One for sorrow, two for mirth

Сколько она себя помнит, Гермиона всегда была жаворонком. Но даже она ещё нежится в постели, наслаждаясь погожим утром, когда об окно их спальни шмякается филин семейства Уизли. — Сычик! — ворчит Джинни, вскакивая с кровати, чтобы поймать незадачливую птицу, прежде чем та соскользнёт с карниза на землю. Конечно, они теперь живут не в башне Гриффиндора, но третий этаж, где организовали новую совместную спальню, всё-таки тоже довольно высоко. Такое падение может привести к безвременной кончине Сычика. — Это для тебя, Гермиона, — сообщает Джинни, едва взглянув на свёрток. — С днём рождения, кстати. У меня, конечно, тоже подарок припасён, секундочку! Глядя, как Джинни копается в своих вещах, Гермиона сонно посмеивается и разворачивает посылку. Она от мистера и — в основном — миссис Уизли. Летнее вязаное платье алого цвета, изящное и ажурное — ничего общего с тем, что обычно вяжет миссис Уизли. Обидно, что до самого июня Гермионе не представится шанса его надеть… — Да неужели! — восклицает Джинни и падает на кровать Гермионы, протягивая ей небольшую аккуратную коробочку. — На, с днём рожденья те... Ни хрена себе, это мама что ли связала?! Вот бесстыжая, я её единственная дочь, хоть бы раз она мне подарила такую красоту! Она отрывает взгляд от платья и хватает Гермиону за плечи. — Гермиона, не ведись на всё это! Тебя заманят в наш гадюшник классными подарками и бесконечными комплиментами, а потом на каждый праздник ты будешь получать уродские свитера! Гермиона хохочет и безуспешно пытается открыть подарок от Джинни, пока та яростно её трясёт. — Гермиона. Они обе, как по команде, оборачиваются к двери. В открытую щель пролезает голова Астории Гринграсс, одной из новеньких старост. — Гермиона, прости, что беспокою так рано в выходной. Нас срочно собирают в гостиной старост, что-то по поводу экскурсии в Хогсмид, — торопливо объясняет Астория и тут же исчезает за дверью. Гермиона обречённо вздыхает. — Извини, Джин. Через час точно вернусь, честно. Прошло уже почти три недели с того незабвенного вечера в Большом зале. Все уже плюс-минус успели смириться. Но поначалу было тяжко. Гермионе — как старшей старосте — довелось уже дюжину раз разнимать дерущихся учеников. В ход с одинаковым энтузиазмом пускались и заклинания, и старые-добрые кулаки. Ещё кто-то пару раз пытался при помощи довольно хитрого магического щита зонировать новую общую гостиную по факультетам. А уж значков «Соси, Слизерин!» Гермиона наконфисковала уже на целый мешок… Но чаще всего ей приходилось раздавать ученикам выговоры и наказания за попытки сглазить Малфоя. Сами по себе сглазы были, по большей части, безобидные, но их количество и несовместимость друг с другом при одновременном применении вполне могли расщепить Драко на атомы, или вывернуть его наизнанку, или расплавить ему мозг до уровня развития морского огурца. Что-то подобное непременно случилось бы, если б не безукоризненный щит из сложнейших заклятий, который Малфой состряпал себе сам. Видимо, не за красивые глаза его приняли в Пожиратели. К счастью, ученики наконец окончательно выпустили пар. Ну или нет. Почти наверняка сегодняшние сложности с посещением Хогсмида — результат очередной изобретательной выходки. — Ну наконец-то, мисс Грейнджер. Помимо прочих, в гостиной старост обнаружилась лично профессор МакГонагалл. К собственному стыду, Гермиона пришла последней, хотя всё, что она себе позволила, — это почистить зубы и одеться. — Раз теперь вы все в сборе, сообщаю сегодняшнюю новость. Ночью в Хогсмиде произошло убийство. Разумеется, никакой экскурсии не будет, так что сегодня следите за учениками повнимательнее, — отстранённо инструктирует директриса и добавляет после небольшой паузы: — Хочется верить, что у всех вас есть голова на плечах, но на случай, если моя вера напрасна: об инциденте больше никто не должен узнать. — А как объяснить всё ученикам? — спрашивает Энтони Голдштейн, которого назначили старшим старостой в пару Гермионе. — Сочините что-нибудь! Мерлинова борода… Один из завсегдатаев Трёх Мётел слёг с ужасным случаем драконьей оспы! Пытаемся задушить эпидемию в зачатке! Профессор МакГонагалл раздражённо всплёскивает руками. Все нестройно кивают. — Если кто-то из учеников будет доставлять трудности, обратитесь к мисс Грейнджер или мистеру Голдштейну. Но в крайнем случае, конечно, немедленно сообщайте мне. А теперь поторопитесь, вот-вот начнётся завтрак! На этом она стремительно покидает зал, и все старосты тоже постепенно направляются в сторону общей гостиной. «Восторг. С днём рождения тебя, Гермиона.» Слава Мерлину, отмену экскурсии в Хогсмид ученики воспринимают философски. Постонав для приличия, они быстро набрасываются на завтрак, и весь оставшийся день проходит довольно бессобытийно. Гермионе даже удаётся отпраздновать день рождения в компании Джинни, Невилла и Ханны Эббот, с которой он теперь встречается. Подарков от Рона и Гарри пока не было, но она знает, что ребята не могли забыть, а уж ждать она умеет прекрасно. Вчетвером они много смеются и валяют дурака, и ни разу не упоминают о войне. Всё почти как раньше. Они так увлечены болтовнёй, что Гермиона не сразу замечает явную перемену в атмосфере гостиной. Вместо того, чтобы потихоньку расходиться спать, расслабленные до того ученики начинают ёрзать и перешёптываться. Всё это очень знакомо Гермионе. Именно так тайна обычно распространяется среди тех, кому не положено её знать. Кто-то выяснил, что произошло убийство. Гермиона просит прощения у своих гостей и бормочет под нос Дезиллюминационное заклятие. Это, конечно, не мантия Гарри, но что уж есть. Она крадётся за компанией, целиком состоящей из бывших слизеринцев. Они шепчутся и зубоскалят всю дорогу до галереи на втором этаже. Гермиона пытается подслушать, о чём речь, но они очень стараются не светиться, а ближе она подойти не может, ведь тогда никакой отвод глаз уже не спрячет её. Они долго петляют по коридорам, пока на подходе к одному из туалетов для мальчиков грандиозную тишину засыпающего Хогвартса не нарушает взрыв мерзкого хохота. — Ублюдку — ублюдская татуха, да, фашист? — разносится под сводчатым потолком коридора надменный вопрос. Кучка учеников, за которыми она шла, ускоряет шаг, очевидно надеясь успеть на лучшую часть представления. Гермионе уже некогда скрываться, она расталкивает их и врывается в туалет. — А ну живо прекратите! — кричит она, вскинув палочку даже прежде, чем успевает понять, что тут происходит. Все застывают. Драко. Стоило догадаться. Он стоит на коленях, окружённый шайкой самопровозглашённых мстителей. Один прижимает его к полу, другой держит палочку у горла, а ещё один… Ещё один вырезает что-то у него на лбу. Гермиона подходит ближе. Это свастика. — Всем сейчас же разойтись по комнатам, — от ярости голос плохо слушается, получается только шептать. На языке вертится столько заклинаний… Редукто. Бомбарда. Да хотя бы Летучемышиная порча! — Каждый, кого я здесь застала, получит наказание до конца года, богом клянусь. А теперь пошли вон. С явной неохотой они всё же отпускают Драко, и парень, решивший потренироваться в рисовании, оборачивается к ней. Это тот когтевранец, который в поезде бесился из-за возвращения Драко, Джошуа Херберт. — Грейнджер, ты так сильно хочешь подлизаться к МакГонагалл, что готова даже этого убийцу защищать? А ты ведь такая же маглорождённая, как мы, — он картинно вздыхает. — Этот урод сегодня утром убил в Хогсмиде человека. Или помог тому, кто убил, неважно! И ты бросаешься ему на помощь? Что, вообще принципов нет? Она старшая староста школы. Никаких проклятий и сглазов на идиотов-одноклассников она накладывать не станет. — Я сказала, вон, Херберт. — Как всё-таки печально, что такой, как ты, повезло дружить с Гарри Поттером, — ядовито выплёвывает он и уходит. Осознав, что вечеринка окончена, остальные ученики тоже спешат ретироваться, и в итоге в туалете остаются лишь они с Драко. Он поднимается с пола и, прихрамывая, направляется к зеркалу. — Я тоже наказан, Грейнджер? — походя спрашивает он, параллельно смывая кровь с губ и подбородка. Гермиона вздрагивает, услышав его голос. Они не разговаривали… уже пару лет. Она по привычке ожидала надменных, требовательных интонаций и капризных ноток. А этот глухой звук мозг отказывается воспринимать. — Разумеется, нет, Драко, — со вздохом отвечает она и подходит ближе. — Покажи-ка лоб. Он делает шаг назад. — Забей. Я сам могу залечить. Я всё-таки не только Убивающее заклятье знаю. У Гермионы на эти препирательства нет ни времени, ни терпения. — Показывай лоб. Драко закручивает кран и тяжело вздыхает. — Так и быть, Грейнджер. Ты же бесстрашно примчалась мне на выручку, выходит, я у тебя в долгу. Он присаживается на корточки, лицом к ней. Гермиона наклоняется и приступает к делу. — Если вдруг тебе интересно, что они решили вырезать, это называется фашистская свастика. Символ угнетателей в самой кровопролитной в истории магловской войне. Магловедение ты не посещал, так что, наверное, не в курсе. В Германии жил человек, пожелавший подмять под себя весь мир. И чтобы оправдать это великой целью, он пропагандировал фашизм — идею абсолютного превосходства расы так называемых арийцев над всеми другими народами. Долгие годы он успешно шёл к цели, захватил множество стран и попутно, разумеется, убил миллионы людей. До сих пор он считается Волан-де-Мортом мира маглов, точнее- — Извини, Грейнджер, — Драко перебивает её, едва она заканчивает с заживлением, и торопливо выпрямляется. — Я бы с огромным удовольствием побыл грушей для поучительного битья, но такими темпами твоя лекция затянется до самого утра. Про Гитлера мне известно. Немного, но вполне достаточно. — А нельзя было сразу сказать? — ворчит Гермиона, убирая палочку в карман. Драко жмёт плечами. — Не знаю даже. Видимо, твоё невыносимое всезнайство вызвало приятную ностальгию. Всё ещё прихрамывая, он направляется к двери. — Ещё раз спасибо, Грейнджер. — Драко, постой. Он бросает на неё короткий взгляд через плечо, но не останавливается. — Я рядом, если что-то нужно. Даже шаг не сбавляет. — Нет уж, Грейнджер, давай без этого. Меньше всего мне нужна твоя жалость. — Да все мы жалкие, — вырывается у неё само собой. Он застывает в дверях. — Меня ненавидит каждый встречный, Грейнджер. А перед тобой все дороги открыты, — он усмехается. — Всё, как в наш первый год, только роли поменялись. Иронично, скажи? — Наша победа кажется бессмысленнее каждый раз, когда я вижу, как в тебя летит проклятие. Даже если оно на словах, — начинает она неуверенно. — Какой был смысл бороться за маглорождённых, если теперь они ведут себя, как раньше — чистокровные? Драко поворачивается к ней и делает несколько нетвёрдых шагов. Губа у него чуть подрагивает, будто он пытается сдержать крик или слёзы. — Я не просто чистокровный. Я Пожиратель смерти, который почему-то не загремел в Азкабан. Проклятия неизбежны. Разве что ты будешь ловить за шкирку каждого взбешённого ученика и объяснять ему, что Драко Малфой убивал своих жертв крайне неохотно, поэтому не считается. Он произносит всё это с гробовым спокойствием. Гермиона и сама частенько так говорит, когда хочется наорать, но надо держать лицо до последнего. — Ты никого не убивал. — Почём тебе знать?! — всё-таки срывается Драко. — Ты сможешь доказать это им?! А себе самой?.. Доказать ничего нельзя, так что она молчит. — Видишь? Для них я ничем не лучше маньяка Долохова. С резким выдохом он поднимает взгляд и впервые смотрит прямо ей в глаза. — Это нихрена не изменит, но знай, я правда сожалею обо всём, что сделал. И хоть я совершенно не заслуживаю твоего великодушия, я за него благодарен. Но каждый сглаз, порча и проклятие мне прилетает за дело. И эта сраная свастика тоже. Так что не лезь в это, Грейнджер. За помощь Гитлеру приходится платить. Не похоже, что он лицемерит, — наоборот, его отчаянное желание искупить свои грехи кажется искренним. И это невыносимей всего. — Господи, Драко, ты себя слышишь?! Ты ведь тоже его жертва! Ты был, пусть и мерзким, но всё-таки человеком, а он растоптал тебя точно так же, как каждого из нас, а может, и сильнее! Его мрачный взгляд на секунду вспыхивает яростью. — Знаю! Губы Драко уродливо изгибаются, так бывает перед тем, как хлынут слёзы. Но он их проглатывает. — Я сам прекрасно знаю. Объяснить мои поступки легко. Вот только простить их невозможно. Даже тысяча моих извинений не сотрёт с твоей руки шрам. Он неосознанно опускает глаза на её запястье, где до сих пор белеют кривые буквы авторства Беллатрисы. — Драко. Лично мне достаточно одного извинения, честно. Да и потом, не всегда нас определяет то, что мы делаем. Часто важно и то, от чего мы смогли удержаться. — О, великий козырь «Драко Малфой не стал убивать Дамблдора»? Неужели мы дошли до него? — он одаривает её снисходительной улыбкой. — Ну вообще-то, я считаю, не опуститься до убийства — это вполне достойное решение, представь себе! — устало огрызается Гермиона. — Но мне не это пришло в голову. — А что? Она мнётся. Всё-таки прошло столько лет, не факт, что это вообще стоит вспоминать. Но Драко так отчаянно нужно уцепиться хоть за что-то, даже если это такая мелочь. — Твоё любовное письмо на третьем году. Ты мог издеваться надо мной всю оставшуюся жизнь за то, что пришла, но в итоге ни слова никому не сказал… Он слушает молча, часто моргая. — Что?.. — наконец выдавливает он. — Ты собственный розыгрыш забыл? — изумляется Гермиона и тут же жалеет, что вообще подняла эту тему. Естественно, он забыл! Это было баловство скучающего тринадцатилетнего папенькиного сынка, причём довольно безобидное. Он ей гадил посерьёзнее, и не раз. — Не забыл. Просто удивлён, что ты помнишь. — Ну… — она чувствует, что щёки вдруг предательски потеплели. — Это было первое любовное письмо в моей жизни… Да честно говоря, до этого я вообще не интересовала мальчишек, так что… Скажем так, я очень воодушевилась. Драко заметно бледнеет, хотя он и так с самого шестого года бледный, как смерть. — Потом оказалось, что это твоя шайка. И что письмо было подписано, просто сгорело раньше, чем я дошла до твоего имени. И в итоге я выставила себя полнейшей дурой, которая отчаялась настолько, что готова броситься в объятия врага, лишь бы чувствовать себя нужной. Я была в ярости, в тот год ты прямо особенно меня бесил, но главное… Мне было страшно. Даже не сомневалась, что ты разболтаешь всей школе. Прости уж, но тогда от тебя ничего другого нельзя было ожидать, — изо рта вырывается нервный смешок. Это ведь у Драко тут исповедь, с чего Гермиона вдруг вспомнила все свои подростковые тревоги? Она уже не та неловкая девчонка. Она ведьма, одолевшая Тёмного лорда, и девушка, покорившая Виктора Крама. Она всем всё доказала. Так с чего же? — Я несколько лет с ужасом ждала. Представляла, как меня поднимут на смех, а всё потому, что я не заметила подпись в этом проклятом письме! — Её не было, — бросает он едва слышно и прикусывает губу. — В смысле? — Не было там имени, ты всё правильно прочла, я просто… Просто ребятам так сказал. Боялся, кто-то из них решит, что ты правда мне нравишься, вот и соврал. Имени не было. Всё-таки я даже тогда не был настолько тупым, чтоб верить, будто ты придёшь по просьбе Драко Малфоя… Гермиона прыскает со смеху и вопросительно приподнимает бровь. — Ну, умным тебя тоже не назовёшь. Как только в голову пришло, что кто-то может тебя заподозрить в чувствах ко мне, это же такой бред? — Это правда. — Что? — Ты правда мне нравилась. Очень. И больше всего я боялся, что кто-нибудь — не Крэбб с Гойлом, разумеется, но, может, Пэнси, Блэз или Тео — сложит два и два. Так что я из кожи вон лез, чтобы лишний раз по тебе проехаться. При этом на деле я… Да я с ума по тебе сходил, Грейнджер. Мерлин, как же всё это по-идиотски! — не в силах продолжать, он роняет лицо в ладони. Гермиона отрешённо таращится на него. Каким же запуганным он был в детстве, если даже невинная первая любовь — о боже, она была первой любовью Драко Малфоя! — оказалась крестом, который приходилось тащить в одиночку, постоянно костеря себя за недостойный выбор. — Драко… Он отрывает руки от лица и снова поднимает взгляд на неё. — Даже сейчас… Хотя мы больше уже не враги, я всё равно зову тебя «Грейнджер», лишь бы никто и подумать не мог, что я… Я до сих пор тебя люблю. Конечно, я в курсе, что ты теперь с Уизли, да и вообще никогда не ответила бы мне взаимностью, но держать это в себе я уже не в состоянии… Детская влюблённость и так достаточно её шокировала. А новость о том, что Драко неравнодушен к ней по сей день, вдарила, как Петрификус Тоталус. — Драко, честно, я польщена. В жизни бы не подумала, что письмо было искренним… — изо всех сил пытается сказать она, но не может издать ни звука. — Извини, Грейнджер. Похоже, я снова усложнил тебе жизнь. С днём рождения, что могу сказать… — растерянно бормочет Драко, резким движением приглаживает волосы и, бросив на неё пристыженный взгляд, уходит. Гермиона стоит посреди туалета одна, хлопая ртом, будто выброшенная на берег рыба.