Capulus spatium

День за днем пролетел месяц, весна с апрелем окончательно завоевала право руководить природой, погодой и их судьбами. Весна несла тепло, зеленую траву, птиц, возвращающихся с теплых краев и перемены. Перемены, которые нравились Кэйе. С Дилюком после той ночи их отношения переросли во что-то большее и намного, намного красивее. Во что-то запредельное. Космическое. Во что-то, во что до сих пор не до конца верится. Кэйа не знал, как называются такие вещи, но теперь они стали намного ближе. Все чаще Дилюк стал оставаться у Кэйи и наоборот, их разговоры перестали быть неловкими, а движения все более развязными и свободными в присутствии друг друга. Кэйа понемногу вовсе перестал носить повязку и смирился со старыми шрамами, лишь иногда морщась, встречаясь взглядом с самим собой в зеркале и видя шрамы, но Дилюк всегда был рядом и в полной готовности поддержать его и напомнить, что он прекрасен. Он был непомерно благодарен Дилюку за то, что он заставил его сиять. От счастья. Дилюк назвал это «любовью». Кэйа сказал, что не знает, как это называется, но это определенно лучшее, что с ним случалось. Дилюк не отступил и тогда, когда у Кэйи случались приступы. Когда было так хреново, что хотелось вырвать легкие из груди ко всем чертям. Он помогал ему не только морально, но и физически, а иногда даже финансово (он просто сувал деньги Кэйе в руки, и тому не оставалось ничего, кроме как ворча, принять их). Кэйа начал принимать себя. Кэйа перестал стыдиться своей болезни и на людях принимал лекарства, пользовался ингаляторами и открыто кашлял, когда это было нужно. Дилюк поддерживал его в это непростое время. Кэйа был готов бросить весь мир к его ногам за то, что он каждый день делал с ним: Альберих на глазах расцветал, будто поздняя весенняя сирень. Становился счастливее и ярче. И все же, Кэйа до сих пор смущенно отводил взгляд и краснел, будто девчонка на первом свидании после их поцелуев, что уже стали привычными и без чего уже не представлялся день. А целовались они часто: Дилюк в шутку даже сказал, что считал ─ около ста утром, триста днем, и вечером ─ бессчетное количество. Кэйа тогда сказал, отмазываясь, чтобы тот не говорил ерунды, но и сам задумался, как раньше жил без этого столь простого, но такого необходимого ему ежедневного пополнения любви и бабочек в животе. В конце марта случилось очень радостное и долгожданное Кэйей и Дилюком событие ─ Лиза и Джинн во всеуслышанье объявили, что встречаются. Кэйа тут же заговорщицки переглянулся с Дилюком, подмигивая ему и ухмыляясь Джинн: «Я давно заметил, как ты на нее смотрела», за что получил легкий тычок в бок, а Дилюк лишь чопорно вежливо похлопал Лизу по плечу и скромно поздравил ее. Рады были все, а у Кэйи и Дилюка появилось больше свободного времени, которое они могли потратить друг на друга: Лиза и Джинн стали все чаще уходить на совместные прогулки и пропадать друг у друга дома, сразу после пар испаряясь. Кэйа говорил, что они «Очень мило смотрелись», и ни разу не лукавил: легкомысленная и беззаботная Джинн и строгая, но мягкая Лиза идеально друг друга дополняли. И смотрелись действительно чрезвычайно эффектно. Противоположности и правда притягиваются. Перестройку кофейни закончили тоже в конце марта, и Кэйа, движимый приятным известием о том, что требуется новый бариста, сразу же предложил вакансию Дилюку, и тот согласился со словами «Давно хотел бросить репетиторство. Бесят эти старшеклассницы в коротких плисированных юбочках и с жирной тушью на глазках-пуговках». Смех Кэйи было не становить. Альберих был счастлив, что Дилюк согласился, а Венти не против. Венти с известием об их официальном союзе так облегченно выдохнул, что Кэйа не удержался и влепил ему не очень больной подзатыльник. Венти решительно поддерживал перемены, происходящие с Кэйей, а Дилюка все время наставлял и говорил, как лучше поступить в тех или иных вещах. Венти вообще поддерживал друга почти во всем, что уж говорить об их с Дилюком отношениях. Кэйа и сам преуспевал: перестал закрывать глаз длинной челкой, не отпрашивался в туалет на парах, выкинул к чертям собачьим синий блокнот и за весь месяц ни разу не сказал «Я в порядке», когда это было совсем не так. Он учил Дилюка ремеслу баристы, помогал ему и объяснял некоторые термины, являясь его негласным «репетитором». Дилюк и сам стремился научиться всему как можно быстрее, и благодаря его уверенности в себе, силе воли, а главное, Кэйе, у него стало получаться довольно неплохо. Глядя на Кэйю и Венти, он повторял за ними, а иногда вносил свой вклад в это. Кофейня, вопреки ожиданиям Кэйи, что рьяно верил в то, что «ее испортят», стала лишь ярче, просторнее и намного, намного лучше. Лампочки заменили на более светлые и приятные глазу, барную стойку хорошенько отмыли, полы тоже поменяли, да даже мебель после ремонта в кофейне стала смотреться совсем иначе. Обои также были обклеены стикерами, уже сделанные не только посителями: каждый день Кэйа оставлял Дилюку новые и новые стикеры с напоминаниями и большими текстами добрых слов на непомерно маленьком обрывке бумаги. Дилюк в ответ делал то же самое: никто не был против, а им это нравилось. В подсобке у них тоже имелся отдельный совместный уголок, обклеенный стикерами и их распечатанными цветными фотографиями. Дилюк постепенно прижился к ремеслу баристы, да и посетители начали привыкать к новому работнику. Кэйа был рад, что поделился частичкой своей радости с ним и смог привить ему любовь к тому, что любит он. Дилюк и сам стал счастливее, по долгим и тщательным наблюдениям Кэйи, он тоже немного изменился: и не только внешне. Чаще, намного чаще Дилюк начал улыбаться, шутить и подкалывать остальных, но в некоторых вещах все же был серьезным, когда это было нужно. Кэйа сам был рад этим внезапным переменам, свалившимся, будто снег на голову. Такие перемены ему были приятны. Сказали бы Кэйе в начале учебного года, что он обретет настоящих друзей, первый и последний раз в своей жизни влюбится и наконец сможет принять и полюбить себя таким, какой он есть, он бы ни разу не поверил и даже посмеялся бы над этой нелепостью. Сейчас Кэйа не смеялся, но и не верил до конца, что это происходит действительно с ним и действительно сейчас. Раньше он видел подобное только на картинках в интернете, позволяя себе только лишь мечтать о подобном, сейчас это случалось с ним, становившись в миллионы раз лучше и живее, чем плоская картинка в интернете ─ и Кэйа был счастлив этому, как никогда. Да, Кэйа вовсе перестал пользоваться словом «знакомый» и навсегда выбросил его из своего словаря. Джинн и Лизу теперь он звал исключительно «друзьями», Дилюк получил ласковое, всегда сказанное с любовью прозвище «Люк». Кэйа в ответ расплывался от быстрого, сказанного на вдохе «Кэ» и медленного, нежного и трепетного «Й» на выдохе. Кэйа таял. Кэйа превращался в желе. Кэйа взвивался облачком в небо, испаряясь. Кэйа со временем научился выражать свои чувства корректно. Удваивая действия Дилюка, он пытался повторять их и добавлять что-то от себя. Дилюк его старания ценил и подсказывал ему и наставлял его. Как он впоследствии узнал, Дилюк совсем не хотел стричься и сделал это исключительно ради него. Ради того, чтобы подарить ему поддержку и осознание того, что он не один. Кэйа не знал, как выразить свою благодарность словами, поэтому пытался действиями, зачастую слишком уж долго держа его в подсобке или в туалете. На немые вопросы девушек (Венти всегда молчал насчет этого) они, взъерошенные и помятые, отвечали лишь неловкими пожатиями плеч и смущенными улыбками.

* * *

Молодая, ранняя сакура роняла нежные розовые лепестки на землю, что поднимал вверх легкий ветерок и кружил в воздухе, будто играючи. Сидящие на ветвях птицы громко перекрикивались между собой, о чем-то взбудораженно споря. Проезжающие машины просигналили Кэйе вслед, когда он беспардонно перебегал на красный, но ему было решительно все равно, и бег он не замедлил. Опоздать на вторую пару в понедельник ─ самое идиотское, что могло с ним произойти. А во всем виноват будильник, который сработал два раза и заткнулся, а Кэйа, даже не обратив на него внимания, бросил телефон под кровать и провалился в сон вновь. Опомнившись через час, он, поняв, что опоздал, громко выкрикнув ругательство, не используемое в печати, начал собираться. К счастью, матушка-природа с рождения дала ему чудесную способность собираться за пять секунд. Через менее, чем десять минут, Кэйа уже бежал на пары, перегрыгивая через ступеньки, бугорки, заезжая кедами в лужи и не успевая замедлить шаг на дорогах, перебегал на красный: в последние дни он начал тщательнее и лучше готовиться, внимательнее прислушиваться к преподавателю: неумолимо приближались летние сессии. Подбегая к Дилюку, стоящему на набережной, он, по обыкновению завидев его и улыбнувшись, подарил почти невесомый чмок в щеку, схватил его за руку и потащил в университет: Дилюк настаивал, что будет ждать его независимо от того, опоздает он или нет и, сколько бы Кэйа ни просил его перестать это делать, твердо стоял на своем. Пары прошли тихо: все молча записывали материал, внимая лекциям профессора. Даже неугомонный Тарталья сегодня молчал, не разговаривая ни с кем и тихо-мирно записывая лекции. Кэйа был рад этому: хотя бы потому, что день походил на разгрузочный. Без эмоций, чувств и переживаний, в тишине и спокойствии. Голова не болела, голосовые связки тоже напрягать не пришлось. После пар Кэйа и Дилюк поспешили на работу: Венти все пары канючил им в голосовые и жаловался, что сегодня посетителей очень много, и юноши спешили на помощь другу. Да, наплыв посетителей был действительно сильным, особенно к вечеру: они едва успевали следить за тем, как улетает очередная порция кофе. Таких порций они в тот день, кажется, сделали по меньшей мере тысячу. Кэйа отпросился за пять минут до закрытия: они с Дилюком договорились встретиться в девять, и он хотел переодеться и успеть еще кое-куда. Счастливый и взбудораженный, Кэйа, влетев в квартиру, наспех переоделся в заранее выглаженную и приготовленную одежду, воспользовался ингалятором (ничто не должно испортить тот вечер) и выбежал из дома с беспроводными наушниками на шее, на всех парах понесясь к цветочному обходными путями: он знал, что Дилюк смотрит в окна, а его двор как раз пролегал через двор Дилюка, поэтому приходилось воспользоваться путем в два раза длиннее. Но Кэйа не жалел об этом. Он не мог опоздать, и потому, не замедляя бега и не останавливаясь, он бежал, бежал, бежал дальше. Когда в первом цветочном (самом близком к его дому) не оказалось того, что было нужно Кэйе, он стремглав бросился в другой. Но когда и в нем не оказалось нужного, Кэйа уже почти было отчаялся, как увидел новый, дорогой и большой, недавно открывшийся цветочный немного дальше кофейни, он понесся туда, будто от этого зависела его жизнь: у него оставалось десять минут. Влетев в помещение, Кэйа, слишком сильно захлопнув дверь, подлетел к оранжерее и начал высматривать нужные ему цветы. Увидев их, он облегченно выдохнул и перевел дух: от продолжительного бега он сильно запыхался. ─ Белых лилий, пожалуйста. ─ попросил он. Девушка за ресепшеном кивнула и направилась к оранжерее. ─ Тридцать. Оберните лентой, не нужно в пакет. Когда желанные цветы были наконец куплены, Кэйа, бережно забрав букет, расплатился за покупку (он даже не стал ахуело пялиться на вышедшую сумму, просто сунул в руки растерянной девушке деньги (кажется, даже больше, чем нужно было) и убежал) и побежал дальше, стараясь как можно бережнее и осторожнее нести букет. Он проклинал все цветочные мира, на бегу матеря их себе под нос. За месяц у него с Дилюком появилась своя лавочка воспоминаний в парке Уэно на низменности, совсем рядом с набережной. Это было не столько романтичное место, сколько красивое; лепестки сакуры падали им на лица и головы, на талую воду набережной, на ту скамью. И везде, куда ни посмотри, были лишь они, под водой тут и там плавали разноцветные рыбки, которых они кормили: мелочь в кармане стала привычкой Кэйи: на пару булок хлеба мелких денег, рассованных по карманам, у него хватало всегда, как и у Дилюка. Эту лавочку они любили потому что, что там, во-первых, находились их инициалы, высеченные перочинным карманным ножом на деревянной скамейке огромные «KD», во-вторых тем, что на ней они оба получили больше поцелуев и объятий, чем в каком-либо другом месте Токио и, наконец, в третьих: именно в парке Уэно, на этой самой лавочке они обсуждали друг с другом все, что не могли обсудить с кем-либо еще: они звали ее «лавочкой истины и воспоминаний», ибо сидя на ней они дали друг другу обещание никогда не лгать, что бы ни случилось. Появились шутки и подколы насчет этого между ними двоими, ибо о магии этой лавочки больше не знал никто, кроме них. Это было здорово ─ Кэйа любил вечерами пересказать все накопившееся за день и излить душу: для этого у него наконец появился постоянный слушатель. Но и Кэйа до одури любил послушать Дилюка о его эмоциях и чувствах: ему нравилось подолгу слушать его, когда он, активно жестикулируя, что-то объяснял, изредка ловя зрительный контакт с ним, ему нравился и его голос, прерываемый лишь его редкими вопросами. Кэйа хотел устроить очередное вечернее свидание именно здесь: Дилюк не мог соврать, как и он. В этот вечер чувства ─ наизнанку. Все карты на стол. Вскрываемся на раз, два… Дилюк уже сидел на скамейке, сверяясь с наручными часами, смотрел вдаль. Он не увидел Кэйю: тот незаметно подошел сзади. Тихо кашлянув, Кэйа заставил Дилюка обратить на себя внимание и торжественно улыбнулся. ─ Я не знаю, почему это раньше не приходило мне в голову, ─ вручив Дилюку букет, одернул подол белого пиджака он и, обойдя скамейку, сел на нее, переведя дух. Дилюк принял букет и в замешательстве поднял брови, но с уст его не сошла улыбка. ─ В честь чего это? ─ Кэйа поиграл бровями. ─ В честь твоего наступающего! ─ усмехнулся он, слово это было само собой разумеющееся. Дилюк, бережно отложив букет слева от себя, заправил прядь непослушных красных волос за ухо. Осторожно приблизившись к Кэйе, он вдохнул едва уловимый терпкий аромат одеколона, осторожно поцеловал его в скулу и замер, прислушиваясь к своим ощущениям, ─ а внутри словно фейерверки взрывались. На смуглых щеках Кэйи заиграл румянец. Он улыбнулся, и Дилюк уверенно улыбнулся ему в ответ.