Крошки яблочного пирога

Каждый день после ужина он садился рисовать. Пальцы дрожали, с трудом зажимая карандаш. Линия тянулась сперва едва заметной нитью, затем резко утолщалась, дёргаясь зигзагом, пока, наконец, не протыкает край бумаги. После этого карандаш едва ли не летел в стену, но в последний момент опускался на лист. Одиннадцать линий. Одиннадцать кривых, однообразных в своей неуклюжести линий. Перевернёшь лист — та же картина. И на предыдущем. И на предыдущем. Взглянув на этот альбом, никто бы не догадался, что его обладатель когда-то умел рисовать. Подтверждений тому и не было: все рисунки Джека Доусона покоились на дне Атлантического океана. Впрочем, несколько висели здесь. В основном пейзажи, какие-то наброски животных — Фрэнк их особенно любил. А в самом нижнем ящике комода, Джек точно знал, под кипами тряпья хранилась тайная папка с обнажёнными набросками мужчин. Лучше бы и они потонули. Не напоминали о днях, когда Джек мог парой штрихов обозначить любой образ, передать игру света и тени, обыграть сложную драпировку или отражение в полупрозрачной вазе. Сейчас, прежде чем попытаться провести хотя бы линию, ему надо было сперва опустить карандаш на бумагу и не проткнуть её насквозь — все листы были пробиты мелкими точками от неудачных попыток. Если нажатие было удачным, можно было приступать к следующему этапу — попытаться двинуть запястьем. Обычно на этом всё и ломалось. То пальцы дёргались, роняя карандаш, то локоть дёргался наискосок. Нельзя сказать, что совершенно никакого прогресса, — в первое время Джек даже поднять карандаш не мог, о чём вы! — но и это не радовало так, как стоило бы. И если бы не невидимая рука, удерживающая его от резких действий, если бы не вкрадчивый шепоток в сознании, твердящий: «Джек бы так не поступил, Джек бы так не поступил, а ты ведь Джек, не так ли?» — он смял бы эти листы и зашвырнул в окно. Он не раз представлял, как делает это. Встаёт с кровати и, превозмогая боль, ковыляет к окну. Сначала туда полетят листы бумаги, хлопая друг о друга как стая всполошенных птиц, потом карандаши, потом его крик, потом — он сам. Возможно, если головой вниз и попытаться приземлиться на осколки бутылок, у него даже получится… Он вздрагивал от собственных мыслей и отгонял их подальше. Не-е-ет. Нет, нет, нет. Джек Доусон не такой. Джек Доусон дурашливо улыбается, когда рядом с ним на ковёр садится Роза и кладёт голову на колени. Он старательно проводит трясущейся ладонью по её волосам, а в свободной руке продолжает сжимать злополучные наброски линий. — Ну, как успехи? — она спросила будто бы с надеждой. Джек пожал плечами будто бы без сомнений: — Карандаш не роняю — прогресс налицо. Чем больше беспечности в тоне, тем меньше тяжести в её улыбке. Раньше Джеку это приносило удовлетворение — осознание, что несложными словами или поступками он упрощает кому-то жизнь. Потом стало дарить облегчение: он ещё может, даже сейчас, даже в таком состоянии. Он всё ещё Джек. Но сейчас — сейчас он не чувствовал ничего. — Современное искусство, — листок из его рук был резко выдернут вошедшим Фрэнком, который с лёгкой неприязнью покосился на Розу и тяжело опустился в кресло. — Вполне неплохо. Что скажешь, Марта? — Ты же знаешь, Фрэнк, я ничего не смыслю в искусстве, — молчаливо поприветствовав Джека лёгким взмахом руки, женщина прошла к окну. Хитро улыбнувшись, добавила: — А вот у нашей Розы наклёвывается настоящий шанс стать учительницей музыки. — В школе? — Роза воскликнула, отрываясь от колен. — Как замечательно! — Когда ты увидишь этих детей, ты сразу же об этом пожалеешь, — Фрэнк проворчал, и Марта на него вскинула возмущённый взгляд. — Любишь ты сгущать краски, Фрэнк. — Хотел бы я на тебя посмотреть, работая с людьми. — Какие же они люди, они дети… Ломкое, непослушное тело Джека медленно выпрямилось по спинке кровати. Как правило, он выпадал из разговоров о работе и деньгах, в чём смысл, когда пока (пока, он каждый раз напоминал себе, пока) для него закрыт любой заработок? Но школа… Школа, значит. Школа — это привязка. Это не подработка на пару недель, это увесистый якорь на несколько месяцев. Дети привязываются к взрослым, взрослые привязываются к детям… Значит, Роза понимала, что они застряли здесь надолго. Она бросилась обниматься к Марте, смеясь. Джек молчал. — Боже, это так чудесно! О, надеюсь, я им понравлюсь… Джек, что ты думаешь? — Роза скрестила руки на груди, поворачиваясь к нему с шутливо-строгим выражением лица. — Я похожа на строгую учительницу? Что он думает? Что он думает? Улыбнись — подсказывал прежний Джек. Улыбнись, скажи какую-нибудь чушь. Но лицо Джека оставалось прямым. Только карандаш в пальцах дёрнулся. Неуловимо, едва заметно. Как от крошечного разряда тока. Он не кричал, когда его вырвали из воды, но мысленно умолял вернуть его обратно. Там было не больно, а от приближающейся смерти — не страшно. Среди бушующего океана, сжимая бледные пальцы любимой девушки, безрассудный Джек Доусон ушёл бы героем. Нет, о нём не написали бы в газетах, боже упаси! Но по всему миру десятки людей время от времени вспоминали бы беззаботного, так и не успевшего состариться мальчишку с лисьим прищуром, изменившего их жизнь, и каждый из них неизменно бы говорил: «да, Джек Доусон мог уйти только так». Никто бы не увидел его тем бледнолицым калекой, не способным пройти самостоятельно и шаг. Путь в Нью-Йорк прошёл как в тумане: большую часть времени Джек пролежал в беспамятстве — иногда разлеплял оттаявшие ресницы, стараясь собрать в фокус расплывчатую картинку мельтешащих вокруг людей, но сон наваливался раньше, чем ему удавалось осуществить задуманное. Иногда он не чувствовал ничего, иногда — слишком много всего одновременно. Колючее шерстяное одеяло, чужие обжигающие ладони, боль в оттаивающих мышцах. Его отпаивали чем-то жгучим, коньяком или виски — чёрт разберёт, когда его медяки не позволяли пить ничего дороже пива. Кажется, он кричал. Возможно плакал, возможно, чувствовал на себе при этом липкие поцелуи и объятия, возможно, пытался их оттолкнуть и кричал ещё сильнее. Возможно, это всё было вспышкой температурного бреда: мозги всю дорогу ощущались пустыми и воздушными, как матушкины взбитые сливки. Джек совал в них нос, перемазываясь под её смеющиеся причитания («Безобразник, это же для пирога!»), и в миске оставались очертания его лица. Тень. В порту их встретили толпы. Благотворительные организации, врачи, пришедшие поглазеть зеваки и просто сердобольные жители, отчаянно желающие помочь чем могут. Они жалостливо охали, когда Джек пытался встать, усаживали его обратно, пичкали пузырьком одного, другого, третьего, пока медики осматривали его ноги. Его расспрашивали, укладывали, просили встать, снова укладывали, снова расспрашивали, Роза, храбрая Роза, которой самой не помешало бы прилечь, стойко держала его руку, и впервые Джек ощутил странное чувство, которое раньше было ему неведомо — он хотел домой. «Домой». «Домой, домой, домой…» «Домой, — мысль колотила молоточком в голове, когда он лежал на больничной койке в палате среди обмороженных, умирающих и лишившихся сознания пациентов. — Домой. Домой. Домой». Дома у Джека не было уже давно. Фрэнк был рад им. Фрэнк суетился, обещая, что они могут остаться у него сколько потребуется. И когда они с Розой ввалились в это затхлое маленькое жилище с вечной вонью квашеной капусты и рыбы, когда они легли на эту кровать, когда Роза улыбнулась со словами «теперь мы свободны», словно эта глупая ложь была неоспоримой истиной, Джек пообещал себе, что это всего на несколько недель. Он оправится. Он оправится, ему просто нужна маленькая передышка. Да, он оправится! Он научится жить с этой трясучкой, которая обращает каждое движение в пытку, он забудет про Кэла, кошмары перестанут его мучить, он снова станет прежним Джеком Доусоном покажет Розе мир, как она, эта прекрасная юная девушка, полная того же жизненного огонька, что и он сам, заслужила… И вот они здесь, месяц спустя, нос к носу с реальностью: он — усохшее растение, она — будущая учительница. Та жизнь, в которой Джек был беспечным бродягой, а Роза могла иметь всё, чего только пожелает, осталась позади. Улыбчивая маска трещала по швам. — Джек? — она снова позвала его, и в загоревшихся восторгом глазах промелькнуло беспокойство. Джек опустил взгляд. — Роза, ты слышала про фонд Маргарет Браун? Воцарившееся молчание было близким к невыносимому. Джек смотрел на собственные колени, надкусив нижнюю губу. Наконец, Роза недоуменно пожала плечами: — Конечно слышала. К чему это? — Я подумал… мы могли бы обратиться, — пояснил Джек. Фрэнк тут же грузно поднялся с кресла. — Зачем? — он приблизился справа — Джек отвернулся влево. — Это же фонд для нуждающихся, так? Разве вы в чём-то нуждаетесь? Роза растерянно подошла слева — теперь Джек был окружён. — Джек, она же общается с моей мамой, — девушка осторожно заговорила. — Я не хочу, чтобы кто-то узнал, что мы… У нас новая жизнь, помнишь? Лёгкая улыбка мелькнула на лице Джека: непривычная, странная своей жёсткостью улыбка. Он ведь знал, что она так скажет. Это первое, о чём они договорились. — Да, но нам в нашей новой жизни не помешала бы помощь, — он произнёс с нажимом, опуская голову ниже. — Чтобы уйти, да? — Фрэнк пробухтел за спиной, и мышцы на спине сдвинуло болезненным спазмом. — Здесь тебе недостаточно после мягкой ложи на Титанике, а, Джек? — Фрэнк, довольно, — его резко перебила Марта, и Джек подавил вздох облегчения: держись, Джек Доусон. Лучше исправь улыбку, как ты умеешь, да? Давай, натяни её пошире. Осторожно — можешь треснуть. Улыбка чуть скривилась и стала выглядеть ещё хуже: Джек разучился ей управлять. — Я просто хочу, чтобы у Розы… — Меня всё устраивает, — Роза снова опустилась рядом с ним на ковёр и крепко сжала его руки в своих. Джек прикрыл глаза. — Хорошо. Хорошо. Тогда давай продадим твоё ожерелье. Пальцы на запястьях ослабели: ожерелье не подлежит продаже — это второе, о чём они договорились. — Джек, — Роза осторожно напомнила об этом, заглядывая Джеку в глаза, и он в спешке отвернулся. — Оно мне дорого как память. — Как память о Кэле? Грубые, резкие слова вырвались инстинктивно, против воли Джека. Роза замерла, и липкая дрожь поползла от волос на затылке по позвоночнику от её взгляда. — Как память о Титанике, — наконец, она негромко пояснила. — О месте, где мы познакомились. «Молчи. Молчи. Молчи, молчи, Джек, молчи…» — Эта безделушка стоит тысячи долларов, Роза! — Джек воскликнул, беспомощно выдёргивая ладонь из хватки. — Тысячи! У тебя на руках есть тысячи долларов и ты пойдёшь работать в школу?! Боже, это так!.. Ты что, не видишь?! — Что не вижу?! — Что мне не становится лучше! Что это навсегда, Роза! Вот это всё, — дрожащая рука неопределённо взметнулась, окидывая то ли самого Джека, то ли столпившихся вокруг него людей, людей, которых он когда-то считал друзьями, близкими, родными, — навсегда! Я не могу встать, я даже поднять карандаш не могу, чёрт возьми, ты правда готова в этом погрязнуть? Ты такую жизнь себе представляла, когда просилась со мной, жить в бараке, быть с инвалидом и работать учительницей?! — Джек! — это рявкнул Фрэнк. — Джек? — это недоверчиво спросила Марта. — Джек, — это ахнула Роза. — Я тебя совсем не узнаю. «Джек, Джек, Джек» — как ребёнку. Его пробила злость — чувство, которое он испытывал очень редко, как правило, при виде совершённой по отношению к кому-то несправедливости. Но сейчас — какого чёрта она прорезалась сейчас? Он сник, обмякая на кровати. Надо извиниться. Улыбнуться, сказать… что сказать? Что-то проникновенное? Что-то смешное? Что сказал бы Джек? Что сказал бы Джек Доусон? Снова прикосновение на запястье — теперь совсем бережное. Мягкое. Джек тихо выдохнул, качнув головой в сторону девушки. А Роза, милая Роза приоткрыла рот и замерла, будто собираясь с словами. И на секунду, на совсем короткую секунду — Джек вдруг успокоился. Словно… словно она поймёт. Словно он может ей открыться. Словно всё ещё можно найти выход. Не зря ведь там, на Титанике, им хватило суток для настоящей любви. — Вот новости, — Фрэнк вдруг невесело усмехнулся. — Ты его никогда и не знала. — Что? — Роза смерился его оскорблённым взглядом. — О чём он, Джек? Глаза резко распахнулись. О нет. — Правда, Джек, о чём это я? — Фрэнк мрачно её передразнил. — Когда ты ей уже расскажешь правду? Подбородок мелко дёрнулся в сторону. О нет, нет, нет. — Господи, Фрэнк, ещё одно слово… — Марта дала мужчине хлёсткий подзатыльник, но уже поздно: глаза застывшей у подножия кровати девушки были полны недоверия, и разъярённый комок в груди сжавшегося калеки засвербел сильнее. — Джек? О чём он говорит? «О чём он, Джек? Джек? Где ты, Джек?» Джек бы придумал, что сказать. Человек, занявший его место, не сказал ничего. Человек, бесцеремонно вторгшийся слизняком-паразитом в его организм ещё в той каюте, неуклюжими рывками подтянул к себе сложенные у ног костыли, оторвал неповоротливое, изломанное, худое тело от продавленного матраса с протёртой обивкой и заковылял к выходу. Оборонённый карандаш покатился по дощатому полу наперегонки. — Джек! Тонкие пальцы-щупальца схватили Джека за плечо, затягивая обратно в океан. Тело снова затрясло, прошибло мелким тремором, и в ушах заплескался отдалённый шум воды: он снова провалился туда. В каюту. Снова. Снова. Снова. — Не трогай меня, — голос прорвался сквозь стиснутые зубы злым, отчаянным шипением, и руки резко дёрнулись на костылях. — Не. Трогай. Меня. Никогда. Джек не стал задерживаться, чтобы увидеть, как дрогнут её губы. Как её глаза наполнятся слезами и возможно, возможно, им придётся впервые за этот месяц поговорить о всём том, что пряталось за беспечными улыбками. Как подорвётся разъярённый Фрэнк, мстительно изобличая его грязную душу перед всеми, как Марта, голос спокойствия и разума в этом странном узоре людей, бросится их всех разнимать. Возможно, Джек бы и задержался — но Джека не было. А занявший его место самозванец перевалил непослушное тело за порог и пошёл так быстро, как костыли могли позволить. И никто не пошёл за ним.