Крошки яблочного пирога

В шумном суетливом Нью-Йорке никому нет дела до неуклюже переваливающегося с ноги на ногу калеки, костыли которого упрямо собирали на своих растрескавшихся концах всю уличную грязь. Изредка люди шарахались, несколько женщин брезгливо поморщились, один пожилой мужчина стыдливо-виновато уступил дорогу, но большинство прохожих огибали бледнолицего взъерошенного человека равнодушным потоком, забывая о его существовании почти в тот же миг. Человек на костылях тоже не замечал их — человек на костылях брёл всё дальше и дальше от серых бараков, возвышающихся скалами на фоне закатного солнца. Гнетущими и холодными — как айсберг. Силы покинули трясущиеся ноги на прибрежной полосе: обрушившись на причал, Джек устало подтянул к себе колени и уставился на океан. Лиззи была первым человеком, которого он спас. Ей было девятнадцать, ему — пятнадцать. Они росли бок о бок в маленьком посёлке, откуда Джек был родом, и никогда ещё их жители не слышали о том, что собственную жизнь можно забрать добровольно. Рядом не было бушующих волн, в которые можно было бы броситься, а дома и деревья были слишком малы, чтобы пытаться с них разбиться. Зато почти в каждом доме имелось ружье. У Лиззи тоже было. Вернее, у её мужа. Скряга Ричард, хмурый, высокий мужчина с морщинистыми руками и взглядом, от которого по спине невольно бежали мурашки — все знали, откуда у маленькой и хрупкой Лиззи, которой не разрешено даже смотреть в сторону других мужчин, на руках синяки. Все об этом молчали. Негласно считалось, что она сама виновата: блёклая, косолапая, никак не может забеременеть. Да она должна быть счастлива, что хоть кто-то взял её в жёны. Она стирала одежду в корыте на крыльце дома в тот вечер, как всегда. Джек ловил козлёнка — маленькая негодница всего нескольких недель от роду уже успела продемонстрировать свою любовь к приключениям тем, что перегрызла верёвку, на которой была оставлена во дворе. Побег был катастрофичен: нет козлёнка — не будет своего молока. — Привет, Лиззи, — Джек обрушился на забор, тяжело дыша, и девушка тут же испуганно сжалась в комочек, став едва ли не меньше громадного жестяного корыта. — Здесь случайно не пробегала наша Маргарет-Джуниор? Кудрявая козочка примерно во-о-от такого разме… Эй, всё хорошо? Конечно, она вежливо кивнула и ответила своим привычно подёргивающимся голоском, что всё хорошо. Конечно, стоило так же вежливо кивнуть и отправиться восвояси. Конечно, вместо этого Джек перемахнул через забор. Лиззи тут же отшатнулась — Джек, поднявшись с рыхлой земли, торопливо выставил ладони вперёд, как при знакомстве с диким зверьком. — Ричард уехал в город, — Лиззи забормотала, в спешке отодвигаясь. Странное напряжение чувствовалось в зажатой фигурке, притаившейся за кучей белья, и Джек не мог объяснить, почему именно его тяготит нехорошее предчувствие, но отчего-то знал совершенно точно: что-то плохое должно произойти. Что-то чудовищное. — А я не к нему пришёл, я… Хочешь, я тебя нарисую? Глупое предложение — так казалось Джеку. Он просто не знал, что сказать, чтобы задержаться! И был готов к отказу: если пугливая мышка Лиззи шугалась даже девушек своего возраста, то шалопай тех лет, когда мальчуганам особенно жмёт в брюках, явно не выигрывал в их свете. Но Лиззи не ответила отказом. Лиззи молчала, уставившись на его с недоверием. — Зачем? — наконец, она напряжённо спросила. И в душе снова что-то вздрогнуло — словно дёрнули за струну. — Ты… — растерявшись, Джек пожал плечами, — красивая. Она залилась краской. Отвернулась в смущении и неожиданно согласилась: не без опаски, но впустила его в дом. Ружьё находилось там. Лежало на диване, словно оставленное там невзначай во время сборов на охоту — только вот Ричард был в городе. Охотиться было некому. Джек взглянув на него одновременно с Лиззи и никто из них не сказал ни слова, но каждый подумал: хорошо, что Джек Доусон зашёл в дом вместе с Лиззи. У него не было при себе ни карандаша, ни листка бумаги, но у Ричарда нашлось и то, и другое. И хотя в портрете молодой девушки на подоконнике, ежесекундно мнущей складочки потёртого платья, не было приукрашеств, Лиззи вышла на нём настолько хорошенькой, что отказалась верить в то, что это действительно может быть она. Зеркала в доме не нашлось, чтобы убедить её в обратном — не растерявшись, Джек позвал её к реке. И хотя Лиззи отнекивалась, хотя она то и дело перепуганно оборачивалась и вжимала голову в тоненькие плечики, словно Ричард из города мог почуять непрошеный визит соседского мальчишки и примчаться с расправой, стоя на берегу и рассматривая своё отражение, девчушка не смогла не согласиться: в портрете и впрямь не было ни капли вранья. Ричард уезжал каждую пятницу. Джек рисовал Лиззи каждую пятницу. В профиль, в анфас, в полный рост, по грудь — если по посёлку и ходили слушки о странных визитах мальчишки Доусонов к замарашке Лизавет, то все помалкивали в тряпочку. Запуганная жена самого склочного и грубого мужчины в поселении расцветала, смелела, но когда Ричард заподозрил неладное в своей посвежевшей жене, было уже слишком поздно: трусишка Лиззи одной ночью пропала без вести, и только Джек знал, что она отчалила в поисках лучшей жизни. Вскоре за этим ушёл и он — больше в их посёлке спасать было некого. Они заполняли его альбом — коллекция удивительных людей. Утопшая в драгоценных украшениях хмурая старушка с тончайшим пониманием музыки, одноногая проститутка с потрясающими руками, мужчины, женщины, парни, девушки — Джек просачивался в их жизни тёплой вспышкой тепла и оставлял после себя тлеющий уголёк, о который ещё долго можно было согреваться. То нехорошее предчувствие, встрепенувшееся в нём при виде притаившейся за корытом с бельём девушки, врезалось в душу намертво. Расслабленные струны, натягивающиеся при малейшем подозрении на это. Теперь он сидел на берегу океана и размышлял о том, как бы ему это сделать самому. Может, просто уронить себя в воду и плыть до тех пор, пока его искалеченное тело не лишится сил? Или сброситься откуда-нибудь повыше — все всегда выбирают сброситься и выбирают самые высокие места, должно быть, в этом есть смысл? Откуда здесь можно сброситься? Слишком долго искать. Он может передумать. Неуклюжее тело качнулась маятником, когда Джек оторвал его от причала. Маленькие шажочки приближали его к краю — к ревущим внизу волнам. Манящим. Зазывающим к себе. Это — правильно. Это — справедливо. Он должен был отдать себя океану ещё месяц назад. — Джек! Ненавистный голос, от которого лопатки сводит на спине мучительным спазмом, заставил Джека обернуться: судорожно стиснув костыли, он в раздражении выдохнул. Чёртов Фрэнк. — Какого дьявола ты сбежал, Джек?! — он орал, не стесняясь выражений, надвигался своей грузной медвежьей тушей размашистым шагом, и Джеку на его месте мерещился изящный силуэт человека, от которого месяц назад струны в груди натянулись до предела. Там, на Титанике, где он то и дело встречался с настороженно-любопытствующим мужским взглядом, под ноющим сердцем свербело почти приказное «спасти, спасти, спасти», а умилительная улыбка ложилась на губы сама собой, — до чего же этот капризный, запутавшийся, потерянный аристократ смешон! И до чего же мил. Кто бы мог подумать, что всё закончится вот так. Сдержанная улыбка, за которой таилась боль. Холодные глаза, в которых было глубоко погребено отчаяние. Сбивчивые поцелуи в крошечной каюте на четыре кровати, осторожные прикосновения рук. Наброшенная на плечи куртка, проникновенные разговоры, в которых один делал шаг вперёд, другой — шаг назад… Джек видел десятки, сотни таких же. И каждый из них мог бы сделать с ним то же самое. Джек злился на них, что не сделали. — Не подходи, — он проговорил, отворачиваясь от Фрэнка. Пальцы медленно разжались, роняя костыли — те, глухо отскочив от парапета, рухнули в воду. Теперь ничего не поддерживало вес дрожащего тела. — Джек, какого чёрта!.. — шумное дыхание оборвалось в паре футов от него. Джек медленно развёл руки в сторону. Выдохнул. — Не. Подходи. — Или ты прыгнешь?! Боже, Джек, ты спятил! Он негромко рассмеялся, скосив глаза вниз. Мальчишка, совсем ещё мальчишка с озорной улыбкой! Он смотрел на него из воды — или Джеку мерещилось, что смотрел, чёрт разберёт. Он говорил, что может привыкнуть. Что станет легче. И сегодня впервые почувствовал такую ясную, такую очевидную мысль, какие, кажется, не посещали его сознание никогда: не станет. Не станет. Теперь он знает, почему люди встают на мосты. Слабый вскрик сорвался с губ, когда Фрэнк вдруг просунул руки ему в подмышки и дёрнул на себя. Джек забился в тисках, стараясь оттолкнуть, но всё безуспешно — что сделаешь против такого медведя? — Отпусти, — он забормотал, судорожно оглядываясь по сторонам, но никого в округе не было: Нью-Йорк, такой большой и шумный Нью-Йорк, и ни одной души рядом с ними. Как тогда. Громадный корабль, сотни пассажиров, но в тот миг — никого. Никто не заглянул в каюту на последнем этаже. Что сделаешь, когда прикован наручниками к трубе? — Отпусти, — Джека заколотила дрожь. — Отпусти. Отпусти. Отпусти! Последнее — почти крик. Он кричал, рвался к краю, руки вывернулись из смертельной хватки и беспомощно вцепились ногтями в чужое запястье в попытке оторвать — всё зря. Лапы Фрэнка, подогревая ужас, сжимались только крепче. — Сперва прекрати этот грёбаный цирк и расскажи, что с тобой, чёрт подери, произошло! — Фрэнк прошипел над ухом, но Джек — слышал ли Джек хоть что-то? — Отпусти! — Размечтался, гадёныш! — Отпусти! — Нет! Его волокли всё дальше от края и Джек знал, знал, что будет дальше, он сопротивлялся, вырывался из последних сил тряпичного тела, он знал, он знал, он не хотел… — Отпусти! Отпусти! Кэл, отпусти! От неожиданности Фрэнк ослабил хватку. Джек отшатнулся от него, точно от разряда молнии, запнулся о собственные ноги и рухнул оземь. Не растерявшись, отполз от Фрэнка на ладонях. «Добежать до края» — стучало в голове. — Уйти. уйти насовсем». Уйти. Уйти. Уйти. — Расскажи мне, чёрт возьми! — его схватили за грудки, встряхнули, и голова тряпично мотнулась, как у куклы. Джек застыл, скользнув по Фрэнку стеклянным взглядом. И вдруг тихие, странные смешки одним за другим начали прорываться из горла. Джек пытался их удержать, но они щекотали горло, душили, срывались с губ против воли. То ли смех, то ли всхлипы. — Что тебе рассказать, Фрэнк?! Почему я сбежал? Почему я хочу… уйти? Посмотри на меня. Я не могу ходить. Я не могу рисовать. Я ничего не могу. — Не втирай мне эту чушь, Джек, — его снова встряхнули, и голова снова закачалась болванчиком вверх-вниз. — Я знаю тебя. Я знаю, что это не вся история. Он знает? Джек не мог перестать смеяться. Он-то знает. — Ты не знаешь ничего обо мне, ясно?! — он оборвал свой смех резким злым выкриком. — Ты ничего… ничего… «Ты ничего не знаешь, ты даже не представляешь, каково это, никто не представляет, но особенно ты. Потому что ты — ты…» Джек выдохнул, зажевав нижнюю губу. Глаза подозрительно блеснули. — Помнишь нашу первую ночь? — Это ещё к чему? — Фрэнк опешил. — Помнишь, Фрэнк? Что бы ты сделал, если бы я сказал тебе «нет»? — Да что ты вообще мелешь… — Фрэнк, — Джек произнёс с нажимом, и мужчина затих. — Если бы я отказался. Что бы ты сделал? — Я… Ты бы не отказался, — Фрэнк убеждённо мотнул головой. — Что за чушь. Почему бы ты стал отказываться? Джек вяло пожал плечами. — Роза рассказывала тебе и Марте про человека, за которого она должна была выйти замуж? Каледон. Каледон Хокли. — Конечно. Мерзавец. И идиот. Попытался овладеть ей, не зная, что эта заноза себя в обиду не даст, — Фрэнк усмехнулся, и Джек рассеянно кивнул. «Овладеть» — вот как это называется. — Когда я увидел его в первый раз, я сразу понял, что он из наших, — он вполголоса произнёс, не отрывая глаз от океана. — И он был такой несчастный. Потерянный. Он всё время поправлял на себе галстук, а мне хотелось его развязать… Он понравился мне, Фрэнк. Как понравился ты. Он замолчал. Голова качнулась, и взгляд уплыл в сторону — на волны. Громадные, ревущие, безжалостно перемалывающие каждую тростинку на своём пути. Искривлённое в ухмылке лицо Фрэнка вдруг сменилось тревогой. — Джек, — он выпустил скомканную в кулаках рубашку Джека, заторможенно опускаясь рядом с ним на колени. — Он тебе что-то сделал? Джек не ответил. Уперевшись дрожащими ладонями в землю, медленно поднялся. Не с первого раза — но получилось. — Джек… — Я благодарен ему, — Джек резко перебил Фрэнка. — Я был глупым. Наивным. Слепым. Я считал, что все путают злость с несчастьем, что злых людей не бывает… Поперёк горла встал липкий ком и Джек сбился, судорожно сглатывая. Ветер колыхал складки рубашки на плечах, и закатное солнце слепило глаза. Джек вдруг подумал, как замечательно было бы здесь стоять два месяца назад — всего два месяца назад он держал бы Фрэнка за руку и шептал ему что-то очевидное и бессмысленное вроде: «Смотри, как красиво». Или: «Хочешь я тебя нарисую?» Конечно, он бы захотел. Силком пропихнув ком ниже, Джек продолжил: — Кэл показал мне настоящее лицо человечества, и теперь я не могу его развидеть. Я смотрел на людей и любовался ими, а теперь меня от них воротит. Они жестокие, злые, грубые и все — жаждут власти. Власти над всеми, до кого они смогут дотянуться. И мне не жаль тех, кого взяли под власть: они все такие. Он выдохнул, замолчав. Немного постояв, обернулся: Фрэнк стоял с такой отупелой рожей, словно не понял ни слова из сказанного. Джек прикрыл глаза. «Как я вообще мог его любить». — Все? — Фрэнк вдруг хрипло уточнил. — А ты? Джек криво ухмыльнулся: — Я хранил людей в альбоме, Фрэнк, я владел каждым из них. Я владел тобой. Думаешь, мне это не нравилось? Знать, что ты по уши в меня влюблён? Что я могу уйти в любой момент и сломать тебя? Думаешь, я не в восторге, что меня столько людей любит? Что девушка из высшего света предпочла ему меня?! Он старался звучать спокойно. Как Кэл. Он помнил эти нотки в его голосе: равнодушные, холодные. Идеальная маска идеального аристократа, и никто никогда не должен узнать, какой в его душе разгорелся огонь. Джек проклинал себя за то, что заметил этот огонёк. Играл, играл, как малый несмышлёныш — и обжёгся. — Нет, — Фрэнк туповато пожал плечами. Это обозлило Джека сильнее. — Я возненавидел его, — он прошипел, качнувшись на непослушных ногах к мужчине, и глаза заблестели сильнее. — Я возненавидел его, потому что он овладел мной первый. Дело во мне. Понимаешь?! — Нет, — Фрэнк снова глупо пожал плечами. — Потому что ты идиот, — Джек проговорил, закипая, и поблёскивание глаз стало скапливаться в уголках век. — Ты вонючий, старый, жирный идиот. Что ты понимаешь? Что ты понимаешь? Что ты понимаешь, Фрэнк? С каждой фразой — всё громче. С каждым шагом — всё ближе. — Ты вообще хоть что-то понимаешь, Фрэнк?! — Джек выкрикнул ему почти в лицо, и трясущиеся губы скривились. Из горла вырвался шумный, болезненный всхлип. Это его вина. Всё случившееся — его вина. И это ведь такая ерунда — то, что Кэл с ним сделал. Мелочь. Незначительность. Просто у него такая же поганая душа, как и у всех, поэтому он так зол. Потому что он не успел первый. Он просто привык, что все заглядывают ему в рот, что взрослые мужчины по-щенячьи за ним увиваются, как Фрэнк, что всё всегда идёт так, как хочется ему, глупый, дурной, избалованный мальчишка. Негодник. Негодник. Так называла его Ма… Горячие, колючие от волосков руки обвились вокруг Джека и замкнулись на лопатках — он вздрогнул, но отстраняться не стал. Закусил губу, уставившись подрагивающими намокшими глазами себе под ноги. И позволил крепким ладоням проглаживать рубашку на спине. Казалось, прошла почти вечность, прежде чем Фрэнк заговорил. Вечность из рёва обрушивающих волн, усиливающегося ветра и таящего на горизонте солнца. Джек молчал. Фрэнк держал его в руках. — Почти ничего, Джек, — наконец, он тихо признался. — Только одно: счастье этого Каледона Хокли, если он скончается раньше, чем я его найду.