликса, опуская его руки и переводит взгляд на Чанбина. Он ничего не говорит, вновь поворачивая голову к Феликсу. — Так просто? — Вопросительное лицо Хёнджина вызывает у обоих парней смех. Он показательно разводит руками и разочарованно выдыхает. Феликс как-то слишком влюблённо смотрит на Хвана. Словно ничего не замечая, он чуть поддаётся вперёд, подцепляет пальцами чужой подбородок, поворачивая его к себе лицом, и целует. Хёнджин в изумлении расширяет глаза, хватаясь ладонями за куртку Ли. — Значит не кажется. Чанбин не расстроился, что узнал об этом не первым или вторым, просто рад тому, что ему всё-таки рассказали. Оба выглядят такими счастливыми, что парню кажется, что не он их друг и он буквально не чувствует, как исходит от них эта любовь. Невольно Чанбин вспоминает, как они сидели вечерами и ночами, придумывая места для свиданий или что можно говорить и спрашивать. — А если я ему задам два вопроса подряд, он же не подумает, что я какой-то озабоченный маньяк? — Во-первых, почему «маньяк», а во-вторых, если, конечно, желаешь добиться какого-никакого успеха, то должен задавать правильные предварительные вопросы или что-то в этом духе. Этой ночью он корил себя за то, что задал три вопроса подряд. Чанбин успокаивал его и говорил, что нет ничего плохого в том, чтобы узнать человека лучше. Хёнджин не спал, всё анализировал, не мог понять, где он ошибся. Не смог до сих пор. — Я его спросил, что для него значит «одиночество», он так красиво рассказывал, что я случайно заслушался и как идиот ляпнул, мол, если тебе одиноко, выключи свет и включи ужастик. Вскоре ты перестанешь чувствовать себя так, словно ты всё ещё один. Чанбин посмеялся от души, но вскоре принялся отговаривать Хвана идти и извиняться за своё идиотское поведение. — Рядом с ним я чувствую себя так нелепо. Одни и те же слова, что парень слушает из раза в раз, но всё равно удивляется тому, что Хёнджин не видит того, насколько он глубоко и бесповоротно влюблён. Всегда видит в себе лишь недостатки и изъяны, — прошлое каждый раз затягивает его надолго, давая дать понять, что нет в нём ничего удивительного, что нужно работать и работать над собой. Что причина такого поведения в нем самом, в том, что он недостаточно смышлён или умён. Никто никогда не давал ему повода и причин для гордости собой, для принятия себя, он не считает себя кем-то важным и любимым. Хёнджин всегда думает, что всем от него что-то нужно, что он никто, что он обычный лист, на котором люди постоянно рисуют тупым карандашом. Это сидит где-то очень глубоко, затянуто самыми сильными оковами и пока никому не удавалось переубедить Хëнджина. Никому. И это пугает. Чанбин вздрагивает, когда Хëнджин победно хлопает в ладоши, после встает и приобнимает друга за плечи, положив на одно голову. Он шумно втягивает воздух, и Чанбин чувствует, как парень улыбается. Через пару минут он шёпотом произносит «дописал». Хван на пару секунд отстраняется, чтобы взять и положить раскрытый блокнот перед Чанбином. Со замечает быструю пометку в правом углу: «вкл.сб.» и губы растягиваются в слабой улыбке. Хëнджин решает писать ещё один сборник. Чанбин успел выучить пару сокращений, одним из таких является «включение в сборник». В левом углу стоит сегодняшняя дата, которая перекрывает другие цифры, что-то вроде — тринадцатое ноября, — и помета «без названия». А можно мне просто обычного: Назвать твое имя так ласково, Чтоб не было чувства привычного, Душа без того уж потаскана. А можно простого касания, Горячие пальцы почувствовать. И в свете глухого молчания Запретные мысли озвучивать. А можно простого присутствия, Где будем навеки мы связаны. На грани ночного безумия Останемся мы безнаказанны. Не буду просить разрешения, Так легче мне будет понять. «Мы вместе» - без объяснения, Вот с этого стоит начать.