Котёнок, которого приютили

«Куникудзуши!»

Именно это слово сонный парень слышал каждое надоедливое и мучительное утро, плавно перерастающее в сложный, долгий и отвратительный день. Голос, который произносил это слово, родной. Но родной не потому, что близкий, любимый и дальше по приторно-сладкому списку, а лишь потому, что находился в кровном родстве по прямой линии. Голос женский, такой уставший и измученный суровой жизнью. Голос, злящийся на всех и вся в этом ужасно несправедливом мире. Голос, принадлежавший психически нездоровому человеку. Хозяйка которого родила не ребёнка, а помощника. Ради стакана воды в старости. Достаточно было лишь попасться на взгляд фиолетовых глаз, как ты, уродец, недостойный жизни, по мнению женщины, будешь облит грозными и громкими ругательствами. Облит такими словами лишь потому, что не оправдал чужие ожидания. А голос этот материнский… Но не тот нежный и ласковый, навязанный дурным обществом. Чаще всего встречающийся в сказках; а самый настоящий — суровый и противный. Этому голосу можно было составить конкуренцию и показать, что ты уже не слабый и беззащитный ребёнок, которым можно управлять, а личность. Не до конца сформировавшаяся, конечно, но личность всё-таки. У Куникудзуши нестабильная самооценка, которая прыгала туда-сюда, как белка по веткам. Он не позволял другим себя задевать и оскорблять, но сам себя посыпал нецензурной лексикой. Главное лишь — не показать себя настоящего. До боли в груди жалкого, слабого и травмированного. Возможно, если бы родитель достался подростку нормальным, то он тоже был бы нормальным. Строить догадки и мечтать всегда можно, а вот действительно убежать от мира было нельзя. Куникудзуши открыл заспанные синие, как настоящий сапфир, глаза и сразу же почувствовал лёгкую, но всё-таки боль в горле. Она была такой противной, как ресница в глазу, которую фиг вытащишь. Он смочил красноватое горлышко слюной и лениво повернулся на другой бок, слыша грозные, широкие шаги матери в свою комнату. По-хорошему сейчас надо было подняться с мягкой, тёплой кровати и быстро, как последний раз в жизни, одеваться, но школьник мирно лежал и дожидался очередных ругательств в свою сторону. Райден его ненавидела, но и свободно жить не давала. Прицепилась и пыталась добиться того идеального образа, построенного в сознании ещё давно. Воспитывать Куникудзуши было поздно. Можно было только сопровождать и направлять. Но этим попутчиком был бы в её случае холодный дождь, из-за которого можно было легко простудиться и в ужасном случае умереть. Лучше бы умереть, лишь бы не мучиться. Эта жизненная ситуация — тупик. Можно, конечно, позвонить в полицию, опеку. Но, честно, торчать до совершеннолетия в детском доме не хотелось. Там есть такие же ублюдки. Хотелось надеяться лишь на себя. На себя одного, единственного. — Куникудзуши, вставай уже! — Райден большими шагами подошла к подростку, который мирно дремал, и резко стащила тяжёлое старое одеяло. За которое вцепился и с помощью которого грелся нелюбимый матерью сын. Сонный и слабый Куникудзуши не успел опомниться, как оказался на холодном и немного грязном полу. Он быстро заморгал и поспешил подняться с пола, не желая вот так, показывая слабость, валяться на полу. Райден же тем временем бросила одеяло на пол и произнесла: — Ты такой слабый, щенок. Зачем ты мне вообще достался?! — высказалась женщина, пока единственный ребёнок вставал с пола. Подросток быстро поднялся на хрупкие ноги, но тут его резко подкосила ожидаемая темнота перед синими очами. Он пошатнулся и выставил руку с сильно напряжёнными пальчиками в сторону, отчаянно пытаясь нащупать хоть какую-то опору, лишь бы вновь не упасть. Вновь не упасть, вновь не опрокинуться, не подставить уязвимые места… Опорой той стала стенка небольшой комнаты с пожелтевшими, облезшими от старости обоями. Куникудзуши собрался и был готов нанести контратаку, поравнявшись с матерью. Смешная разница в росте была невооружённым взглядом заметна между парнем и женщиной. Легко увидеть метр с кепкой и метр семьдесят с чем-то. — Что пялишься на меня?! Иди, блять, одевайся и вали, а лучше больше вообще не приходи! — фиолетововолосая вновь повысила голос и было собиралась покинуть комнату подростка, как тот подошёл сзади и выдал: — Прекрати на меня вот так орать. Задолбала! — Куникудзуши, ругаясь собственную мать, ощутил удовольствие, которое было, к огромному сожалению, не вечным. Женщина, уходящая из комнаты, резво развернулась и угрожающе подошла в сторону сына, стоящего и ждущего ответ посередине комнаты. Райден взметнулась, как молния, и была готова безжалостно поджарить очередное деревцо. Куникудзуши обомлел и испугался, а его настроение в тот же миг поменялось. Лицо, осознавая ситуацию, расслабло, а рот приоткрылся. Зрачки забегали, веки быстро захлопали. Хотелось заплакать, да так, чтобы всё лицо опухло. Плакать как угодно, но главное — в одиночестве. Ещё послышались знакомые слова из ненавистных уст: «Ты как так смеешь с матерью разговаривать?! Неблагодарный!» Такие слова были привычным делом. Но они сильно, хоть и неторопливо, били по психике, как сигареты по лёгким курильщика. След родителя простыл — сын же продолжил стоять униженный, с больной щекой посреди надоедливой комнаты. Больно и неприятно; почему я такой слабый? Куникудзуши вышел из глубокого транса и слабыми ножками подошёл к скрипящей кровати, желая упасть и больше не встать. Мальчик медленно пригнулся и плюхнулся на мягкую кровать, затащив за собой тяжёлое одеялко. Надо было идти в школу, но сил как и моральных, так и физических не было. Было непонятно. То ли действительно было тяжело, то ли просто лень? Куникудзуши тупо разложился и отдалённым взглядом пялился на облезший потолок, до сих пор чувствуя грубую, сухую руку на своей мягкой щёчке. Он не смотрел на этот потолок, а концентрировался на чём-то за ним. На чём-то неизвестном и далёком. Там ничего не было. Это занятие — трата драгоценного времени. Мать, наверное, сейчас пьёт на кухне, а большого желания попадаться ей на глаза не было. По этой причине школьник кое-как поднялся и направился к деревянному стулу с вещами. Этот стул по непонятной причине почти заменяет шкаф, что парню и не нравилось. Одежду он не вешал в шкаф по прибытии домой, а складывал её на стул. Куникудзуши снял ночную одежду и натянул на худощавое тело чёрные брюки, помятую блузку и толстовку. Самое главное, что есть блузка, а остальное было неважно. Хоть какая-то, хоть мятая. Он надеялся, что его не заставит завуч снять толстовку и позорно ходить в не поглаженной блузке. Он тяжело вздохнул, ощущая эту тяжесть жизни, а после пригнулся, ища под стулом пару грязноватых носков. Стиральная машинка была в квартире. Мать ей пользовалась активно, а закидывать вещи ребёнка в стиралку отказывалась. Аргументируя своё поведение тем, что сын уже должен сам знать, как пользоваться машинкой. Куникудзуши знал, как ей пользоваться, но искать листочек, в котором была инструкция, как стирать разные материалы с другими, не хотелось. Он сел на мягкую кровать и с закрытыми синими глазами начал натягивать на холодные, влажные ножки тонкие носочки. Носки были по лодыжки и были тонкими, отчего ноги в дешёвых кроссовках плохо грелись. Болеть не хотелось, но не было возможности надевать другое. Куникудзуши встал с кровати и подошёл к зарядке, на которой заряжался раздолбанный телефон. Зарядка плохо заряжала и отходила, отчего надо было тщательно подбирать положение телефона. Это сильно бесило и хотелось нормальную зарядку и телефон, но попросить было не у кого. А заработать самому было сложно. Он измученно выдохнул и взял свой старенький телефон, подойдя к рюкзаку с четвёртого класса. Он был обычным, чёрным, особо ничем не выделяющимся. А ещё он был скучным. Без значков, брелков и тому подобному. Скучный, обычный. Почти как сам синеволосый, но рюкзак хотя бы был прочным. Куникудзуши томно вздохнул и накинул на миниатюрное плечо сумку, желая не глядеть на чёрный рюкзак и не сравнивать себя с бездушной вещью. Он быстрыми шажками прошёл в прихожую, стараясь не топать маленькими ногами. Рюкзак опирался о стенку с потрёпанными обоями — подросток достал с полки чёрную шапку. Куникудзуши достал её и надел на синюю голову, стараясь прикрыть торчащие ушки. Шапка была немного маленькой, что и усложняло задачу нормально расположить её на грязноватой голове. В итоге паренёк легко оделся, а его уши остались наполовину торчать. Сейчас была осень, но скоро зима, и снега уже немного было. Куникудзуши накинул на себя рюкзак и открыл дверь, выйдя из квартиры. Было непонятно. Лучше было находиться дома или за его пределами? Там и там неприятно, но, наверное, за пределами дома находиться было приятнее. Там малознакомые, незнакомые люди, а не человек, который родил тебя как помощника. Там были маньяки, наркоманы и алкоголики, но не тиранка. Идя по лестнице, он любовался грязными, каменными ступеньками. Выглядели они так, как будто их никогда не мыли. Там валялись парочка соломок, листочки и грязь с ботинок. За своё проживание парень подметал тут достаточно раз — и удовольствие это такое. Куникудзуши спустился вниз по лестницам и открыл железную дверь, открывающуюся на себя. А после была ещё одна дверь — она уже открывалась с помощью толчка. Он вышел из подъезда и пошёл быстрыми шагами в сторону учебного заведения, в которое он ходил целых девять лет. Целых девять лет. Когда же этот ужас закончится? Скоро синеволосый не смог идти быстро, ведь у него заныл левый бок. Он недовольно цокнул слабеньким мышечным органом и не хотя остановился, пойдя медленно и с прерывистым дыханием. Какое-то время он шагал странно и не в ритм. Каждый шаг доставлял жгучую боль, а опоздать было нельзя. Подходя к учебному заведению, Куникудзуши было непонятно: опоздал или успел? Да даже если и опоздал, то насколько, и пришла ли учительница алгебры? Может, её сегодня вообще нет и не будет, и можно было не торопиться, — неизвестно. Зайдя в школу, паренёк понял, что скоро начнётся урок. Понял синеглазый это по количеству учеников в главном коридоре. Он подошёл к старой уборщице, и женщина ему должна была электронным градусником измерить температуру. — Где «Здравствуйте», а? — сказала женщина, уставившись на девятиклассника. Тот в свою очередь сначала не понял, к нему ли вообще обращаются. Да, как оказалось, к нему. Парень изменился с нейтрального лика на обиженное, возмущённо уставившись на уборщицу. Какая ей разница, если он не скажет один раз «Здравствуйте»? Она всё равно это через пять секунд забудет, так вот зачем? — Здравствуйте, — сухо и злобно сказал парень, желая того, чтобы от него незнакомая женщина отстала. Самое главное, когда ей говоришь это несчастное здравствуйте, то она лишь пофигистически угукала. Куникудзуши побыстрее удалился от старой женщины и направился в свой класс, находившийся на первом этаже школы, заполненном детьми из начальной школы. Они — девятый класс, который с пятого класса должен был находиться на третьем этаже. Но они были на первом, как первоклашки какие-то. А все из-за одноклассника-инвалида на коляске. Он учился в школе, но теперь не в их классе. В каком-то специальном кабинете; а появлялся он последний раз в пятом классе. Синенький был даже не против первого этажа, и против необычного одноклассника ничего не имел. Наоборот, было удобно. Тебе подниматься, спускаться долго не нужно было. И в столовую идти немного.

*****

Куникудзуши, погрузившись в свои мысли от и до, быстро дошёл до класса. Привычное место, стоявшее в рутине. Это место, в котором можно было тихо посидеть на исписанном деревянном стуле, слушая суету одноклассников. Тихие разговоры, громкие ссоры, обсуждения и драки — привычное. Всё это создавало ту самую суету, за которой можно понаблюдать без желания вступать. Куникудзуши одиноко сидел на втором ряду, за второй партой, уже так класса с четвёртого. Он сидел со всеми одноклассниками. Специально или случайно, но сидел, а так постоянного соседа и не нашёл. Товарищ в классе был один, приятелей было несколько, а друзей не было. Все остальные — знакомые. Товарищ — девушка. С белыми длинными волосами, мягкими на ощупь. А ещё у неё были ярко-зелёные глаза. Сама она была невысокого роста, немного выше синеволосого. Она была хорошей подругой, которая часто помогала и заботилась о парне. Куникудзуши, хоть и не любил заботу и помощь напоказ, в глубине себя был рад этому. Это заставляло его чувствовать значимость себя для других. Подруга дорожила синеволосым и была необыкновенно мудра для возраста. Внутренний возраст у неё был сорок лет, а то и больше. Возможно, она лучше всех знала девятиклассника, но даже её он иногда недолюбливал и видел доброту девушки с корыстными целями. Приятель был один — красноглазый парень с белыми, как жемчуг, волосами. С ним приятно и изредка спокойно, но иногда было неуютно и тревожно, когда тебя читали как открытую книгу. Куникудзуши прошёл в грязноватый класс и подошёл к деревянным кабинкам, стоявшим тут с начальной школы. Их за это время никто не менял, поэтому многие вещали куртки в общей раздевалке. Сами по себе они бы не поломались. Случайным или специальным образом их повредили одноклассники подростка. Он аккуратно запихал лёгкую куртку и направился к своему месту, немного стесняясь грязноватых волос. Класс Куникудзуши был дружным. Да, драки бывали, но это только если не поладить с рыжим хулиганом. Синеглазый не был изгоем, а тихим одноклассником со сложным характером. Он сидел за второй партой и пялился на учебник алгебры девятого класса без обложки, не зная, что поделать. Обычно он слушал музыку, но сейчас наушники были сломаны. Покупать новые — карманы пустые, а просить у матери не хотелось. Наорёт и скажет, что у самой нет денег.