Тревожный вызов.

В одну из очередных бессонных ночей ее телефон от звонка разрывается. Видит не сразу, на балконе сидит, закинув ноги на самые перила, в руках Николас Спаркс «Дневники памяти», рядом — вторая по счёту открытая бутылка красного полусладкого. Книга прочитана десятки раз, но сейчас она сквозь неё смотрит, вслушивается в оглушающие разум слова Оливера Сайкса, вокалиста рок группы «Bring Me The Horizon». Can you fix the broken? Ты в силах склеить разбитое? Can you feel my heart? Ты чувствуешь мою душу? Что-то внутри неё словно подсказало взять телефон именно в момент очередного входящего звонка. И столько раз она потом перематывала этот момент в памяти у себя. Не возьми она этот незнакомый номер, была ли бы ее жизнь другой? Счастливой? — Алло. — отвечает сразу. И уже тогда своё поведение ей же показалось странным: на чужие номера она никогда не отвечала. Но тот звонил настойчиво, и на дисплее было как минимум шесть пропущенных. Свою телефонную книжку она уже давно удалила. Сменила номер, знакомых, друзей. В холодный и мрачный Санкт-Петербург решила вступить будучи обнаженной перед ним. Ничего старого, все абсолютно новое. И про ее новый номер никто бы узнать не мог. Даже соц сети сменила. Решила поиграть в эдакого шпиона, которому рассекречивать себя было нельзя. Спросят, откуда? Молчи. Почему нет в соц сетях? Отвечай — не веду. И на работу она ещё не успела устроиться. Отсюда вывод, что это явно не с собеседования, да и ночь на улице, в такое время явно не звонят.  Да и номер на память не припомнит. Но почему-то отвечает. И уже тогда свою жизнь на 360 разворачивает. Хоть ещё и ничего не подозревает. — Эээ…как дела? На другом конце — шум и гам, как говорится. Играет громко музыка и говорят явно не в пол голоса. Различить кто это, не смогла, слишком шумно было. И после незнакомое лицо молчало, слышны были шорохи, стуки, шаги. Но трубку не бросала. Ждала чего? Чуда? Стук двери слышится, а дальше — тишина. Только отдалённый звук проезжающих мимо машин.  — Ща, дай затянуться. — Говорят ей. Наконец, понимает, голос мужской. Прокуренный напрочь. Следовало скинуть трубку, мало ли кто это, да и ей совсем не интересно(наверное). Или нет, потому что в себя очередной бокал вливает до дна и сигарету в зубы тянет. Закуривает, как и он. — Все, заебись. Пиздец, чапман с шоколадом или вишней? — Вишней. — Отвечает без малейших раздумий. Меж губ именно он сейчас отравляет ее организм. Сколько иронии в первых секундах разговора. — Как погодка? — Спрашивает. У неё в Питере, теперь в ее Питере, ночами не особо тепло, но выходить на балкон в одном шелковом халате — ее ритуал. Без этого никак. И вид должен быть красивый. За это теперь и отбахивает кучу денег хозяйке этой квартиры. Платит за прекрасное. — Прохладно. Ободрали пуговицы на рубашке, блять. Теперь расстегнута. Музыкант о холодную стену облокачивается. В переулке у чёрного выхода бара обычно никого не бывает. Здесь можно отрезветь, или хотя бы передохнуть, потому что первое у него явно не выйдет. Выпито слишком много. Грань он никогда не соблюдал. — Ясно. Приставали? Усмехается. На другом конце линии смешок ответный идёт. Друг друга поняли.  — Заебали бля. Побухать спокойно не дают. — Почему? Ты типа звезда вечеринки там, что ли? — Ну да, типо того. Он смеётся. Как же это до безумия абсурдно, нелепо и глупо. Но она почему-то эту глупость его принимает, считает за что-то нормальное.  —  Ты что сейчас делаешь? — Пью. Продавец маркета первое попавшееся вино втюхал, развёл на бабки. Вышло дорого и не вкусно, но после первой бутылки уже не замечается. Удивляет саму себя, потому что правду говорит. Но ей кажется, что там, за звонком, кроется человек, который за лишнюю бутылку вина осуждать не будет.  — Ну, ты толк в вине не знаешь конечно. Пить ещё и с умом надо. — А у тебя есть? — Что? — Ум. — Наверное, если бы он был, то твой телефон не зазвонил этой ночью. Он будто горькой правде в глаза посмотрел. И правда, опять натворил хуйни по пьяне. Позвонил хуй знает кому и куда, будто в баре мало девок, до который доебаться с этим можно. Те любую его дичь выслушают, лишь бы дальше ей продолжение было. А у него после нескольких бутылок правило такое — если кто-то вытерпел его словесный понос, значит и потрахаться с тем не страшно. Будет о чем после поговорить. Она на какое-то время замолкает. Его слова неприятный эффект производят. И почему — не знает. Ведь даже не понятно, откуда и кто он. —  Ты чего замолчала? — Просто. — Даже не спросишь, где номер твой взял? Спросит. Но зачем? По имени ее он не назвал, значит лично не знает. Поговорят до тех пор, пока не надоест ему или ей, на одном из концов на красную кнопку сброса нажмут. Она пить своё вино продолжит. Пока рассудок совсем не помутнеет и спать не потянет. Он допьёт оставшийся алкоголь, который ему дадут в баре. Пока в очередной раз умом не тронется.  Но она они ошибались. В то время ещё не знали этого. — И где взял? — Без особого энтузиазма в голосе спрашивает. — На барной стойке завалялась бумажка.  «Набери мне этой ночью, целую.» Он кривится. Следовало, наверное, сначала узнать, кем она была оставлена, когда, и кому адресована. Но всякую хуйню делать и о последствиях не думать, у него это в голове уже крепко заложено. Не выбить. Не получается. В ее памяти смутные отрывки пролетают. И частички пазлов друг с другом складываются.  — Гадкий койот? — Че? — Ты в Гадком кайоте сейчас, придурок? — Хули обзываешься? — Он тон на обиженный сменяет и в приступе кашля заходится — последствия от бесконечного курения сигарет. — Ну в нем, получается. Так тебе набрали ночью, а? Она морщится от неприятных воспоминаний, что в голову пробирались, озаряя события той ночи. Обычно много не пьёт, ничего, кроме вина. И только когда в квартире одна, чтобы мозг никому не ебать, не плакаться в жилетку и на утро не уходить от кого попало. Чтобы мучила ее потом только головна боль, а не совесть от содеянного. Но той ночью дико набралась, только переехала в Питер. Нервы не выдержали и расшатанная психика окончательно развалилась. Шоты текилы только так в по горлу разливались, пустоту внутри согревали. Наспех начирканная бумажка адресована бармену была — уж слишком хорошим он ей показался. Но от ошибки организм спас, вывернуло на улице после очередной сигареты. Спасибо ему сказала на утро. — Это было давно и не правда. Он смеётся. И она подмечает, что смех у него, красивый: низкий и бархатистый. Искренний, такой сейчас сложно было у людей услышать. У него в груди что-то кольнуло. Выпитое давало знать о себе бесконтрольным чувством собственничество даже к незнакомым. Выбрал — моя. Не смей трогать. — Не правда? Или было, значится? — Да нет, блять. А тебе какая разница? А он с облегчением выдыхает табачный дым. «Блять» звучит из ее уст так роскошно, что даже ругать за нецензурные выражения не хотелось. И тут же себя одергивает. Они, блять, нихуя не знакомы. И она не его. Стереть все из головы и выбросить. — Никакая. — Отвечает коротко и затягивается третьей по счёту. Курит быстро, такое бывает, только когда нервы шалят. А от чего, не понятно.  Холод словно по буквам, вытатуированным на груди, пробегает, от этого не по себе становится. Чертов ипохондрик. Заботится обо всем, но только не о количестве алкоголя в организме. — А ты в Петербурге? Вопрос задаёт и понимает: сам от себя опешил. Из головы не стёр. И бутылка выпитого  виски  в голову ударяет на максималках.  Ему хочется в тепло, но вовсе не из-за погоды. В руки чьи-то, что приласкают и полюбят. Его: темного, мрачного, биполярного алкоголика и наркомана. У которого надежды выбраться из этого нет, и остаётся только таким принять.  Почему-то он верил в то, что она бы это сделала. — Нет. Уехала недавно. Врет. И сама не знает почему. Отвечать правду страшно. И долгое одиночество прерывать тоже. — Ясно. Просто спросил. — Просто так такие вещи не спрашивают. — Меня ебаное одиночество заебало в край. Он на выдохе как скороговорку это проговаривает. И руками в свои кудрявые волосы зарывается. Нахуя он это сказал? Признаваться в своей слабости ему не хотелось. Но пьяный разум языком движет, мозги отключает, и вот так он выдаёт очередную хуйню. Она молчит и он с ума сходит. Смотрит на дисплей телефона и палец над красной кнопкой нависает.  Голос ее раздаётся вовремя. – И меня. Спасаюсь романами, читаю о тех, у кого все хорошо. — И что за роман? — Дневники памяти. Мой любимый. Красная жидкость губы окутывает. Приятное послевкусие оставляет. Вторая бутылка прикончена и в глазах слегка двоится. Думать ни о чем не хочется и внезапный собеседник по телефону сейчас кажется самым приятным человеком. Очередная фатальная ошибка. — Хуйня. Ненавижу подобное. — Ты просто не читал. Попробуй. — Прочитай мне. Продрогший до костей он из кармана штанов дрожащими пальцами очередную сигарету достаёт. Мало осталось. Но и курить уже тошно, делает очередные затяжки уже по инерции. Холод весь алкоголь понемногу  стирает.  Но и в едва проясняющимся уме он все ещё готов все время остановить, лишь бы голос незнакомого абонента звучал вечно. — «Почему ты не писал мне? — Что? — Почему? Ничего не было закончено для меня. Я ждала тебя все 7 лет. А теперь уже слишком поздно! — Я написал тебе 365 писем. Я писал тебе семь дней в неделю, целый год. — Ты мне писал? Ты... — Да. Ничего не было закончено. И сейчас не закончено.» Нужную страницу она без труда находит. И любимый отрывок читает. Натура она романтичная, но только давным давно усвоила, что в жизни не будет так, как в книгах. Еще долго от него ответа не приходит и она перепроверяет, не отключился ли звонок. Почему-то ей не хочется, чтобы он уходил. — Анализируешь что ли? — Подшучивает над ним.  Может, он в пьяном угаре на улице уснул? — Нет. Просто в твой голос вслушался. Красивый. Неловкая пауза между ними виснет. Глупая улыбка на ее устах замирает. За двадцать перевалило уже, а улыбается так, будто в пятнадцать, когда первый парень ей комплимент сделал. — Не говори мне много лишнего Давай, мы просто с тобой помолчим. Тишину разрывает его хриплый голос, искусно напевающий строчки чего-то. — У тебя тоже голос…красивый? — И снова невидимая ирония скользит. — Не думал музыкантом стать? У него в тридцать два зуба глупая улыбка.  — Неа. — Смеётся. Про себя рифмы составляет, какие бы ассоциировались с ней. Любящей вино, глупые романы и разговоры ночью с неизвестным. Чтобы пару строк в песню накидать, как очнётся.  — Ты мне помогла. — Чем? — Не знаю. Сейчас бы трахал очередных в толчке бара. — А что мешает? Разговор вечно не продлится. — Но с тобой хочется остаться. Признание в голову ударяет похуже любого алкоголя. После него последствия такие же — либо сожалеешь, либо спасибо говоришь за то, что решился. — Всю ночь я на балконе не высижу. Холодно. — И мне. Голос и так прокурен, на утро как старый дед харкаться буду. — Может ты и есть старый дед? Я же не знаю. — Нет. Не думаю. Его потряхивает заметно. Надо бы внутрь зайти, согреться, но там такой шум, что расслышать ее будет невозможно. А прощаться не хотелось. — Как мне тебя записать? — Что? Не понимает. Она уже и забыла о том, что ещё пол часа назад они знакомы не были. Казалось, что старый друг позвонил. По душам поговорили, обо всем и ни о чем. А потом вспоминает. Его она совсем не знает. — Как тебя записать в моей телефонной книжке? — А ты хочешь? — Записать? Да. Хочу позвонить тебе. Ещё раз. Тогда она подписала контракт с самим Дьяволом. И не прочла  мелкий шрифт. Там упоминалось о нестерпимой боли, что принесёт ей этот самый контакт. Но в тот момент ее счастье переполняло. И думать о плохом она попросту не могла. — Запиши как тревожный вызов. — Тревожный вызов? Почему. Он тушит последний окурок об асфальт. Надо бы ехать домой. К черту этот долбанный бар и укуренных малолеток там. — Ты нашёл мой номер, когда тебе было тяжело и беспокойно на душе.  Медлит с продолжением. Но решается все же договорить. Все и так уже давным давно пошло не по плану. — И я тебя успокоила. Горячая линяя поддержки, получается. Когда будет плохо — набери. — А если захочу набрать завтра? — Завтра тебе все ещё будет плохо? — Если только от похмелья. Но на душе спокойно. Спасибо тебе. Она тушит сигарету в банку из под кофе. Только сейчас начинает замечать, насколько замёрзла. Надо бы пойти в кровать. — А своё имя не назовёшь? — Нет.  — Почему? — Потому что, обычно, все, что происходит ночью, остаётся там же, в ее мраке. И если у нас это так, то незачем забивать тебе голову очередным именем. — Но это не так. — Не узнаёшь, пока не ляжешь спать и не проснёшься потом. Доброй ночи. Не твори глупостей. — Доброй. Не читай больше такие глупые романы. Он за своим любимым пальто сквозь толпу пробирается. И кто-то его уже за руку тянет, жест, который простит остаться. Но в своём решении он твёрд. Толпа вдруг стала  ненавистна и хочется одного: лечь спать и проснуться завтра, помнить все диалоги и позвонить вновь.  Она халат сбрасывает и в тёплую, огромную толстовку укутывается. Ту книгу на балконе оставляет и из огромной библиотеки новую выбирает, не пресловутый роман. И в тёплую кровать ложится, хочет скорее заснуть, чтобы неизвестного на утро ждать. Тревожный звонок он сделает ещё не раз, но именно этот их судьбу предрешил.