Тревожный вызов.

Озябшие пальцы по цифрам на телефоне быстро скользят, номер набирают. Викторов не помнит ни чьи номера, даже свой собственный помятует, но этот помнит везде и всегда. В пьяном угаре, в наркотическом бреду, в состоянии паники, неконтролируемой агрессии или полной эйфории. Даже тогда, когда Глеб бывает собой, Глебом, который вместо литров алкоголя вливает в себя только энергетики, в попытке сохранить трезвый разум и чистую душу, номер этот все ещё висит в списке избранных. Чтобы не было до него так долго добираться, ведь успокоение приходило только тогда, когда трубка была снята. Викторов каждый раз горькие смешки пускает, потому что конечные цифры номера звучат как знак зверя - «666». И он бы сказал, что звонит своему личному Дьяволу, но только тот не искушает,  за все грехи его порицает и направляет на светлую сторону. Пытается. Потому что в конечном итоге все зависело от самого Викторова, а он сам тот ещё приспешник Сатаны. Глеб заметно нервничает и сердце у него лихорадочно бьется, пульс завышен, но из-за стресса или недавно употреблённого, разобрать было уже невозможно. На том конце гудки идут бесконечно, где один, там и шестой, трубку никто не берет уже как двенадцатый вызов подряд. Но у Викторова отчаяние такое, что он готов звонить хоть ещё раз двадцать. На часах наручных время высвечивалось — 3:20. На дворе ночь глубокая, и к телефону не подходят по понятным причинам. Но Глеб их не понимает, раньше он звонил круглые сутки и точно знал, что ему ответят. Непонимание происходящего его бесит, ещё больше распаляет агрессию, ему просто необходим ответ на другом конце линии. — Давай же блять, — кричит Викторов на всю улицу, но никто не оборачивается. На улице темно, холодно и пусто. Совсем как в его душе. — Сраная сука, возьми телефон, блять, возьми ебаную трубку. Глеб замахивается, чтобы этот чертов телефон закинуть куда подальше, но поспешно тогда понимает, что с неисправного телефона ничей номер не наберёшь. И голос ее не услышишь. Дрожащими пальцами ещё раз абонент вызывает. Ждёт. Верит. Надеется. Иначе к черту эту дерьмовую жизнь. *** Она с кровати подрывается, в руках белоснежную простынь сжимает. Дыхание сбитое и лоб испариной покрыт — в последнее время кошмары стали посещать ее все чаще. Последний, из-за которого она проснулась глубокой ночью, был о нем. Самые страшные сны всегда были о нем, покрытые мраком и нестерпимой болью, когда просыпаешься и всячески пытаешься стереть его из головы, но он не такой, как другие кошмары. От него так просто не избавишься и весь день приходится с ним жить. Пока не приснится другой, ещё страшнее и ещё больнее. На второй половине кровати шевеление ощущается, на ее оголенное бедро мужская тёплая ладонь ложится. — Все в порядке? — тихий голос вопросом задается. — Да, — шепотом отвечает она, голос ее вздрагивает, но лишь на мгновение. — Ложись спать, все хорошо. И в этот же момент тишину комнаты нарушает оглушающий звон мобильника. От мелодии у неё внутри все сжимается. Такую она ставила на него, чтобы точно звонок не пропустить. Но это было раньше. Сейчас она жмурит глаза и надеется, что это все слуховые галлюцинации, продолжение страшного сна, все что угодно, но не реальность. Эту мелодию слышать она больше не хотела. Но песня продолжает звенеть, больно бить по ушам, пока она так и сидит в кровати с закрытыми глазами. Все ещё надеется, что это сон. И ей не придётся отвечать на звонок. — Это он?  Она видит его злость и недовольство, сквозящее в воздухе электрической удавкой, бьющей каждого, кто подойдёт слишком близко. Она несколько раз моргает, глубоко вдыхает — будто готовится нырнуть на глубину, а потом преодолевает расстояние между ними и обвивает его своими руками. Утыкается лицом в его шею и шепчет: — Извини.  Хватает в руки телефон и выбегает из комнаты, на себя накинув лишь тонкий халатик. Для мужчины исход был понятен, ещё с первых знакомых нот звонка. Знал, что если он ей когда-нибудь позвонит, то она трубку поднимет, даже если всегда говорит обратное. Она сорвётся, побежит за ним на край света, потому что это была больная зависимость от него, хоть она это никогда не признавала. Она в холодный коридор выбегает, шелковый халат не согревает, а когда видит до боли знакомое имя на экране телефона, ее и вовсе всю перетряхивает. Задерживает дыхание и поднимает трубку. На том конце провода — такая же нерешительная тишина. Так и стояли, два сраных дурака, ещё с пары минут слушали вздохи и выдохи друг друга. — Глеб… — его имя так непривычно звучит, слетая с ее губ. Викторов готов похоронить себя в этом звучании. А она надеялась, что больше никогда его не произнесёт. Поэтому сейчас оно для неё словно чужое, или же это она так пытается обмануть свой организм, что так отчаянно все это время нуждался в его голосе. — Телефон без звука, твой голос для меня — мука, — наконец слышится его хриплый, прокуренный голос, в котором она тонет с головой, без возможности наружу выбраться.  Викторов не знает, что сказать ещё, потому что телефонный визит был неожиданный даже для него. И муку совести на секунду испытывает, потому что когда-то сердечно клялся ей больше не звонить, но сердца у него больше нет, там лишь зияющая дыра насквозь, которую уже ничем не залатаешь. — Ещё не поздно, — тихо шепчет она. — Не поздно что? — Сбросить трубку, — ответ выходит несколько неосторожным. Она кусает щеку, пока Глеб, кажется, не знает что ответить. Потому что между ними опять повисает минутное молчание. Она знает, что все проблемы уйдут, как только звонок завершится. Ляжет обратно в кровать, к любимому человеку, заснёт спокойно и про Викторова вспоминать больше не будет. Прошло целых два года, а она до сих пор не знает, что делать, когда думает о Глебе. Что раньше не знала, что сейчас — ничего не изменилось.  Она не имела помешательства, нездоровой привязанности к человеку и слепого желания быть вместе. Она правда хотела в это верить у неё почти получилось себя убедить. У нее за эти два года появилось много проблем, которые нужно было решать, появилась стажировка и новая работа. Даже отношения, в которых она усиленно внушала себе, что все в них идеально. Но на самом деле все было не так, потому что и с мужчиной всё было не то. Несмотря на то, что он имел мелодичный голос и был достаточно интересным собеседником. Она списала это всё на простое «Мы друг другу не подходим», хотя на самом же деле ей был нужен не он. Было нужно хоть что-то похожее, отдалённо напоминающее человека, высеченного в памяти острым шпунтом.  — А ты хочешь этого? Глеб задаёт вопрос, от которого, наверное, вся его блядская жизнь зависит. Никакой рехаб ему уже не поможет. Ни новые выступления бухим и объебанным перед публикой, ни очередной перепихон после концерта с первой попавшейся или с той, кто в первом ряду так усиленно строит ему глазки. Будто ему не было похуй. Будто им не двигал исключительно животный инстинкт и желания забыться. Если спросить у Глеба сейчас про его самое большое желание, без раздумий ответит, что это она. Ее голос. Он нуждался в нем так отчаянно, что готов был  на колени упасть, пусть бы она и не увидела этого. Готов орать, срывать голос, пока из уст бы сочились нескончаемые просьбы остаться с ним на телефонной линии. — Нет. И ее короткое признание в нем облегчение поселяет. Она здесь. Все хорошо. Она понимает, что застряла. Погрязла в Глебе Викторове с головой. Она старалась притвориться, что всё в прошлом. Старалась забыть и жить новыми ощущениями, но каждый раз проигрывала в себе эту войну, возвращаясь к бесконечным разговорам и его тёплому голосу. Все попытки были тщетны. Она думала о Глебе всегда, пускай неосознанно, но хранила его в своей памяти, не имея даже надежды на встречу. Они ведь ничего друг другу не обещали. Она всегда была для него спасательным маяком, в котором он укрывался лишь тогда, когда в его море разразится шторм, да такой, что от нещадных километровых волн некуда было скрыться. Только в ней.  И она принимала его. Всегда. Целиком, без остатка. Укрывала своим теплом, успокаивала своими словами. И вместе они прятались от его моря, чьи волны безжалостно бились о ее маяк, в попытке разбить его вдребезги. — Помнишь наш первый разговор? — Помню. Хотела бы забыть навсегда, но это невозможно. Он въелся так прочно, как четвёртая стадия рака. Метастазы усеяли все тело, душу, мозг.  Без малейшей надежды на спасение.