За фасадами

      Это ощущалось, как ведро ледяной воды на голову. Как столб смерча, который уже виден на горизонте — кажется, что так далеко, но пытаться бежать бесполезно. Как гигантская волна, которая уже нависла над набережной, но еще не обрушилась.       Мерлин, они ведь так хотели этого!.. Так сильно, что никогда не обсуждали вслух — суеверно боясь, что даже лишнее слово отпугнет такое долгожданное счастье. Все их бытие, весь уклад жизни был подчинен одной цели. Самые свежие и полезные продукты в соответствии с последними рекомендациями диетологов, регулярный секс, никаких дурных привычек: единственное исключение — один бокал вина за ужином пару раз в неделю. Даже перемещалась Гермиона исключительно маггловским транспортом, никаких порталов и трансгрессии — ведь им сказали, что это может быть опасно для плода, особенно на ранних сроках. И теперь, когда у них наконец-то получилось, это должно было взорваться внутри фейерверком чистой радости, выплеснуться наружу слезами прозрачного, трепетного счастья. Должно было. Но вместо этого Гермиона сидела одна в запертой ванной на закрытой крышке унитаза, слушала ровный шум разбивающихся о белоснежную эмаль струй воды, смотрела в одну точку и понятия не имела, почему она ощущает себя так. Так странно, так испуганно, так потерянно. И дело было не в ссоре — любая ссора тотчас ушла бы в небытие, озаренная светом такой долгожданной новости. Стоило только сказать… Но говорить она не хотела. Ни говорить, ни слышать, ни шевелиться. Если бы можно было остановить время, законсервировать его, как муху в янтаре и оставить — красивой безделушкой…       Она так ждала этого дня!.. Каждый месяц, каждые четыре недели Гермиона надеялась, просила, даже молилась — но все равно раз за разом видела чертовы алые капли. И все равно продолжала надеяться и верить, улыбаться и делать вид, что все в порядке. Она ведь Гермиона Грейнджер, у неё всегда все в порядке!.. Она знает все ответы, может справиться с любой проблемой — но собственное тело раз за разом подводило, предавало её. У Гарри уже двое и Джин беременна третьим, у Рона есть Рози, и только она, бездетная и незамужняя, была словно белая ворона. Это было совершенно нормально в двадцать пять. Немного тревожило в двадцать семь. Но сейчас, когда ей было почти тридцать, Гермиона не могла не думать, что с ней что-то не так. И, хуже того — она знала, что так думала не она одна. Еще год-два, и на неё начнут смотреть с неприкрытым сочувствием, а потом и с жалостью... На неё — Гермиону Грейнджер! Это было непереносимо. И она продолжала надеяться. И ждать. А теперь, когда наконец дождалась, вместо радости ощущала страх. Случилось что-то огромное, непоправимое, что-то такое, что изменит её жизнь навсегда. Как будто кто-то переключил стрелку — и поезд её жизни, не снижая скорости, помчался по другому пути, а ей осталось лишь наблюдать из окна вагона, как её привычная жизнь, та, настоящая жизнь, проносится мимо. Пока еще близко — рельсы шли почти совсем рядом, и все же с каждым часом отдалялись друг от друга все больше и больше. Теперь её будущее предопределено окончательно и бесповоротно. И какой бы долгожданной, вымечтанной ни была эта беременность, глаза застилали слезы — по той, другой жизни, которой теперь не будет уже никогда. Будет какая-то другая, совсем новая, незнакомая, и оттого пугающая. Справится ли она?.. Готова ли она?.. Гермиона Грейнджер была прекрасной ученицей, храброй соратницей, надежным другом, отличным профессионалом. Кем будет Гермиона Финч-Флетчли? Только лишь матерью или кем-то еще?.. Останется ли от неё хоть что-то прежнее?.. А если прошлый кошмар опять повторится — выдержит ли она это? Сможет ли пережить это разочарование еще раз?.. Ответов она не знала — да и были ли вообще, эти ответы?..       Гермиона отчаянно нуждалась в поддержке. В том, чтобы кто-то просто был рядом, взял бы её руку, протянул полотенце для слез, крепко обнял и пообещал, что все будет хорошо. А даже если не будет — он все равно останется рядом, несмотря ни на что. Что они пройдут через это вместе, вдвоем, не прячась за спины родителей, как Рон, или горой работы, как Гарри. Что она никогда не останется одна, и всю боль, проблемы и сложности они разделят — пусть не пополам, но хоть как-нибудь. Но сейчас, когда раны, нанесенные Джастином, были еще так свежи, Гермиону одолевали сомнения — сомнения тем более мучительные, что ничего изменить уже было нельзя.       Наконец она смогла сбросить оцепенение и встала под душ, позволяя воде растворить и унести прочь её слезы. Это должно было быть не так… все должно было быть не так. Когда она вышла из ванной, на кухне горел свет: Джастин еще не ложился. Но к разговору с ним Гермиона была сейчас не готова — и тихонько проскользнула в гостевую спальню. Усталость быстро взяла свое, и она уснула раньше, чем тягостные мысли вновь принялись терзать её душу.       Она беременна!..       С этой мыслью Гермиона проснулась, и только сейчас, глядя на то, как лучи утреннего солнца окрашивают все вокруг в оттенки розового и золотого, наконец осознала, что это правда. Ей не приснилось, не привиделось — это и в самом деле случилось.       У неё будет ребенок!.. На этот раз — обязательно будет! Крошечный малыш, темноволосый и темноглазый, новый человек, самый дорогой, самый любимый, тот, кому она подарит целый мир — и который сам станет частью этого мира. Гермиона опустила руку на живот — такой же плоский и мягкий, как и всегда, и уголки её губ приподнялись. После того, что ей уже пришлось пережить, было так страшно, так рано радоваться, и все же первые робкие ростки счастья уже пробивались сквозь толстый слой страхов и неуверенности.       Первым делом Гермиона повторила вчерашние действия. Свечение внизу живота было таким же золотистым и ровным, а полоски на тесте — четкими и ярко-розовыми. Отчаяние, которое накануне чуть не захлестнуло её с головой, отступило, и теперь все казалось не таким уж катастрофичным и пугающим. Да, вчера Джастин был резок, даже груб — но, по правде говоря, она заслужила. Она ведь обманывала его, недоговаривала, даже дома не ночевала… Если бы такое выкинул Джастин, она бы отреагировала гораздо хуже! Но он любит её — в этом нет никаких сомнений. И он будет так счастлив!.. Он так долго ждал этого. Вместе они со всем справятся.       Из ванной Гермиона вышла в полной решимости как можно скорее поговорить с Джастином, извиниться перед ним и загладить свою вину. С кухни доносился шум закипающего чайника и дразнящий, терпкий аромат кофе — значит, он уже встал. И можно приступить к делу, не откладывая.       Сервированный завтрак. Её чашка кофе с шапкой молочной пены. Букет свежих нежно-розовых роз в вазе на столе. И Джастин, нервно перекладывающий приборы с места на место в поисках неведомой никому, кроме него, безупречности. Совсем не то, чего можно было ожидать, и Гермиона растерялась, позабыв все заготовленные слова.       Он заметил её — и вилка выскользнула из пальцев, душераздирающе звякнув о фарфор, потом о стол, и с глухим дребезжанием скатилась на пол. Скулы порозовели, в глазах промелькнула паника — и вина.       — Доброе… доброе утро, — выдохнул Джастин, но, очевидно понимая, что этого недостаточно, продолжил безо всякой паузы: — Гермиона, я так виноват! Наговорил тебе столько всего… Мне жаль, мне так жаль!.. Вчера, когда я вернулся домой и понял, что тебя там не было, я так испугался! Я боялся, что ты ушла, что больше не придешь или придешь только для того, чтобы забрать вещи. Что этот Дерек… Я знаю, что нес полную чушь, прости меня! Это было так глупо!       Гермиона застыла, не веря своим ушам. Джастин извиняется?.. За то, что было исключительно её ошибкой и её проступком?..       — Я ничего не знаю об этом парне, но смешал его с грязью, выставил подонком и корыстным мерзавцем только потому, что до ужаса боюсь тебя потерять. Это отвратительно, это низко, это… Мне так стыдно, львенок! Я ведь понимаю, что, если ты захочешь уйти от меня — то только потому, что со мной тебе стало плохо или, во всяком случае, не настолько хорошо, и никакие другие люди тут ни при чем. Причина будет только во мне! Но вместо того, чтобы нормально поговорить, спросить, чем я вызвал твое недоверие, где ошибся, что сделал не так — я наорал на тебя, наговорил гадостей и за спиной оскорбил совершенно незнакомого человека. Наверняка не самого плохого, раз ты захотела ему помочь…       — Он ужасен, — нервно рассмеялась Гермиона.       — Что?.. — не понял Джастин.       — Дерек. Он грубый, язвительный, невыносимо самодовольный, высокомерный, упрямый, лживый… Он… Он просто невыносим! Мерлин, Джастин, да как его вообще можно сравнивать с тобой? У меня и в мыслях ничего подобного не было!       Он пошатнулся и, не выдержав резкого перепада напряжения, тяжело опустился на стул, закрыв лицо руками.       — Боже, я идиот!..       — Ну что ты! — Гермиона обвила руками его шею, прижалась к спине и зарылась носом в волосы. Еще чуть влажные, пропитанные таким знакомым ароматом шампуня и туалетной воды. — Это я вела себя глупо. Не хотела тебя тревожить. Мне казалось, что ты не поймешь, будешь переживать на пустом месте.       — И была права! — горько воскликнул Джастин. — На поверку я оказался банальным тупым ревнивцем. А воображал-то, что я умный и понимающий!..       — Ты и в самом деле очень умный. И понимающий. Иначе мы бы сейчас не разговаривали об этом. И я сама виновата: ведь, если бы я ничего не скрывала от тебя, то и повода для подозрений бы не было.       Он перехватил её руку и прижал к губам.       — Я так люблю тебя… Не знаю, как жить, если потеряю тебя. Никогда себе не прощу…       — Ты меня не потеряешь, — улыбнувшись, тихо проговорила Гермиона. — Никогда.       — Пожалуйста, не скрывай от меня ничего. Я клянусь тебе: такого, как вчера больше не повторится, только прошу, умоляю — не лги мне больше!       — Ну что ж… Раз так, то, пожалуй, мне нужно сообщить тебе кое-что важное.       Улыбка её стала озорной и лукавой. Гермиона разомкнула объятие и с очень важным видом обошла стол и встала напротив Джастина, но садиться не стала. Его лицо вновь исказила тревога и страх — а в её душе вспыхнул соблазн промолчать. Отложить на потом, хоть немного оттянуть, привыкнуть, подумать... Но нет. Так нельзя. Они ведь договорились не скрывать ничего. Гермиона молчала, подбирая слова и мысленно готовясь к тому, что произойдет после.       — Ты не сможешь меня простить, да? — угрюмо спросил Джастин. — Я все испортил… О, господи, Гермиона…       — Я беременна, — выпалила она.       Он замер. По лицу разлилась бледность, а затем начали одно за одним проступать красные пятна. Челюсть отвисла, в глазах застыло недоверчивое выражение, совсем как у ребенка, который никак не может поверить, что сбылась его заветная мечта.       — Что ты сказала?.. — наконец переспросил Джастин севшим голосом.       — Я беременна, — четко и внятно повторила Гермиона, с улыбкой наблюдая за всеми этими метаморфозами.       Стоило ей произнести это вот так — весомо, осознанно, как сердце сдавило отголосками вчерашней тоски. Два коротких слова лезвиями ножниц отрезали ей все пути к отступлению, а расстилавшаяся под ногами дорога все еще больше пугала, чем манила. Мышцы щек ломило от удерживаемой широкой, солнечной улыбки, но в эту минуту Гермиона скорее позволила бы отрезать себе руку, чем испортила Джастину радость.       Наконец он понял. Осознание растеклось по телу, как будто где-то внутри опрокинули банку чистого солнечного света. Карие глаза засияли, лицо озарила счастливейшая из улыбок, которые ей когда-либо довелось видеть. Мгновение — и Джастин подхватил её и закружил, смеясь и задыхаясь от счастья.       Гермиона обнимала его за плечи, и улыбалась, и отвечала на жаркие, сумасшедшие поцелуи. Она делала все, что должна была делать, все то, что было правильным, необходимым. То, что так часто показывали в кино, о чем писали в книгах, что пересказывали друг другу подружки. Но внутри у неё сжалась в комочек маленькая девочка, которой было очень страшно. И почему-то очень хотелось плакать.