Возлюби ближнего своего, как самого себя

Я готов был всегда защищать его, Стать бронёй, забыв про себя. Проложив боль твоею дорогою, Своё сердце отдам я цепям.

Феликс решает осмотреть парк, пока Хёнджин отходит за кофе. Возможно, летом здесь живописнее, ведь сейчас виднеются лишь голые деревья, пруд, что покрылся тонким льдом, вдали — несколько беседок оранжевого цвета, рядом с которыми расположены небольшие кофейные трейлеры. Красиво и чертовски хорошо. Парень наблюдает за тем, как Хёнджин что-то печатает в телефоне, а после улыбается, убирая гаджет в карман. «Совершенный» Казалось бы идеально всё: утро, завтрак, что приготовил Хван, пешая прогулка и парк, но что-то все равно не дает покоя. Все мысли возвращаются к словам Кристофера: — Всякая минута счастья таит в себе будущую тревогу. Они тогда заговорили о мечтах. Феликс не озвучил свою, потому что у него нет мечты, он лишь стал рассуждать о том, что быть просто счастливым и есть мечта, но иногда беспокойство накрывает сильной волной и думать про радости жизни бывает страшно. Даже сейчас, смотря на человека, которого он любит, тревога душит, давая понять, что это продлится недолго. Почему ему кажется, что за все нужно платить. Почему вселенная и судьба любит причинять боль? — Все в порядке? — спрашивает подошедший Хёнджин. Он аккуратно передает горячий кофе, заглядывая в чужие глаза. Феликс быстро его отводит, ведь так проще соврать или же недоговорить. Первое предпочитает не делать, но не сегодня. — Да, — взгляда не поднимает, делая вид, что занят кофе. Замечает, как другой стаканчик кладут на скамейку, а в следующую секунду Хван опускается перед ним на корточки. Феликс ненавидит, когда так. Когда Хёнджин чувствует его, когда вот так смотрит и говорит негромко, когда он просто-напросто любит и заботится. Иногда это причиняет боль. Точнее, Феликс саморучно причиняет себе боль через обдумывание и самокопание. — Все в порядке? Он не давит, лишь пытается поговорить, и Феликс принимает это. Но говорить об этом не стоит, пустяки. Ли не понимает только одного: с каких пор. До этого момента он все всегда обсуждал: с родителями, Минхо, друзьями, знакомыми. Но почему-то грузить чем-то Хёнджина не хочется. А еще хочется быть более близкими. — Нет. — Феликс опускает голову, закрывая глаза. Рана открывается, показывая сколько в ней хранили, только вот легче от увиденного не становится. Феликс никогда не был замкнутым или закрытым, их учили говорить о своих чувствах, учили говорить всё здесь и сейчас. Возможно, это влияние расставания? Вдох-выдох. — Что такое, любовь моя, — спрашивает на английском, — поделись со мной. Хёнджин обхватывает его ладони, касаясь губами костяшек. Этот вопрос он повторяет себе каждый раз. Каждый раз замечает переменчивое настроение, даже при сильной попытке Феликса это скрыть, он помнит и тот разговор, когда Ли говорил о своих эмоциональных качелях. И постоянно мысли наводят на то, что этому причина их отношения. Но Хван не хочет об этом думать. Не хочет сдаваться или пускать на самотёк. Не в этих отношениях. — Я запутался, мне кажется, я не выдержу этого. — В чем ты запутался? — В себе, в нас, в том, что стало происходить. Хёнджин вынимает стаканчик и ставит рядом со своим, переплетает пальцы, прижимаясь к ним щекой. — Это нормально, спасибо, что сказал. Феликсу больно смотреть на это. Больно от осознания, что он произнес это вслух, больно от такого Хёнджина и от того, что с ними действительно что-то не то. Но с ними ли? Тяжесть оседает на плечах толстым грузом, тянущим куда-то вниз. Хочется просто молчать или не произносить этого. Он всё испортил? — Какие мысли тебя беспокоят? Мягкий голос действует как успокоительное, не на всегда, но мысли хотя бы связываются в логическую цепочку. Нужно открыться, — или хотя бы попытаться. — На меня все это давит: мои кошмары, время без тебя, ночи. Когда я без тебя, я думаю о принципах, которые сам себе навязал, переезжая сюда. Ведь по сути мне не нужны отношения, я не хочу причинять боль себе и кому-то еще. Я еще не оправился от прошлого расставания, но мои чувства к тебе говорят о том, что так нужно, что это как необходимость. Феликс аккуратно вынимает свои руки и поглаживает Хёнджина по волосам. Почему-то кажется, что от произнесённых слов всё-таки стало легче, на немного, но легче. Пускай это всего лишь иллюзия, но она сейчас необходима. — Но это ничего не значит. — Шепчет Ли. Хёнджин поднимает голову, до сих пор чувствуя на затылке нежные прикосновения. Карие глаза извиняются, а губы изгибаются в тонкую полоску. Лишь тепло разливается где-то глубоко внутри. Чужие руки смыкаются на шее. — Это значит очень многое, особенно для меня. Думаю, если бы ты не молчал, тебе было бы легче. Феликс кивает на эти слова и только сейчас осознаёт их правоту. Ему легче становится от простых разговоров на ничего не значащие темы, а это не так и страшно: говорить о своих чувствах. Он вновь проводит ладонями по неуложенным волосам и наклоняется, чтобы оставить поцелуй в макушку. Ощущает мягкие касания в области коленных чашечек и улыбается. — Я постараюсь. Хёнджин выдыхает с облегчением. Они просидели в такой позе еще пару минут, прежде чем Хван решает встать, подавая в одну руку кофе, а другую обхватывая своей левой и ведя в центр парка.

***

Минхо сидит и смотрит в окно, за которым белая полная луна освещает комнату с включённой лампой. Феликс должен завтра вернуться. Жмурит глаза, потирая переносицу. Сколько кругом обмана и недоговорённостей. Минхо уже устал от этого, если честно. Первым потрясением стал Феликс и его отношения с Хёнджином, вторым то, что родители знали об этом. Третье - Чонин, которого Ли сейчас и ждёт. Одно дело узнавать это постепенно, не в один день, но этот понедельник стал огромным открытием и большой причиной для переосмысления вообще всего. Выходить из университета и сворачивать в сторону заброшенного здания становится привычкой. Сегодня ему передали записку с не очень приятным содержанием: «в три за универом, узнать о твоём самочувствии». Он мог бы не ходить, но именно сегодня парень решил поставить точку в этом всём, поэтому поворот за здание был не таким и страшным, правильнее сказать, не таким вынужденным. Минхо пытается дышать не так быстро, как ему советовали: глубоко и равномерно. Если раньше он не особо следил за своим дыханием, то сейчас это стало смыслом каждого дня. Вот и сейчас: вдохнув больше воздуха, Ли поднимается на ступеньку и останавливается, осматривая однокурсников. — Ли Минхо, рады тебя видеть, — Минхо не реагирует, лишь выжидающе переводит взгляд с одного на другого. Тревоги, переживаний нет, что настораживает, но Ли не подаёт вида. Джихёк подходит к Минхо, приобнимая его за шею. Улыбка на чужом лице раздражает. Парень не отходит, не дёргается, сохраняет спокойное выражение лица. — Не прикасайся ко мне, — ровным тоном произносит, смотря в глаза однокурснику. Джихёк лишь усмехается, сильнее прижимаясь. — А что такое? — Ненавижу таких, как вы. — Каких «таких». — Парень пальцами касается плеча, то ли пытаясь вывести из себя, то ли намеренно издеваясь. Минхо переводит взгляд на другого однокурсника, имя которого он даже не запоминал. Чуть приподнимает подбородок, как бы показывая. — Я видел, как ты зажимал его. Джихёк отстраняется, улыбка меркнет, а глаза бегают. Минхо не чувствует какой-то победы, лишь расслабляется сильнее. Второй парень держится спокойнее, словно Ли сейчас не произнёс чего-то неправильного и секретного. Выдох. Замечает, как Джихëк пытается подобрать слова: возможно, цензурные. Он стоит вполоборота и кусает губы. Лишь через пару секунд позволяет себе вновь посмотреть на Минхо. — Говоришь, что ненавидишь таких как мы, хотя твой брат встречается с Хёнджином. Ожидать можно было чего угодно, только не этого, но Ли не поддаётся, если он и узнаёт правду, то точно не от них. Парень демонстративно закатывает глаза, кивая. — Отношения моего брата тебя не должны касаться. Спокойный голос никак не сравнится с бурей эмоций внутри. Единственное, что парень хочет понять: обманывают ли его или нет, ведь верить этим людям всё равно что пытаться понять существует ли Бог. — В общем, мне всё это надоело, лучше скажите, кто вами руководит и я сам поставлю в этом точку. Проходится пятёрней по волосам, сцепляя руки на шее. Глубокий выдох разносится по комнате. Сегодня тишина кажется болезненной, убивающей. Хочется кричать, сметать всё с поверхностей, разбивать руки в кровь, но не молчать. Ломаться по кусочкам и никак себя не беречь. Не хочется простого: жить безопасно. Через привычные формы поддержания стабильности здоровья Минхо просто-напросто закрывается в себе. Спокойное детство, где нельзя было обычного со всей силы раскачаться на качелях или покататься на скейте, имеет неспокойные последствия: пассивная агрессия, самокритичный самоконтроль, притупленность реакций. Вкупе с заболеванием это всё всегда давило. Они учились проговаривать свои эмоции, но иногда их хотелось выплеснуть через скорость, крик или риск. Но итог один: Минхо всего лишь может думать об этом. Тихий стук в дверь заставляет дёрнуться. Он проходится мизинцем по кончику носа и встаёт. Сегодня всё будет по его плану. Минхо натягивает одну из своих нежнейших улыбок и открывает дверь. Чонин приподнимает уголки губ и смотрит прямо в глаза. Свободные чёрные штаны и такого же цвета футболка дополняют его уставший вид, но парень старается этого не показывать, лишь медленно входит в комнату, останавливаясь в середине. Минхо садится на свою постель, прислоняясь спиной к стене, хлопает рядом с собой, удерживая на себе непонимающий взгляд. Чонин колеблется пару секунд, после сдавшись, присаживается, сохраняя дистанцию. Одна из их привычек состоит в том, чтобы первые минуты молчать, понять настроение друг друга, а после начать какой-либо диалог. Минхо замечает, как Чонин расслабляется, поэтому позволяет себе придвинуться ближе. Ли не ярый любитель прикосновений и вообще тактильности, за исключением семьи, но сегодня так нужно. Про себя подмечает, что дискомфорта нет. — Как прошёл день? — Я тебе нравлюсь? Глаза в глаза и оба молчат. Чонин смотрит слишком удивлённо, пытается понять, послышалось или нет. Пытается понять «как» и «с какого момента». Желание оказаться где-нибудь не здесь возрастает, также как и отстраниться, не чувствовать, исчезнуть. Он хотел хранить эту влюблённость, хотел обычного: «любить без навязывания», «любить без огласки». Ян желал лишь одного: причину жить. После ссоры с Хёнджином и Чанбином эта потребность съедала его каждый день. Не общаясь с ними, Чонин пытался найти то, ради чего он сможет продолжать просыпаться по утрам. Если раньше это была обычная жажда внимания, то сейчас — парень с карими холодными глазами. И эти карие глаза сейчас смотрят на него. — Что? Минхо касается указательным пальцем плеча, ведя им до шеи. Чонин громко сглатывает, не отводя взгляда с чужой руки. — Я тебе нравлюсь? Молчание не затягивается долго, рука почти невесомо касается щеки, а сам парень двигается ещё ближе, буквально заглядывая в лицо. — Что за вопросы такие? Минхо не собирается заходить далеко, но позволяет себе провести большим пальцем по нижней губе. Неприятно, мягко сказано, но зацикливаться на этом не стоит. Ли делает глубокий вдох. — Да или нет? Глаза напротив смотря куда угодно, только не в его. Минхо приподнимает уголок губ, продолжая поглаживать нежную щеку. Без внимания не остаётся и чужое учащённое дыхание. — Да. Рука опускается, теперь всю эту ненависть можно спокойно выдохнуть. Минхо встаёт, с презрением осматривая Чонина. Глаза полны осуждения, отвращения. Сегодня прошло всё именно так, как он задумал, только величия никакого нет, хотя его и не должно быть. Минхо лишь смог удостовериться в этом, — что ж, неутешительною — Раз я тебе нравлюсь, зачем было натравлять на меня тех парней? Чонину кажется, что у него перестают работать лёгкие, да в целом отказывают все органы. Это как удар под дых, причём принятый осознанно и без сопротивления. Сейчас он благодарит Минхо за то, что тот держит дистанцию, ведь ему даже страшно просто поднять голову на лишний сантиметр вверх. Внутри всё обрывается, лишь жалкая любовь толкает кровь, пытаясь заставить хоть что-то чувствовать. Чонин перестал встречаться с теми парнями после того, как увидел Минхо в том заброшенном здании. Тем утром он сказал, чтобы они просто поговорили с ним, запугали, но не применяли силу. Ян знал, что в три они будут там, поэтому вышел позже, намереваясь лишь на следующий день обговорить дальнейшие действия. Вот только последний инцидент, который привёл к тому, что Минхо был отправлен в больницу, буквально кричал о том, что что-то идёт не так, кто-то продолжает это за него. Чонин пытался искать, пытался следить за Минхо, его передвижениями, за его однокурсниками, но ничего. И к сожалению, он не смог уберечь его и в тот раз, ведь прекрасно знал о встрече. Это всё ужасно давит, мешает спокойно спать или обычно закрывать глаза. Перед ними либо Минхо в крови, либо он же в больнице. Удушающая ревность и жажда внимания сыграли плохую шутку над его жизнью. Обратного пути нет, а ненависть в чужих глазах говорит о том, что как прежде уже ничего не будет. — Прости. Шесть букв, что глубоко вонзаются в сердце. Он не знает, что говорить, что чувствовать. Чонин просто-напросто не знает. Единственное, что он пытался сохранить теперь не в его руках. Не в его силах, не в его жизни. — Прости? — усмешка эхом раз за разом отдаётся в сознании. Ногти до боли впиваются во внутреннюю часть ладоней, это не страшно. Страшно всё-таки поднять голову и наткнуться на питающий омерзение взгляд. — Прости, — уже тише повторяет старший, — прости. Минхо отходит к окну, обнимая себя за талию. Хочется кричать. Почему-то мелкая дрожь пробивает тело. Становится холоднее. — Я не собираюсь ничего усложнять. Скажу просто: мы больше не общаемся, ко мне не подходи, удали мой номер и, по возможности, не попадайся мне на глаза. Можешь идти. Он вновь глубоко вдыхает и выдыхает, наблюдая за проезжающими машинами. Позади слышится, как Чонин встаёт, стоит пару секунд, видимо смотря в спину, и уходит, аккуратно и бесшумно закрыв дверь. Мыслей нет. Лишь глаза бегают, наблюдая за проезжающими машинами.