Дуэль

      Дженсон бросил равнодушный и усталый взгляд на циферблат настенных часов с фирменным логотипом организации и ужаснулся: почти двенадцать ночи. А он до сих пор в ПОРОКе вместо того, чтобы находиться сейчас рядом с дорогой сердцу женщиной и согревать ее в своих объятиях от жестокого и опасного мира, забыв хотя бы на несколько часов обо всех насущных проблемах. Никуда не годится такой расклад вещей. Вчера он ушел домой вначале первого, позавчера закончил слишком поздно, на прошлой неделе так же и месяц назад сложилась аналогичная ситуация — ничего нового — все повторяется изо дня в день — бесконечные проверки, контроль сотрудников, множество отчетов, поиск субъектов для экспериментов и вечная борьба за существование в их кишащем зараженными мире. Ничего не поменялось за годы его верной службе ПОРОКу. Даже штат остался прежним, уже не говоря об административном составе организации. Создавалось впечатление, что пока не создадут сыворотку, никто и шагу не сделает за порог, хотя сфер деятельности в постепенно развивающемся Последнем городе имелось в достаточном количестве и при желании можно было пойти туда, где попроще зарабатывать на жизнь. Но Дженсона вполне устраивал такой расклад вещей. А относительно себя он не сомневался, что находится на своем месте.       В ПОРОКе каждый прекрасно знал, что от него требуется и что от него многое зависит. Точно так же, как и от руководителя.       Дженсон плохо представлял на месте нынешнего канцлера кого-то другого — главное звено ПОРОКа должно быть именно таким, каким оно есть — лицом сильным, не боящимся ответственности перед едва ли выполнимой задачей — создания лекарства против смертельного вируса Вспышки, поражающего мозг. Канцлер откуда-то знала, что обязательно достигнет не ее личной, но давно поставленной цели — спасти человечество, и твердо к ней шла, не перекладывая ответственность на других, обвиняя их в серьезных и непоправимых ошибках. Она ведь действительно умная женщина, прекрасно понимающая, что ошибаются все. Даже она сама. За годы ее тяжелого правления в ПОРОКе она многому научилась и сделала для себя соответствующие выводы. Не испугавшись последствий, она вновь пробует ухватиться за последнюю ниточку, ведущую к истине.       Дженсон порой задавался вопросом, а почему именно она должна расплачиваться за ошибки других, тех, кто решил устроить самосуд над беззащитной горсткой выживших после солнечных вспышек? Почему именно канцлер должен расхлебывать заваренную правительством кашу? Почему дали ход не до конца изученному и опасному вирусу, не подумав о непоправимых последствиях? Почему их, на первый взгляд, благие решения, обернулись глобальной катастрофой? Нехватка ресурсов — не повод уничтожать людей, как крыс, как переносчиков заразы — с ней вкупе со страшными муками люди уже столкнулись лицом к лицу, так зачем же делать больнее? Впрочем, Дженсон не любитель бесполезной философии, теперь пора думать о другом — как выжить. Выжить в том мире, где опасность заражения увеличивается с каждым днем, где никогда не знаешь, что ждет за поворотом: успех или очередной провал, после которого едва ли выпадет шанс оправиться.       Мало что в нынешних однообразных серых буднях могло бы согреть его грешную душу, разве что весть о том, что все труды организации окупились и созданное лекарство способно уничтожить Вспышку, превратившую большую часть населения планеты в обезумевших тварей. И еще то, что дорогая сердцу женщина наконец-то прекратила постоянно напоминать ему о моральных нормах и отдалась бы во власть своих чувств. К нему. Чтобы перестала думать о том, как ему поступить правильно и наконец-то дала себе возможность испытать эмоции и ощущения невероятного блаженства, ведь давно ясно даже шизу, что их связывает нечто большее, чем рабочая рутина. Но как бы горько это не звучало, канцлер не хотела признавать это, осознанно не хотела настоящего сближения.       Пока едва ли ни каждый их разговор на личные темы заканчивался тем, что она ставила жирную точку в их и так пошатнувшихся рабочих отношениях и напоминала, где его место. Но почти каждый раз Дженсон плевал на свои обещания вернуться туда, где его давно никто не ждет, туда, где даже домашним воздухом дышать противно, где каждый раз он тратит свои нервы на выяснение кто прав, а чье положение ниже плинтуса.       Однако сегодня он решил последовать правилам, никого не заставляя испытывать негативные ощущения по его же вине, чувствуя, что очередной визит домой не увенчается положительным исходом. Тем не менее вернуться в родные стены его заставило только уважение к канцлеру — той женщине, которая этого очень желала. Ради нее он потерпит очередную ночь мучений, чтобы доказать ей, что ее слова для него не пустое место. И никогда не были с тех самых пор, когда понял, что хочет стать ближе к ней и занять в ее сердце свой маленький уголок.       Мужчина старался казаться незамеченным в маленьком пространстве квартиры: тихо закрыл дверь, второпях разделся, не включая свет встроенных потолочных ламп и так же быстро скрылся в комнате, чтобы случайно не попасться на глаза той, с кем приходилось делить эту скромную жилплощадь. Была бы его воля, он бы вообще здесь не появлялся. В конце концов ночь и в ПОРОКе провести можно, там же и поесть, и душ принять — пускай не в идеальных условиях, но Дженсон не голубых кровей, ему сойдет, но все-таки он хотел по-прежнему чувствовать себя авторитетом на своей же площади.       — Ты где был? — вдруг раздался за его спиной низкий женский голос. Сколько раз этой соплячке он говорил не заходить на его личную территорию. Толку ноль. Как достучаться до шиза. И то зараженный окажется адекватнее. — Опять у нее?       — Не твое дело, — не поворачиваясь к ней лицом выпалил Дженсон, за секунду до этого успев вытащить пистолет из кобуры. Пристрелить бы эту особу женского пола, чтобы нервы больше не мотала и жить сразу стало бы легче. Но, к сожалению, о таком раскладе можно было лишь мечтать.       — Нет, мое! Я имею право знать, где и с кем ты шляешься по ночам вместо того, чтобы сидеть дома и охранять меня! — выпалила девушка на повышенном тоне, скрестив тонкие костлявые руки на груди. Даже спиной мужчина чувствовал ее гнев.       По правде говоря, ему сейчас было все равно на ее состояние. Пускай проорется, может, на утро станет вести себя тише. Что вряд ли. У этой дамы нервы крепче канцлерских будут, жестче, чем хватка обезумевшего зараженного.       И почему столько времени Дженсон все это терпит? Наверное, потому что однажды ему сказали, что есть в ней что-то положительное, что-то привлекательное, доброе, светлое. Он думал, что они найдут достаточно общих тем, ведь ей как никогда нужна была помощь того, кто сумеет дать отпор в их опасном мире, кто сможет защитить от возможности подхватить вирус и не дать умереть раньше времени.       Его вежливо попросили за ней присмотреть какое-то время, чтобы не наделала глупостей, помочь, чтобы нашла свое место в жизни. Тогда уходить ей не захотелось, а Дженсон и не гнал, зная, что делает все правильно, выполняя свое обещание.       Но кто же тогда знал, что у девушки после смерти отца родится бесконтрольное желание к тому, за чей счет до сих пор живет? Что он станет для нее объектом вожделения и главной целью, обязательной к достижению? Ровно такой же, как у канцлера в отношении всего человечества.       Едва укрепившееся доверие скоротечно начало куда-то испаряться, ускользать сквозь пальцы. Они постоянно находили причины для ссор, несмотря на то, что те самые причины казались какими-то наивными и глупыми, но и речи не шло о том, чтобы уступить и найти компромисс. Они осознанно не сходились во взглядах, считая это нормой. И казалось бы, даже бесконечный риск расстаться с жизнью не сумел вернуть их ушедшее доверие друг к другу.       В итоге его добро вылилось в неимеющие конца скандалы и выяснения отношений, кто кому обязан. Дженсон никому ничего не обязан. А если и делает что-то, то точно не для удовольствия своей сожительницы, от которой теперь, как от смертельной заразы, не избавиться, которая однажды благополучно села ему на шею и светила ножки, будто в отместку за его нынешнюю жизнь, новые чувства.       Однако, мужчина все больше убеждал себя, что причина его терпения всего этого произвола со стороны той, которую уже давно стоит вышвырнуть за неподобающее поведение, кроется в другом — девушка входит в тот единственный процент тех, кто имеет врожденную защиту от вируса, а значит, и сама нуждается в защите. Таких людей с каждым днем становится все меньше и меньше. Может быть, худощавая бестия когда-нибудь и принесет какую-то пользу в создании сыворотки.       — Я тебе не сигнализация и не собака, чтобы сидеть подле твоей задницы, тупица! — отчеканил фразу Дженсон, даже не желая посмотреть надоедливой пиявке в наглое, усыпанное бледными веснушками и белое, как у мертвеца, лицо. Впрочем, что внешностью, что тяжелым характером особа не отличилась. Она была слишком требовательной к окружающим и полагала, что ей все обязаны. Раньше, как мужчине казалось, она не походила на ходячую стерву, плюющуюся ядом, но и до пушистого котенка ей далеко. К сожалению, она ошиблась в своих выводах, правда, пока не осознала это. Когда-нибудь, когда терпение Дженсона лопнет, он плюнет на свое обещание и выпроводит ее на улицу. Только тогда она поймет, как стоило себя вести с тем, кто знает толк в их суровой жизни. — Убирайся к шизам, пока я сам не вышвырнул тебя, как пробку.       — Не посмеешь! — она рассмеялась диким, каким-то животным смехом, как ненормальная, и потянулась за пачкой сигарет в карман поношенных брюк. — Ты что мне обещал? А главное — моему отцу! Быть рядом... До конца моих дней... Так что... Придется тебе терпеть мой скверный характер и дальше столько, сколько я этого захочу! — Она чиркнула спичкой о бок коробка, чтобы появился огонь и зажгла держащую в тонких губах сигарету. А через секунду-другую выпустила поток дыма прямо в лицо Дженсону, едва оказавшись перед ним, смотря бесстыжими глубоко посаженными серыми глазами в его.       Он не терпел табачный запах и всегда был против того, чтобы курили в его доме, но, кажется, кому-то было все равно на его едва ли не единственную просьбу — не травить легкие в его присутствии. Дама в его же домашней черной футболке раз за разом откровенно плевала в душу своего кормильца, даже не задумываясь о том, что ему может быть больно, считая, что такой очерствевший человек, как Дженсон, не умеет испытывать какие-либо положительные эмоции.       Но каждый раз она сходила с ума и чуть ли не восхищалась его непростым характером и опасной жизнью, переполненную мрачными событиями, но только стоит ему оказаться рядом и ее дыхание становится чаще, в груди становится тесно. Этому мужчине хочется доказать без слов, что он — прямой источник ее воздуха.       — А ну-ка дай сюда эту дрянь, мерзавка! — процедил он сквозь зубы, выдернув двумя пальцами из ее рта сигарету. — И где ты опять это взяла?       — Не твое шизово дело! — усмехнулась девушка, быстро моргая черными, как смоль, ресницами, тут же забыв, что еще секунду назад восхищалась его грубыми, но такими уже родными чертами лица. — И учти — ты меня не остановишь и жить по правилам не заставишь! Пока сам не начнешь жить по моим и спать в моей постели, а не своей старой грымзой!       Внутри Дженсона вспыхнул огонь, готовый вот-вот вырваться наружу и унести за собой все, к чему только прикоснется. Его глаза залились кровью, а душу заполнила ненависть к той, которая не была скупа на дерзости и грубые словечки. Изо всех последних сил он сдерживал себя, чтобы не врезать этой хамке в лицо и размолотить нос, и уже сжал руки в кулаки до такой степени, что побелели костяшки. Никто не имеет права оскорблять его женщину — пускай больше его знающую вес свободы, но только его. В глубине души Дженсон знал, что сердце канцлера отдано только ему одному, потому что только с ним она чувствовала в себе силы бороться дальше со всей нечистью на планете. Хоть она и никогда не говорила ему о своих чувствах, это мужчине ясно и без слов. Ее поведение и отношение к нему все сказало за нее давно. Хотя все чаще он признавался себе в том, что только навыдумывал себе все это. У канцлера к нему только сугубо положительное рабочее отношение и не более. Как мужчина он ей мало интересен. Ей важны в нем иные качества: добросовестность и ответственность в работе. Но совсем не какая-то внутренняя притягательность, от которой быстрее бьется сердце.       — Если ты еще раз хоть слово скажешь в ее адрес, — едва слышно начал Дженсон, сделав широкий шаг навстречу ходячей заразе, — если еще раз посмеешь указать мне, что делать и как жить, если еще раз притащишь в дом свою махорь, я за себя не ручаюсь! Пожалеешь, что на свет родилась. Я спущу тебя в канаву, при этом сделав парочку весьма живописных надрезов на твоей прелестной шейке, чтобы на твою сладкую кровушку обратили все свое бесценное внимание те, кому уже нечего терять. Ты меня поняла? — его голос был пропитан презрением к той, с которой пришлось вести этот никчемный разговор.       Конечно, из всего сказанного Дженсон ничего бы не сделал. Ему бы просто не позволили. Канцлер строго-настрого запретила ему применять физическую силу по отношению к ценным, иммунным личностям. Они — те, кто должны находиться в безопасности и изоляции от заразного внешнего мира. Но девушку стоило припугнуть, немного спустить с небес на землю, а то слишком распустилась.       Она смотрела на него тяжелым леденящим взглядом, делая вид, будто все происходит так, как должно быть. Для нее это обыкновенный уровень общения. Впрочем, ей даже нравилось, когда мужчина злился, ей доставляло удовольствие выводить его из себя, считая себя способной манипулировать им и добиваться своих целей.       — Вот как? — изумилась девушка, вопросительно изогнув бровь. — Что же, дорогой Дженсон, твоя месть будет сладкой, но поверь, изменить меня невозможно, а вот прогнуться под — вполне реально. Я уже взяла тебя в оборот без долгих трат и усилий и уж поверь, стесняться тебя я не стану. Никогда.       Терпение Дженсона подошло к концу, и он со всей силы врезал кулаком ей чуть ниже носа. Не промахнувшись, задел и верхнюю левую часть челюсти, наверняка сломав пару пожелтевших зубов, а потом, даже не дав ей сплюнуть кровь, взял за волосы и оттащил в ванную, не обращая внимания на вопли и хриплые стоны. Не церемонясь, грубыми и отточенными движениями, он пнул ее в стену рядом с раковиной, а затем включил душ и облил голову ледяной водой со словами:       — Это мое последнее предупреждение, мразь! Еще одна такая твоя выходка — и клянусь — станешь кормом для шизанутых тварей! Будешь молить о пощаде — никто не поможет. Не посмотрю, кто ты есть, сволота поганая!       Он сделал плевок ей под ноги и быстро скрылся за дверью, желая до конца своих дней больше не видеть эту особу.       — Кретин! Подонок! — раздалось ему в спину. — Я в ад превращу твою жизнь с Пейдж! Ублюдок!       Через секунду захлопнулась входная дверь. Дженсон взял с собой только вещи первой необходимости: пистолет и коробку патронов. Без всего остального он спокойно проживет.       Только в служебно-личном автомобиле мужчина более-менее привел дыхание в норму. Хотелось сорваться с места и в один миг лишить эту стерву жизни, насквозь прострелив ей башку. Почти каждый его день заканчивался именно так — со скандалом, но первый — с жестоким рукоприкладством. И Дженсон не хотел такие грубые вещи делать частью своей жизни. Он стремился к другому, наверное, к неосуществимому в данный момент — прожить остаток жизни в тишине и покое рядом с той, от которой ему и слов слышать не нужно — достаточно только чувствовать ее дыхание и ласковые прикосновения — большего не требовалось. Но как бы он ни старался завоевать ее внимание, ничего путного не выходило. Он остался для нее на уровне подчиненного, который обязан выполнять все ее требования, не задумываясь, хочет или нет. И никакие аргументы не могли помочь ему в таком сложном вопросе, а жизнь-то не резиновая, лишь раз дается, а он уже давно не мальчик, когда многое еще впереди — для Дженсона многое уже позади, поэтому пора уже начать думать о собственном благе, а благополучие человечества — дело второстепенное.       Однако для начала ему нужно было разобраться с той, которая сама не знала, что хотела от этой жизни, кроме своего личного к нему интереса. И, к сожалению Дженсона, ей еще рано в могилу.       Как говорит канцлер, необходимо беречь каждую здоровую жизнь в нынешнем умирающем мире. В том числе, и жизнь иммунного человека, ведь такой организм еще больше уязвим во многих отношениях, несмотря на то, что всегда есть возможность следить за его состоянием и развитием. Контроль большинства жизненных функций осуществляется через чип, который вживили девушке в голову.       Всегда считалось, что эта процедура совершенно безобидна для субъекта, ведь чип позволяет контролировать гормоны, дает возможность справляться с тревожностью и в некоторых ситуациях может заставить мозг работать эффективнее. Только что-то во всем этом у Дженсона возникли сомнения. Кто знает, какими инструментами колдовал мозгоправ в черепе у этой неадекватной девицы? Вдруг случайно повредил какой-нибудь нерв, поэтому Дженсон и вынужден терпеть такие последствия.