Крошки яблочного пирога

Каждый вечер он вспоминал их всех. Кора — малышка из третьего класса, которая называла его «дядей Джеком». За её невинным кукольным лицом пряталась хитрая улыбочка, а в глазах читался азарт. Она была из тех детей, которые могут стать кем угодно. Фабрицио — верный друг, пути с которым пересеклись в Италии. Он собирался повеситься из-за долгов, но оказалось, что сбежать от них намного веселее. Если бы Джек захотел связать свою жизнь с человеком, с которым можно ночами напролёт гулять по крышам и кричать во всё горло, это определённо был бы Фабрицио. Томми — славный работяга Томми, разговоры с которым почти всегда сводились к восхвалению рабочего класса Ирландии. Его сердце горело жаждой справедливости, а искренняя гордость за свою страну восхищала. Именно на таких людях держится общество. Были ещё. Много, бесконечно много людей, с которыми Джек пересёкся, разделил пинту пива или просто перебросился парой фраз. Кто из них выжил? Только он. Его накрывало отчаяние, когда он думал об этом — казалось ужасно несправедливым, что он выжил, в то время как они все погибли. Десятки, сотни, тысячи судеб, ярче, лучше и амбициознее его самого, оборвались на том корабле…. Его сердце болело за каждого из них, но иногда ему казалось, что он им завидует — пока они покоились на дне океана, он тонул на суше. — Джек! Джек! Он шарахнулся в испуге и простонал, когда боль скрутила тело. Его тут же прижали к чужой груди, обвили пальцы на затылке и прикоснулись губами к волосам — всё это было ненужно, неприятно, но напомнило сосредоточиться на дыхании и попытаться выровнять голос, чтобы не пугать Розу лишний раз. За окном всё ещё было темно. — Сейчас всё пройдёт, потерпи, сейчас пройдёт, — он слышал робкий лепет над собой и зажмурился, стараясь убедить самого себя в этой лжи. Когда боль немного притупилась, вымучил из себя улыбку и обмяк в объятиях, из которых больше всего ему хотелось вывернуться. — Роза. — Ты кричал, — взволнованно прошептала она. — Ты кричал во сне. «Да, я теперь вообще часто кричу, если ты не заметила». — Наверное, приснилось, что нас разлучили, — Джек ласково усмехнулся, но Роза даже не улыбнулась. — Я… — она осеклась и замолчала, отводя взгляд. — Ты звал Кэла. «О чёрт». — Кэла? — осторожно уточнил Джек, приподнимаясь на локтях. Роза кивнула: — Просил его перестать. Тело бросило в жар уже не от боли, а страха. Джек отстранился, напряжённо вглядываясь в девушку. — И всё? — глухо спросил он. — Роза, это всё? Она снова кивнула, и Джек отвернулся, с усилием проглатывая образовавшийся в пересохшем горле ком. По пальцам побежала противная дрожь. Он не помнил своих снов, но отлично знал, что в них случается. Потому что эта дрожь в пальцах, это тошнотворное чувство беспомощности и страха, с которым он теперь просыпался каждое утро, он испытал в жизни лишь однажды. Когда вода билась об иллюминатор, руки были скручены наручниками, а подтяжки болтались у колен. — Говорю же — приснилось, что нас разлучили, — отрывисто проговорил Джек. «Слишком резко. Некрасиво. Что с тобой, Джек? Всё ведь прекрасно. Ты жив, в безопасности, в объятиях любимого человека. Давай, поцелуй её в лоб… вот так». — Спи, — мягко прошептал Джек и повернулся на бок, ощущая бьющийся пульс где-то в горле. А когда между подмышек просунулись чужие руки, сцепляясь на груди, он еле подавил вздох. — Я люблю тебя, — прошептала Роза, и Джек притворился спящим, чтобы не приходилось отвечать. Если бы Джека спросили, о чём он мечтает больше всего, и ему пришлось бы дать самый быстрый и честный ответ, он бы назвал не своё выздоровление, не отмену существования Титаника и даже не расправу над Кэлом, а свою собственную кровать. Своя кровать, не обязательно широкая, не обязательно с тонной подушек, но своя — вот что он жаждал больше всего. Хотя, казалось бы, зачем? Было само собою разумеющимся делить постель с Розой — терпеть в своей кровати человека, с которым он, вроде как, вместе. Именно терпеть. Джек удивлялся этому непонятному ощущению, исключенному из его жизни ещё в детстве. Казалось, не могло существовать ситуации, в которой он не чувствовал бы себя как рыба в воде. Он мог сутки проходить под проливным дождём, отдать последний кусок хлеба встреченному бродяге, угодить в драку в баре, и при этом чувствовать себя совершенно счастливым — на своём месте. Как будто в любой ситуации вселенная заготовила ему удобное кресло, стул, или даже просто табуретку — шаткую, но его собственную. После крушения Титаника его место пропало — он словно перестал для вселенной существовать. Ярче всего это ощущалось в секунды, когда Роза прижималась к нему, а он изо всех сил удерживал себя от того, чтобы не отодвинуться. Как бы он не старался абстрагироваться, он всё равно чувствовал её на себе. Её тело, её дыхание. Пальцы, которыми она водила по его руке, подбородок, которым она прижималась к его плечу. Он ловил себя на странных мыслях — они вспыхивали короткими искрами и почти сразу же растворялись, оседая в самых дальних закоулках мозга. Накапливались там, готовые однажды прорвать плотину. «Близко». «Уязвимо». «К хищнику нельзя поворачиваться спиной». «Руки не слушаются. А если придётся отбиваться?» «Не стоит так лежать». «Ноги тоже. Я не смогу сбежать, если она захочет». «Она может, или это только мужчины?..» «Надо было кричать». «Надо было отпустить». «Утонуть». Мысли, мысли, мысли. Они лихорадочно отбивались от одной стенки его сознания к другой, точно мячики для пинг-понга. Джек не улавливал сути, не различал даже слова — просто всегда находился в неясном напряжении, от которого мышцы не расслаблялись даже во сне. Он лежал тихо, боясь разбудить Розу. Обычно ему это удавалось, но спалось в таком состоянии всё равно плохо: Джек просыпался по пять-шесть раз за ночь, то утопая в ночных кошмарах, то проваливаясь в мелькающие вспышками мысли. А когда повреждённые нервы пробивало неконтролируемой судорогой, напряжение становилось настолько невыносимым, что глаза влажнели, но плакать он себе запрещал: плачут те, кому плохо. А ему должно быть хорошо — он выжил. Только на рассвете, часов в пять, когда Роза уходила (Фрэнк поспособствовал её трудоустройству в какой-то магазинчик, где уже работала Марта — немыслимое чудо, спасшее её от тяжёлого физического труда на фабрике), нырял в кошмары бесповоротно, отсыпаясь за ночь. Сегодня такой роскоши ему не досталось: в начале шестого раздались знакомые тяжёлые шаги и ржавое дребезжание двери. Затем матрас рядом продавило что-то тяжёлое, а в ноздри ударил знакомый рыбный запах. Сердцебиение снова участилось. «О нет». — Это что-то новенькое, — пробормотал Джек, стараясь звучать в полудрёме — возможно, если Фрэнк увидит его сонным, то оставит задуманное. Но тот лишь пролез одной рукой ему под бок, прижимая к себе, а другую опустил на плечо. — Хотел тебя увидеть перед работой, — прошептал он на ухо, и по телу поползли нехорошие мурашки от этого шёпота. — Больше ведь ты не даёшь мне шансов побыть с тобой наедине. «Отшутиться. Надо отшутиться. Давай, Джек, шевели мозгами». — Не думаю, что Розе понравится запах рыбы на её подушке, — Джек слабо улыбнулся. — Роза, Роза, Роза, — передразнил его Фрэнк и неожиданно опустил ладонь на ягодицу, стиснув. — У меня уже в печёнках твоя Роза сидит. Ты что, любишь её? «Да я больше никого не люблю». — Да, — прошептал Джек, уткнувшись лицом в подушку: если Фрэнк заметит, как сильно он побледнел, могут возникнуть вопросы. Ладонь сомкнулись на нём крепче, вынуждая прикусить губу. Та, что была на плече, поползла вниз. «Убери руки. Убери. Убери». Стук сердца был уже оглушителен. — Ты врёшь, — хрипловатый голос Фрэнка звучал непоколебимо уверенно, а его рука ползла всё ниже. — Ты врёшь, Джек, и я знаю, что ты врёшь. Так что прекрати ломаться как девица в брачную ночь и давай уже немного развлечёмся… — Фрэнк, — сделав усилие, Джек унял дрожь и обернулся. — Да что на этот раз? — с досадой спросил Фрэнк, отдёргиваясь. — Ты хочешь ссать? Пить? Жрать? — Мне больно. — Опять?! — Мне теперь всегда больно, Фрэнк, — терпеливо сказал Джек. — Атлантический океан слегка подпортил мои нервные окончания, помнишь? Я даже вилку в руке не могу удержать. — Тебе и не надо ничего удерживать, я… — Фрэнк, — Джек снова проговорил, и в этот раз попробовал добавить кротко просящую нотку в тон. Это ведь поможет? Это то, что они все хотят услышать? Мольбу? Фрэнк моргнул, уставившись на него в недоумении. Спустя несколько секунд открыл рот, желая снова возразить, но потом с заметной неохотой перекатился на спину. — И что теперь, — буркнул он. — Всё? Больше… никогда? Я же наоборот хочу помочь, расслабить… Господи, ты такой напряжённый всегда! Ты хоть замечаешь это? — Не злись, Фрэнки, — Джек слабо улыбнулся и коснулся согнутыми пальцами небритой щеки мужчины. — Тебе не идёт. Насупленный взгляд Фрэнка слегка смягчился. Поджав губы, он рывком поднялся с кровати. — Я настойчив, Джек, — предупредил он. — Я разберусь, какого чёрта ты стал таким. Ты так просто от меня не избавишься. «Улыбнись. Просто улыбнись». Золотой внутренний голос, всегда подсказывающий, как себя вести — как быть прежним. Джек всегда его слушался, послушался и теперь, не отводя от Фрэнка дружелюбного взгляда. Дверь хлопнула — превозмогая боль, Джек подтянул колени к груди и обнял себя за плечи. Задышал сквозь стиснутые зубы, стараясь выровнять дыхание. — Чёртов Фрэнк, — пробормотал он на выдохе. Джек познакомился с Фрэнком три года назад. Ему было семнадцать, Фрэнку — двадцать шесть. В ту ночь Фрэнк очень живописно стоял на мосту: чуть сгорбившись, в шляпе и широкополом пальто, на локте которого висела заплатка. Одна нога упиралась в другую, а ладони на перилах тряслись — возможно, от холода и ветра, возможно от чего-то ещё. По его щекам текли слёзы. Злые — так про подобные говорят. Джек называл их отчаянными. Он разместился на перилах напротив: рухнуть с хлипенького сооружения в воду можно было от одного неосторожного движения, но не зря ему была дана природная ловкость. Ракурс на Фрэнка вышел отменный — вроде со спины, но виден и нос, и перекошенный отчаянием краешек рта. Поблескивают застрявшие в ресницах снежинки. — Ты что здесь забыл, парень? — обернувшись, Фрэнк сплюнул с хрипящим свистом. Джек пожал плечами: — Рисую тебя. Я художник. — Чего-о? Какого чёрта? А по роже получить не хочешь, художник? — Не хочу, хочу тебя дорисовать. Стой смирно, пожалуйста. Фрэнк зашипел в немой ярости — Джек улыбнулся в ответ. Фрэнк разгневанно оторвался от перил — Джек со смехом ринулся от него бежать. Он старался слишком не разгоняться — всё равно неповоротливому мужчине, по виду напоминающего неуклюжего медвежонка, было его не догнать. Иногда Джек нарочно замедлялся, оборачивался, поддразнивая усмешкой, и бежал дальше. Уводил Фрэнка всё дальше от моста, где могло произойти непоправимое. У него была чуйка на таких — потерявших надежду, забывших вкус жизни. И пусть они никогда не рассказывали, зачем вставали на мосты или крыши домов, брались за револьверы или хватали нож, он всё равно знал. С момента гибели Марти он пообещал себе, что люди со страниц его альбома не умрут от человеческих рук — будь то своих или чужих. Фрэнк нагнал его в одной из подворотен. Не гнушаясь самых грязных ругательств и оскорблений, которые высказывали всё его отношение к таким нахальным юным бродягам, сбил ударом с ног. Затем подобрал папку с рисунками — хотел смять, но вместо этого сел вместе с ней на обочине дороги. Джек присел рядом, потирая ушибленную руку. — Нравится? — он негромко спросил, увидев, как Фрэнк мрачно, но с плохо скрываемым восхищением рассматривает свой набросок. — Я заберу его, — буркнул Фрэнк. — Теперь убирайся отсюда, пока я не размазал твою хорошенькую мордашку по земле. — Я не дорисовал. У тебя ещё толком теней нет, видишь? Дай мне двадцать минут, и… — Джек очень осторожно отогнул листы, сверяя каждое движение с реакцией Фрэнка (он не боялся получить ещё одну затрещину, но всё-таки предпочёл бы её избежать) и выдернул портрет хмурой женщины на скамейке в парке, — может получиться вот так. Этим рисунком он гордился в особенности — сумеречное время нелегко передать на бумаге, но здесь ему это удалось в совершенстве. Фрэнк молчал долго и насуплено. Затем нехотя всучил папку ему в руки и сердито шмыгнул носом: — Двадцать минут. Джек провозился с рисунком полтора часа, а потом ещё тридцать минут дорабатывал детали в маленькой комнатушке Фрэнка. Потом они переспали — Фрэнк толкнул его на кровать и жадно поцеловал, а он был не против. — Ты откуда? — прошептал Фрэнк, когда они лежали на его узкой кровати с прохудившимся матрасом и грелись друг об друга. — Я Фрэнк. — Неважно, — Джек потёрся щекой об его плечо и лукаво улыбнулся. — Джек. Джек Доусон. Приятно познакомиться, Фрэнк. Фрэнк со вздохом провёл широкой ладонью по его волосам: — Извини, что ударил. Джек рассмеялся, — за такое перед ним ещё не извинялись — но Фрэнк смотрел на него совершенно серьёзно. — Не уходи, — негромко попросил он и добавил совсем тихо: — Боже… не уходи. Джек остался. Сперва чтобы убедиться, что Фрэнка больше не тянет ни к каким мостам, а потом… да просто. Он не объяснял себе, почему остаётся с людьми — разве для любви нужны объяснения? Просто Фрэнк был его человеком. Человеком с его страниц. Простой и грубоватый, из семьи ирландских мигрантов. Он трудился на фабрике с утра до ночи, а выходные проводил в запое. С появлением Джека перестал. Фрэнк отпугивал многих, и Джек понимал почему. Они видели оболочку, скорлупу грубого неповоротливого пьянчуги с тяжёлыми кулаками, и им было невдомёк, каким был Фрэнк на самом деле. Люди называли Фрэнка злым — Джек знал, что у злых людей не бывает таких грустных глаз. Люди называли Фрэнка жестоким — Джек знал, что жестокие не плачут над околевшей бродячей собакой возле дома. Люди называли Фрэнка недалёким — Джек знал, что недалёкие не восхищаются рисунками. Ему нравилось рисовать спящего Фрэнка, когда вечно небритое лицо рано состарившегося рабочего приобретало почти юношески невинный вид. Нравилось, как Фрэнк мог разразиться ворчливо-обиженной тирадой по поводу чего угодно, но затихал от одной его улыбки. Нравилась, как они вдвоём ночами плутали по улицам Нью-Йорка, разыскивая таких же, как могли разойтись на ночь, иногда даже на несколько, но в конечном итоге всё равно возвращались друг к другу. Нравилось, как Фрэнк обращался с ним в постели так резко и бесцеремонно, что сердце словно разносило по венам не кровь, а чистый адреналин. Джек не боялся Фрэнка — он тогда никого не боялся. Его сердце просто было не заточено бояться людей, которые попадали в его альбом. — Я не перестану любить тебя, знаешь ли, — сказал он Фрэнку, когда собирал чемодан в Европу. Мужчина тяжело усмехнулся: — Ты меня забудешь после первого французского мальчишки, Джек. Бьюсь об заклад, они там нежнее и утончённее многих женщин здесь. — И именно поэтому я тебя не забуду, — Джек ему подмигнул, и, взяв его лицо в свои ладони, добавил со всей серьёзностью, на которую был способен в свои семнадцать лет: — Правда. Я никого не забываю, Фрэнки. Каждый вечер я думаю о вас всех. — Пиши мне? — Фрэнк не приказывал, не велел, а просил — это была та его уязвимая и робкая сторона, которую Джек видел крайне редко. Рассмеявшись, он коротко поцеловал мужчину в губы. — Обязательно, Фрэнки. Обязательно. И он писал. Каждый удачный месяц, когда ему удавалось наскрести достаточно денег, он покупал несколько десятков конвертов и писал всем, адреса которых ему были известны. Кому-то с особым трепетом, кому-то с особым восторгом. Фрэнки — с особой нежностью. Он встретился с ним через год. Объятия и поцелуи прямо на пароме (простые обыватели могли легко принять их за давно разлучённых приятелей), дорога в хорошо знакомое жилище известным маршрутом. По пути Фрэнк рассказал ему о Марте — ещё одном человеке, который разглядел в нём человека. Днём они изображали пару, а по вечерам он цеплял в пабах мужчин, пока она встречалась с девушками. Идеальная семья. — Спасибо тебе за Фрэнка, — прошептала она, стиснув Джека в объятиях при первой встрече, и по тону её голоса было совершенно очевидно, что ей Фрэнк рассказал о том, в чём не смог признаться даже ему — почему он в ту ночь стоял на мосту. — Рад помочь, — Джек сжал её ладонь и усмехнулся, кивнув на Фрэнка — тот возился на кухне с беконом, как всегда сердито ругаясь на сковороду. — Тоже не можешь жить без этого злюки? — Он просто чудо, — Марта посмеялась, и Джек с ней молчаливо согласился. А когда через несколько дней снова двинулся в путь, с лёгким сожалением осознал, что, наверное, больше не вернётся. Ведь у Фрэнка всё хорошо — его больше не нужно спасать… Кто бы тогда мог подумать, что он вернётся. Что он вернётся таким. Что теперь он будет смотреть на Фрэнка и видеть то, что видит большинство — грубого, жёсткого, пугающего человека. Опасного. Он потерял чутьё, и теперь руки дрожали, когда он вспоминал того беспечного мальчишку на мосту. А их отношения, когда-то такие искренние и человечные, теперь вспоминалось в совсем другом свете. Что бы сделал Фрэнк, если бы он хоть раз ему сказал «нет»? Тогда Джек искренне верил, что хорошее есть в каждом. Теперь Кэл открыл ему глаза на сущность людей, и Джек разучился любить.