Время чудовищ

Пусть будет песнь твоя дика. Как мой венец, ‎Мне тягостны веселья звуки! Я говорю тебе: я слез хочу, певец, ‎Иль разорвется грудь от муки. Еврейская мелодия. Из Байрона В груди Ребекки едким тревожащим ядом растекся нарастающий страх, будто кто-то разбил запретную склянку, или, того хуже, родное сердце не выдержало и треснуло, заныло, пролив болезненные капли крови. Не помня себя, в совершенном смятении она замерла в углу очаровательной бибилиотеки, словно забытая всеми скульптура, и, просидев там до самого вечера, отправилась в спальни, только когда заботливая ладонь Элрика коснулась тонкого локтя. Будто поводырь, он провел любимую в комнату и, самозабвенно предавшись рассказу, кажется, даже не заметил, что с драгоценной что-то не так. Сумерки сгустились за окнами дворца, проникая в приоткрытые щели, в воздухе запахло вечерними цветами, сладкий запах манил, звал на улицы, но Ребекка оставалась всё так же глуха к происходящему вокруг. Мир, и без того непонятный и непознанный, словно окончательно утратил вес. Рука невольно скользила по животу, снова и снова, пальцы сквозь ткань пытались уловить малейшие измнения. Когда это случилось? В нашу первую встречу или совсем недавно? Как много времени прошло? В голове роились невеселые мысли, сгущаясь, словно непроницаемые, свинцовые тучи над городом. Так легко оказалось ступать по новым дорогам и тянуться к неизвестным городам, когда не знаешь реальной цены за чудесные открытия. Дворец был прекрасен, и еда вкусна, платье для дорогих гостей ласково льнуло к коже. Элрик ушел в свою спальню, щаметив, что возлюбленная едва ли порадуемся вместе с ним его открытиям, ведь, кажется, он напал на след предков. Но что же Ребекка, что же будет делать Ребекка? В полусне она с заметным трудом стянула с себя старое платье и, отбросив его на пол, сделала шаг к зеркалу, ожидающему в углу. В мутноватой глади замерла всё та же хрупкая, нежная девушка, что совсем недавно перегрызла разбойнику глотку. Почти ничего не изменилось, может быть, она чуть похудела в дороге, тело явно истощено непростой поездкой, и бледные волосы торчали как попало, но в остальном… Медленно покрутившись, Ребекка проследила, как выглядит со стороны со смесью смущения и тревоги. В полумраке черты размывались, словно специально закрывая от девушки настоящее, длинные локоны спускались с плеч водопадом, путались меж собой, скрыли собой продрогшие плечи и грудь, но живот, этот живот, различим очень ясно и пусть всего лишь самую капельку давал о себе знать, но не прятался и не исчезал, как бы не втягивала, как бы не старалась. — Нет… Вцепившись пальцами в волосы, она спрятала в них лицо и рухнула на колени, сгорбившись и сжавшись в один маленький нервный комок. Слезы хлынули градом, мстя за целый день покоя и размывая едва видимое отражение в бледное дрожащее пятно. Тихо всхлипнув, она схватила платье и, собрав его в кучу, уткнулась в ткань, позволив себе всхлипнуть громче. — Быть не может… Она бы с радостью списала свое тяжелое состояние на усталость, сложный путь, на лишения и страх, она бы притворилась, что пить кровь дракона это нормально, а если не пить, то ей не станет хуже, она бы представила и упрямилась до конца, вообразив, что никакого ребенка нет, а если есть, то это не семя Элрика, нет, вовсе нет. Лучше пусть будет плодом того разбойника, разбойника, что добрался до нее, она точно помнилп как и где, а может, и вовсе их было несколько. Неважно, главное развернуться и уйти, попросить прощения и попрощаться, пока ноги еще могут унести. Ребекка подспудно ощущала этот назойливый, нарастающий голод в животе, чувствовала, как вся сила и магия стекается в одну точку, как всё исчезает в бездонной дыре и просит много, еще и еще. Сладость чужого сердца манила, и, казалось, она вот-вот ощутит на губах первые капли крови, первый укус, на языке разольётся сладость силы, почувствует трепет в раскрытых ладонях, так жадно и властно сжимающие податливую плоть. Сколько осталось до ее конца? Сколько времени до того момента, как она сама разворотит ребра в доверчиво подставленной груди? Элрик даже не успеет понять, какая опасность ему грозит наедине с возлюбленной. Он погибнет от ее руки. Мысль словно удар хлыста по оголенной спине. Ребекка вздрогнула, выпрямилась, хватая ртом воздух, и, стерев с лица пелену слез, вновь посмотрела на зеркало, отыскав среди опухших век подобие собственных глаз. — Нам придется бежать. Ответа от отражения не было, она молчала, так же смущенная обстоятельствами, и рассеяно глядела, отчаянно щурясь, не спеша помогать. Размытый силуэт чуть подрагивал в всхлипах и качался в такт какому-то особенному ритму в голове. Волосы скользнули по ткани платья на коленях, и серебряные локоны в зеркале повторили движение, пока крохотный кулачок не поймал кончик пряди. Всего на миг, на удар сердца, полувздох, Ребекка увидела его, в складках скомканного платья. — Шшш, тихо… Подхватив сверток, девушка поднесла его выше к груди и вновь начала покачиваться, убаюкивая его, как настоящее дитя. — Баю-бай, баю-бай, глазки крепко закрывай… Прижав к себе крепче, она осторожно поднялась на ноги и, пошатываясь, добрела до постели, кое-как забравшись под одеяло. Пальцы потянули узел на стойке кровати, отделяя себя от тревожного света луны. Продрогшую кожу обняло тепло, тонкие руки перестали дрожать. Мир за пределами балдахина исчез, растворился в ночной дымке, в крохотной обители остались лишь двое. Две безмерно одинокие души матери и ее нерожденного дитя. — Посмотри на себя, Ребекка, какое жалкое зрелище. Распахнув глаза, Ребекка встрепенулась, пытаясь понять, чей голос вдруг донесся до ее ушей, но перед взором, вопреки всякому пониманию, вдруг распростерся темный зал с кристальными пурпурными колоннами. Тьма, клубящаяся на полу, льнула к ногам, ее не разбавлял свет из глубины камней, он ложился сверху, словно всё пространство закрывал дым или туман. Среди незнакомого окружения и намека на книжные стеллажи у стен ярче всего выделилась высокая фигура незнакомки, женщины, возможно, хотя ее небывалый рост, покрытые чешуей руки и кристаллические рога над головой, подобные оленьим, никак не могли принадлежать человеку. В их многочисленных ветвях перепуталось великое множество драгоценных украшений. — Вы… — Явилась стыдить тебя. От одного вида этой устрашающей леди внутри Ребекки всё задрожало, ровное мерцание рогов привлекало взгляд, глаза, обрамленные светлыми ресницами, смотрели недобро и были похожи на голубые луны в обрамлении лилового белка. Светлые, почти призрачные локоны спускались до самого пола и тянулись хвостом за незнакомкой. Словно в одном теле схлестнулась кровь двух зол. — Мм-мама? — Не-ет, дитя. Леди прищурилась и, остановившись в шаге от Ребекки, протянула руку, обильно украшенную золотыми перстнями, на них всех так или иначе был отмечен символ короны, такой же, что был заложен в украшениях дворца. — Констанция. Сердце затрепетало, и тени, прячущиеся в углах, подхватили торопливым эхом имя первой из человеческих королев. — Значит, еще не забыли о моем существовании. — Но как же так? Вы здесь… — Это мой дом, и раз ты пришла, то я обязана тебе напомнить о крови в твоих венах. Не дождавшись почтительного жеста от Ребекки, Констанция подняла ладонь и на последнем слове с силой ткнула девушку указательным пальцем в лоб. Во взгляде королевы читалось недовольство, брезгливость, но Ребекка чувствовала за этим не ненависть, а упрек, будто от старшей в доме. Не может же она, в самом деле, иметь со мной одну кровь… — Не стоило так беспокоиться, я не в том положении, чтобы верить шуткам. — О, я знаю о твоем положении. Надеюсь, дракон с тобой. При упоминании Элрика, чешуйки на теле Констанции пришли в движении, ощетинились, как бывало с самим драконом, когда он зол. Склонив голову, не торопясь подняться с пола, Ребекка прикусила губу, надеясь сдержать чувства. Ей совсем не хотелось вновь тревожить душу мыслями о будущем. — Я не могу забрать его сердце. — Можешь, это твое право. — Я в праве обречь его на гибель? Королева вздрогнула, поджав губы, ее взор стал еще строже, хоть Ребекка уже выглядела и ощущала себя лишь крохотным жучком перед разъяренным чудовищем. — Он должен хотя бы знать, что есть выбор. — Нет, это не в моих силах, это безумие. — Ты отнимаешь у него возможность помочь. — Нет… Слова застряли в горле, и голос сорвался, переходя в всхлип, Ребекка не понимала, почему Констанция так отчаянно мучала ее, будто специально издевалась, давила, вместо того чтобы помочь. — Жалеешь его. Как глупо. — Неужели ты не жалела своего любимого? — Его не за что было жалеть, он не был святым и праведником не был. Выкрал меня в подвенечном платье прямо со свадьбы, вырвал из объятий любимого жениха на глазах у всех, взмахнул крыльями и унес так далеко, что ни одна смертная душа не добралась бы. Мой бедный Донован был так расстроен, что наложил на себя руки, я не смогла с ним попрощаться, не смогла увидеть в последний раз. Тяжелые капли слез сорвались с белых ресниц девушки, но в груди на миг похолодело, разом отбирая готовую вспыхнуть истерику. — Как он мог… Констанция, будто вторя этим чувствам, остыла, вновь приняв более равнодушный вид. — Они все такие, что приглянется, берут не спрашивая, но Эйлмер был ласков, стойко перенес мою злость и ненависть, заплатил ту же цену, что заплатила я, и в конце концов я его полюбила. Сердце стало верным продолжением его чувств и его клятвы, о том что я и дня не пожалею о жизни под крылом дракона. Когда пришел час, он готов был пожертвовать жизнью ради меня, и Всемать поддержала этот союз. Драконы умеют убеждать. — Всемать поддержала вас? — Крупица ее силы прячется в нашей крови, на то мы и бледноликие осколки звезды, но богиня не тратит время на тех, кто живет без любви, это единственное, что интересует ее в живущих. Бледноликие осколки звезды. Так красиво Ребекку еще никто не называл, она и не заслуживала никогда таких слов. Сиротка, проданная ведьме, и даже для Элрика она не была равной драконьей аристократке, как бы сильно он не любил. Если бы она только могла узнать, откуда появилась на этот свет. — Вы… вы знали мою маму? — Да, к сожалению, она любила слишком сильно и не того, этот мешок жира и костей недостоин был и ее мизинца, но посмел стать супругом, чтобы потом поверить интригам мерзкой драконицы и отправить жену на костер. Не верь ничему, что услышишь о ней во дворце. Твоя мать искренне считала, что ты погибла из-за нее и оттого позволила себя убить. Сжечь живьем на площади, на обозренье толпы. Твой благоверный тоже отвернется от тебя, стоит только попасть в паутину лжи этой твари. — Я… постараюсь этого не допустить. — Едва ли, он ведь уже виделся с Маликой, а значит считает твою мать чудовищем, что было очищено в пламени. — Она… Не какая-то случайная и далекая драконица, а именно эта повинна в смерти мамы. — Можно ли… можно ли взамен съесть сердце Малики? — Сумасшедшая девчонка, ты так боишься потерять мужчину? — Она виновна, и… ну… Ответ вертелся на языке Ребекки, но сознание отчаянно скрывало притаившийся в сердце страх, его не хотелось произносить, не хотелось облекать в слова, озвучивать, придавать хоть малейший вес, ведь пока она не видит его, прячет глубоко-глубоко внутри, есть шанс, что он никогда не выйдет наружу и кошмар не предстанет наяву. Сделав шаг ближе, Констанция склонилась к Ребекке, поймав пальцами подбородок девушки и заставив посмотреть на себя, в свои жуткие глаза, так ясно и открыто видящие на лице девчонки всё то, что она пыталась утаить, будто наивное дитя. — Боишься отказа, — голос королевы вынес приговор, воздух кончился в груди Ребекки, и что-то внутри оборвалось. Констанция не принимала полумер, не собираясь жалеть или останавливаться. — Думаешь, что он твоё сердце разобьет, испугавшись собственной участи и не желая спасти тебя с ребенком. Бросит тебя умирать с дитем в утробе, оставив корчиться от боли и угаснуть, будто тонкая свеча, в одиночестве. — Не говорите так… Задыхаясь от слез, Ребекка отчаянно хватала губами воздух, словно выброшенная из воды рыба, пелена скрыла взгляд, боль разрасталась под ребрами жарким шаром, вытесняя собой чувства. Хотелось кричать во весь голос, чтобы выплеснуть хоть часть страданий, но сил не нашлось, ее придавило собственным горем и страхом, пока Констанция лишь продолжала говорить. — Трусиха, так у тебя едва ли что-то получится с этим мальчишкой, но, должна признать, ты выбрала неплохой путь, хотя хватит ли силенок? Думаешь, ты в состоянии одолеть драконицу? Теперь? Это тебе не жалкие недоноски в сарае и не деревенская ведьма, как ты собираешься ее побеждать? Зажмурившись, Ребекка сжала руки в кулаки и, собрав все остатки сил, громко всхлипнула, проглатывая ком в горле. Вопрос королевы был непрост, девушка сама понимала, какой это огромный риск, но намеченный путь казался надежным, единственно верным, если она хотела сохранить жизнь и ребенка, и дракона. — Я смогу. Я справлюсь. — Посмотрим, но если не получится, ты следующая отправишься на костер, ты же знаешь? Закусив губу, Ребекка быстро закивала, в голову упрямо лезли образы собственной матери в огне, но девушка упрямо отгоняла их, боясь увидеть в похожей фигуре собственное лицо. Будущие кошмары, кажется, уже встали за дверью, желая прикоснуться к заветному сну, и Констанция всегда готова была еще сильнее раззадорить их. — Мне нравится твоё упорство, что ж, спи, спи и набирайся сил, они тебе пригодятся.