Чёрная кровь

      У неё с Ксавье давно были чётко обозначены границы: никаких случайных объятий, излишних прикосновений, выражений чувств на публике и всевозможных ласк. Иногда он оступался, нарушал эти границы, но она почему-то делала вид, что ничего не произошло. Хотя когда у них только начались отношения, любая его оплошность стоила ему нескольких травм. И Ксавье их стоически выдерживал.       Потом и вовсе прекратил реагировать: привык.       А затем она начала его оплошности якобы не замечать. Сильно же границы Ксавье никогда не переступал. Даже когда у него дрожали руки и он тянулся к ней, он вовремя тормозил и отходил на несколько шагов. На людях он иногда бросал ей восторженные взгляды, едва слюной не обливался, но сдерживался и говорил холодно, рассудительно. Он уважал её личное пространство и интересы, как истинный Аддамс.       Уэнсдей отвечала ему взаимностью. Она уважала его интересы, желания и увлечения. Она соглашалась на его идеи, ходила вместе с ним на невыносимые мероприятия для таких же элитарных снобов, как он, и лишь пару раз едва не убила людей из его ряженого окружения. И всего один раз она не сдержалась и сорвала торжество, посчитав организатора невозможным идиотом.       После того случая Ксавье неделю её игнорировал. В принципе, то была неплохая неделя — она занималась будничными делами под покровом ночи, а он днём. Они друг другу не мешали. И не касались друг друга.       Тогда Уэнсдей впервые поняла, что ей требовались его касания. Они стали для неё наркотиком — убийственно вредной зависимостью. Она её очеловечивала. Ей это решительно не нравилось.       Но зависимость никуда не ушла. Ей в определённых количествах требовались касания и близость Ксавье. Без излишеств.       Такой была их нормальная жизнь.       Которая сломалась из-за её болезни. Но Уэнсдей не хотелось терять былое — всё должно было идти в нормальном темпе и дальше, как положено, вплоть до её смерти. Единственное — ей хотелось успеть сделать то, что она не попробовала за свои прожитые годы.       Такое обычно испытывали герои нелепых драм. Она и в кошмарном сне увидеть не могла, что испытает такое же. Ей хотелось, чтоб жизнь шла своим чередом, но чтоб её наполнило то, чего ей не хватило или чего ни разу не было. Но изобразить для Ксавье это так, чтоб он никогда не догадался, что её страстная тяга к изменениям, — которой никогда ранее не было, — связана с тем, что осталось ей жить не более месяца.       Она знала, что он будет страдать после её смерти. Она знала, что это сломает его. Она знала, что его будут губить муки потери. Возможно, он, как изнеженный человек, их не вытерпит.       Но хотя бы она этого не увидит. При её жизни всё будет так, как и должно. Она увидит Ксавье счастливым. Она не уйдёт под его жалобные взоры и плаксивые стенания.       И под собственные жалобные вои — тоже. Как бы чёрная кровь ни травила её тело, изъедая его изнутри.       Уэнсдей опёрлась спиной о спинку сиденья автомобиля, переведя взгляд на родителей и брата, что сидели напротив. Пагсли, за прошедшие годы набравший много новых килограммов, от нервов поглощал медикаменты, украденные из больницы. Он откупоривал банки с таблетками и не глядя забрасывал их в рот. Его желудок, как обычно, переваривал всё.       Отец держал маму за руку. Оба держались стойко. Но Уэнсдей видела, что оба лишь из-за неё выдерживали холодность. Родители понимали — она не потерпит жалости и слёз.       — Мама, дай мне обезболивающее, — первое, что Уэнсдей сказала во время поездки.       — Ты уверена?.. — Мортиша вытянулась в струнку и вскинула голову. — Оно может убить тебя раньше, чем чёрная кровь.       — Подумай хорошенько, наш прекрасный палач, — медленно проскрипел Гомес.       — Я уже всё решила, — в её голосе не прозвучало ни единой ноты боли. Только холодность. А грудь невыносимо рвало на кусочки — словно лёгкие проткнули шипами, а меж ними проводили новые разрезы скальпелем. На языке — горькая чёрная кровь, которую она безуспешно сглатывала. — Я всё равно умру. Но я не собираюсь это показывать Ксавье.       Родители ей ничего не ответили. Мама просто молча протянула ей банку, заполненную высушенными листьями. Уэнсдей молча приняла её и кивнула: она не нуждалась в инструкции. Она знала, как использовать это обезболивающее.       Она медленно открыла банку и достала оттуда один лист. Сглотнув кровь, она, пока новая не успела собраться, закинула растение под язык. Немного — и боль исчезнет. Не совсем. Её тело станет вялым, немощным… но это притупит остроту мучений. Сделает их терпимыми.       Никто и ничего не сказал. Даже Вещь смущённо юркнул куда-то, где его никто не видел.       Аддамсы узрели, что такое отчаяние.

***

      Тогда Ксавье впервые нарушил выстроенные ей границы так нагло и открыто: только она открыла входную дверь в их дом, его руки сгребли её в охапку. В его непривычно холодные объятия — повышенная температура Уэнсдей больше не оставляла. И ей всё в мире стало казаться холодным.       В нос тотчас ударил ещё более резкий аромат парфюма, чем в другие дни. Одеколон даже перебивал стойкий аромат краски.       Ксавье прижал её к себе, поддерживая ладонью одной руки её за лопатки, а пальцы другой заправив ей в волосы, чем заставил её уткнуться носом в испачканную краской рубашку, под которой громко стрекотало сердце, а рёбра распирало обрывистое, нервное дыхание.       — Что сказали врачи? — спросил он, не отпуская её из этих слишком чувственных объятий. Которым Уэнсдей совсем не противилась.       — То же самое, что и все. Это вылечится. Просто надо время. Надо ждать, — солгала она без запинки.       Его сердце, кажется, на мгновение замерло. Уэнсдей лгала умело. И всё же он боялся. Поэтому и попросил сходить её и к самым обычным врачам. Хотел, чтоб она услышала вердикт от них.       Кажется, ныне он был счастлив.       — Это замечательно, Уэнсдей, — произнёс он, не распуская объятий — стиснул её только сильнее.       Она сглотнула кровь и поморщилась от боли в рёбрах, но не издала ни звука. Наоборот — скользнув руками по его рубашке, всё ещё такой непривычно холодной, она обняла его в ответ.       Парень дрогнул — явно не ожидал от неё такого. Обычно она не позволяла нежностей посреди дня.       — Я разочарована, что не узнаю вскоре смерть. Но меня несомненно радует, что я ещё успею увидеть ужасы этой жизни, — произнесла она, скрипнув зубами — чтоб накопившаяся во рту кровь не хлынула ему на рубашку.       — Меня радует, что ты останешься жива. Но пока ты не вылечишься… спокойно мне не будет, — вздохнул он.       Уэнсдей зажмурилась — эта неженка, которая почти стала её мужем, вновь грозился раскиснуть.       — Вечером мы поедем ужинать на кладбище, — произнесла она бесцеремонно и рывком оттолкнула парня — рассосавшийся под языком лист притупил боль. Она стала способна на такие сложные действия. — А сейчас ты прекращаешь ныть, — больше она ничего не сказала: подступила к нему обратно и, покачнувшись, поднялась на носки.       Рывком сглотнув кровь, она обхватила его шею, почти безвольно повисла на его высоких плечах, — но Ксавье мгновенно подхватил её под коленями, — и жадно поцеловала, продолжая держать одной рукой его за шею, а второй скользнув выше — в волосы. В жёсткие, но всегда чистые волосы.       Возможно, она не проживёт и недели, и это её последний раз.       Искусанные губы Ксавье со вкусом крепкого коньяка. Она скользнула по каждой язвочке языком, слизывая с них остаток алкоголя. Дорогого и крепкого. Вкусного.       Парень разомкнул губы, позволяя ей обвести их со всех сторон. Разрешая ей провести по ним зубами и прикусить. В его рту — остатки недавно съеденного чёрного шоколада. На его языке — рубцы. Она часто прикусывала ему язык. Когда он пытался забрать инициативу и скользил языком ей в рот.       Но ныне, когда её затылок ударился о стену, а Ксавье попробовал взять инициативу на себя, она не воспротивилась.       Она разрешила ему кусать свои губы, разрешила ему водить языком по своим дёснам, разрешила скользнуть губами со рта по всему лицу, не оставляя ни одного места, не опалённого его чересчур холодными губами.       Спина заскользила вдоль стены. Ксавье куда-то боком шёл.       Рывок — и он развернулся: её спина и голова больше ничего не касались. Ещё один рывок — и она оказалась внизу. Сидя на одной из широких ступеней в прихожей.       Ксавье присел на несколько ступеней ниже, не отрывая от неё губ. И заскользил ими вниз. Готовая впервые в жизни разрешить ему всё, Уэнсдей опёрлась на руки и закинула голову назад.       Было непривычно ощущать его холодные касания к её разгорячённой коже. Словно неправильно. Но в её жизни уже всё было неправильно. Как бы она ни любила чёрный цвет, крови положено быть красной.       И не разъедать её организм.       — Я тебя люблю, — шепнул он, опускаясь поцелуями всё ниже.       Пуговицы на рубашке расстёгивались, а плохо закреплённый бюстгальтер полетел вниз, открывая губам Ксавье доступ к её сначала ключицам, а после и к груди. Он ласково провёл языком по ореолу её соска, затем прикусил его — слегка, почти не ощутимо. Но её бросило в дрожь. И совсем не от холода.       Ксавье отстранился, но лишь для того, чтоб припасть к её другой груди.       Одна его рука скользнула ей на бедро. Вторая сжала только что отпущенный сосок, оттягивая его.       Уэнсдей закинула голову сильнее. Ненадолго мысли о боли отступили. Ненадолго пришло то, что она впервые в жизни оценила — блаженство.       Его руки и губы опускались всё ниже. Вместе с её юбкой и бельём. Ставшие горячими кончики пальцев медленно стягивали с неё одежду.       Уэнсдей разрешила ему обнажить себя. И даже прекратила ощущать холод — он отступил. Вокруг стало жарко. А дыхание сбилось. Не из-за крови, стремящейся заполнить ей рот. А от возбуждения.       — Мне нравится, когда тебе хорошо, — шепнул он, медленно скользнув руками меж её коленей. Осторожно и медленно, словно он открывал дверь старого банковского хранилища.       Уэнсдей закрыла глаза: губы Ксавье прошлись по внутренней стороне её разведённых бёдер. Медленно, неторопливо, слегка причмокивая и присасываясь к коже, как к чему-то сладкому.       Постепенно его губы продвигались всё дальше. Но, будто ему хотелось с ней позабавиться, — за что Уэнсдей пообещала себе мысленно потом его прибить, — он всё не доходил до её половых губ. Просто целовал и гладил её ноги.       А воздух вокруг становился только горячее.       И крови во рту всё больше.       Когда он скользнул языком по клитору, она не застонала — от крови во рту удалось лишь издать болезненное бульканье. Уэнсдей решительно стиснула зубы, едва заставила себя сглотнуть кровь и замычала.       Меж ног, сведённых приятной судорогой, казалось, воцарилось пекло. Приятное пекло. Ксавье аккуратно целовал её, игриво скользил языком и вожделенно присасывался к клитору.       Ненадолго, но ей стало хорошо.       Он ввёл в неё сразу два пальца. Уэнсдей не сдержалась — открыла рот, вскрикнув. Глупо и нелепо, но, кажется, Ксавье понравилось — он ускорил темп.       Изо рта струйкой полилась кровь. Она её спешно утёрла запястьем.       У неё всё под контролем. Как и должно быть. И плевать, что её организм уничтожал сам себя. Ксавье Торп об этом не узнает.       И у неё и дальше всё будет под контролем.