За фасадами

      Посещение туалета принесло ей капли крови на салфетке — и очередную волну боли. Гермиона знала, что так будет. Понимала, что именно этим все и закончится, когда доктор Морланд сообщила ей, что беременность прервалась. Ждала с того момента, когда выпила обманчиво сладкое, с медовым ароматом цветов и горькими нотками полыни, зелье. Но только сейчас, когда она увидела кровь — свежую, яркую, такую бескомпромиссно алую на белом, умозрительное знание обрело вес и плоть, превратилось в реальность, в свершившийся факт. Она что было сил впилась зубами в собственное предплечье в надежде заглушить душевную боль физической. Зубы оставили на белой коже полукруг темно-бордовых пятен, но этого было недостаточно. Нужно было больше, гораздо больше — иначе эта рвущаяся наружу боль просто разорвет её на кусочки, иначе она не выдержит.       Гермиона достала палочку. Тщательно, не торопясь, наложила на крохотную ванную запирающее и заглушающее заклинание. А потом подняла юбку, направила палочку на верхнюю часть бедра, четко и звонко, как на экзамене, произнесла: «Диффиндо!» и сделала резкий, отточенный взмах. Заклинание рассекло кожу, порез мгновенно вспух и наполнился кровью — и резкая вспышка боли, яркая и ослепительная, заглушила собой все прочее. Но это длилось всего секунду — а потом боль утратила остроту, и стала тянущей, тупой, невыносимой. Она не приносила облегчения, а лишь вливалась в общий хор страдания, не заглушала, только множила его. Гермиона подняла палочку и повторила действие. Снова. Снова. И снова. Кровь уже не капала, а текла ручейками, но с каждым разом желанный эффект становился все короче, все мимолетнее. Ей нужно было что-то другое. Что-то более сильное, более мощное. И тогда Гермиона в очередной раз подняла палочку, сжав её так крепко, как только могла, направила на грудь, и с губ слетело короткое, жесткое, как удар хлыста, «Круцио!»       Слепящая, чистая боль заполнила каждую клетку её тела. Она ломала кости, сращивала их и ломала опять. Кожа плавилась и стекала, обнажая кровоточащие, лопающиеся мышцы. Боль была адом — и освобождением. Боль вытеснила и заместила собой все — и отчаяние, и горе, и острую, непереносимую пустоту потери. Вместо эфемерной, неуловимой и оттого мучительной душевной боли Гермиона получила нечто конкретное, ощутимое, осязамое. Боль сконцентрировалась в одной точке, откуда потом разливалась по телу волнами — но это была понятная боль, знакомая боль, боль, с которой она знала, что надо делать.       Сведенные судорогой пальцы разжались. Палочка выпала и с глухим стуком покатилась по полу. Боль исчезла, оставив после себя звенящую прозрачную тишину — и пустоту.       Через десять минут Гермиона покинула идеально чистую ванную. Она выглядела безупречно: ни малейшего беспорядка в одежде, прическа — волосок к волоску, и все те же спокойствие и рассудительность, которые всегда были её визитной карточкой. В глубине души она точно знала, что использованное ею «лекарство» помогает ненадолго, и уже через несколько часов — в лучшем случае — боль вернется. Но эти часы душевного покоя, точнее, душевной пустоты, того стоили — и она готова была платить.       Они со Скаем закончили работу над таблицей, сыграли партию в шахматы — на этот раз вничью, посмотрели вместе какой-то абсолютно дурацкий мультфильм, а Дерека все не было. Гермиона ощущала растущее беспокойство. Присутствие Ская, хоть и не было для неё таким болезненным, как вид детей более младшего возраста, все равно тревожило, растравливало только недавно вычищенную рану. Ей хотелось, нужно было остаться наконец одной, чтобы выкричаться, выплакаться, содрать с лица эту проклятую маску вечного благополучия, которая разъедала кожу точно кислотой. Поэтому, когда Дерек наконец явился, Гермиона вежливо отклонила его, стоило заметить, весьма формальное приглашение остаться на ужин, вызвала такси и уехала: трансгрессировать после предыдущей не самой удачной попытки было страшновато.       И только когда за окном автомобиля замелькали знакомые улицы лондонского центра, Гермионе пришло в голову задуматься: а куда, собственно, она едет?.. Едва ли квартира Джастина теперь может считаться её домом. Конечно, им нужно по-человечески поговорить и все выяснить, но потом… Что она станет делать потом? Оставаться там — невозможно, идти — некуда. Конечно, в Лондоне полно отелей, но, если смотреть на вещи трезво, то без материальной поддержки Джастина её собственного жалованья хватит разве что на неделю проживания в приличной гостинице, если не меньше. А ведь нужно еще на что-то жить. Конечно, Гарри никогда не откажется её принять, да и особняк Блэков достаточно велик, но… но идти к Гарри не хотелось. И тем более — к Рону. Что ж, пару ночей вполне можно провести в каком-нибудь дешевом мотеле, и тем временем подыскать квартирку в аренду. Если это будет что-нибудь небольшое, на окраине Лондона, то её собственных средств вполне хватит. В конце концов, живут же люди на одно жалованье? И она сможет. Квартира нужна обязательно с меблировкой, чтобы было хотя бы самое необходимое. Нужно будет купить постельное белье, полотенца, минимальный набор посуды… Впрочем, без посуды вполне можно и обойтись какое-то время, она все равно не была большой любительницей готовить.       Мелкие, суетные мысли забивали голову ватой и отвлекали от того, о чем думать не стоило. Обычно с этой задачей неплохо справлялась работа, но так уж вышло, что сейчас она вынуждена работать над задачей, которая была слишком уж личной, и вместо того, чтобы отвлекать, только бередила рану. И только когда такси остановилось у хорошо знакомого подъезда, сердце сжалось. В этот момент Гермиона очень ясно поняла, что сейчас ей предстоит не просто собрать вещи и сменить место жительства. Ей придется разорвать, смять и выбросить на помойку четыре года жизни — своей жизни, их жизни. Оставить позади все хорошее, что было. Сказать, что больше не будет ничего. Разбить сердце близкому и дорогому ей человеку. Признать, что они не смогли. Не справились.       Гермиона никогда не считала себя трусихой, но сейчас ей было страшно. Это было все равно что шагнуть в неизвестность с обрыва, и было только страшнее оттого, что этот шаг она собиралась сделать сама: её не толкали, не принуждали, не заставляли. У неё все еще был выбор. Так просто: промолчать. Согласиться. Уступить. Она уже делала это раньше, что изменится, если она сделает это вновь?.. Но при одной мысли о том, что рано или поздно все опять повторится, и она снова окажется перед тем же самым выбором, вот только связывающих их нитей станет еще больше, и рвать их будет еще больнее, решимость возвращалась. Если бы только для Джастина это не было таким важным!.. Если бы ему было достаточно только её, её одной!.. Гермионе так хотелось верить в это, так хотелось убедить себя в том, что двум любящим сердцам вовсе не обязателен для счастья кто-то третий — но она, увы, знала, что для него это не так. И, если компромисс возможен — то только за счет его счастья, его мечтаний, его представлений о том, что такое полноценная жизнь. Как знала и то, что Джастин ни за что от них не откажется. Он будет пытаться починить её, снова и снова до тех пор, пока не сломает совсем — и что потом?.. Выбора на самом деле не было. Это был только вопрос времени.       Квартира встретила её тишиной — и Гермиона успела понадеяться, что ей хватит времени на то, чтобы собрать вещи до прихода Джастина. Но стоило ей закрыть за собой дверь, как раздались торопливые шаги, и в прихожей появился он — бледный, но, кажется, совершенно спокойный.       — Привет.       Это было все, что она смогла выговорить. Ей нужно было столько всего сказать, так много объяснить — но все слова вмиг разбежались, и в голове осталась одна лишь звенящая пустота.       — Привет. А я уже думал, что ты меня избегаешь, — криво улыбнулся Джастин.       — Нет… Вовсе нет. Просто у меня была назначена встреча с Кингсли, и потом я весь день занималась его поручением… — ложь сорвалась с губ легко. Пугающе легко.       — Что-то новое? — оживился он. — Я купил стейки. Сейчас пожарю, и за ужином ты мне обо всем расскажешь. Переодевайся, я пока все приготовлю.       — Джас… — ноги вдруг стали ватными, и Гермиона обессиленно привалилась к стене, чтобы не упасть. — Так нельзя. Нам нужно поговорить, ты знаешь.       — Не нужно, — он сжал губы и упрямо выдвинул челюсть.       — Джас…       — Послушай, львенок. Я знаю, что ты собираешься мне сказать. Что нам нужно расстаться, потому что ты не можешь дать мне настоящей семьи…       — Но ведь это и в самом деле так, — возразила она.       — Нет, не так, — Джастин упрямо мотнул головой. — И в любом случае, не имеет никакого смысла обсуждать это сейчас. Ты расстроена, тебе сейчас очень тяжело, да к тому же гормоны… Гермиона, пойми — сейчас ты просто не в состоянии принимать разумные, трезвые решения. Даже если тебе кажется, что ты все обдумала и взвесила!       — Неужели? — холодно осведомилась она, вскинув брови.       — Мерлин, ну конечно, да! — с нехарактерной для него горячностью воскликнул Джастин. — Вспомни, в каком состоянии ты вчера вернулась домой! Ты же была на грани истерики! И что, за один день все вернулось на круги своя? Так не бывает, львенок. То, что случилось — это ужасно, по-настоящему ужасно. Нам обоим нужно время для того, чтобы осознать и принять все это…       — Я осознала, — проговорила Гермиона, но он её как будто не услышал:       — … и только тогда имеет какой-то смысл решать, что мы будем делать дальше. А не пороть горячку на эмоциях!       — Что?! — не выдержала и закричала она. — Что мы можем делать дальше, скажи мне?! Что вообще с этим можно поделать?!       — Вот видишь, ты уже кричишь, — невозмутимо заметил Джастин. — Согласись, это никак нельзя назвать трезвым и ясным состоянием. Тебе нужно успокоиться…       — Да как я могу успокоиться, если ты меня не слышишь?!       — Я слышу, — поморщился он. — Необязательно кричать, я прекрасно тебя слышу.       Гермиона ссутулилась и закрыла лицо руками. Это все какой-то сюр. Как будто они говорят на разных языках. Как будто вообще не в состоянии понять друг друга. А может, и в самом деле проблема в ней? И нужно взять себя в руки, успокоиться и попробовать донести свою точку зрения как-то иначе?.. Мерлин, где же взять сил?!.. Она почувствовала, как крепкие и еще совсем недавно такие родные руки обнимают её, как прижимают к груди — решительно и властно. В нос ударил резкий запах парфюма — привычного, которым он пользовался всегда, но сегодня почему-то показавшегося чужеродным и неприятным.       — Я люблю тебя, львенок, — нежно пробормотал Джастин, целуя её волосы и сжимая дрожащие плечи. — И вместе мы со всем справимся. Нельзя позволять случайностям разлучить нас.       — Случайностям?! — Гермиона дернулась в попытке сбросить его руки, но из этого ничего не вышло. — Ты так это называешь?!       — Но ведь это и в самом деле случайность, — вздохнул он. — Милая, ты же прекрасно знаешь: очень часто беременность прерывается на ранних сроках, это происходит со всеми, и часто женщина даже не подозревает о том, что была беременна… Так бывает, и чаще, чем нам хотелось бы. Ну, подумай сама: если бы ты тогда не сделала проверку, то и не узнала бы об этом. Списала бы небольшую задержку на стресс, недосып или что там у вас, женщин, бывает… И ничего бы не изменилось, ведь правда? Тебе бы никогда не пришло в голову, что мы должны расстаться только потому, что у тебя месячные!.. Вдумайся: это же звучит, как бред!       — Но это не месячные… — проговорила она. Внутри вспыхнула уже знакомая боль, в горле встал комок, в глазах защипало от подступающих слез. — И это было! Было!.. Ты что же, предлагаешь делать вид, что ничего не случилось?!       — Ну конечно же, нет, — мягко возразил Джастин. — Это очень грустно, и я расстроен не меньше тебя…       Гермионе захотелось рассмеяться ему в лицо. «Расстроен»!.. Он чувствует именно это, серьезно?       — … но я не хочу, чтобы это сломало нам жизнь. Мне и тебе. Мы любим друг друга, и мы переживем это — но вместе, понимаешь? Пройдет совсем немного времени, и все встанет на свои места. Все будет хорошо. Ты мне веришь?       Она не верила. Ни на кнат. Просто потому, что не видела впереди никаких «мы». Джастин рисовал перед ней заманчивые, идеальные картины идеального будущего, но вся беда была в том, что она не была той девушкой. Уже очень давно не была. Слишком многое в ней было сломано, исковеркано, перемолото. Но Джастин, идеальный, безупречный Джастин, мальчик из хорошей семьи, которого холили и лелеяли все детство, а потом увезли на другой континент подальше от надвигавшегося ужаса войны, просто не мог этого понять. А у неё не было сил объяснять. Как, впрочем, и желания.       Конечно, она попробует снова. А если понадобится, то снова, и снова, и снова. Но это будет уже не сегодня…