под углом

К Ане он не идёт, а зачем? Снова слушать, видеть её такой счастливой – просто нет сил. Не сейчас. Дома темно, сыро и пусто. Юра не любит возвращаться; раньше мог пропадать на улице сутками, а теперь по ночам всё же возвращался. Хотя большой разницы не было. Он поджигает сигарету, бесшумно пробирается через завалы вещей и старую мебель к балкону. Останавливается, задерживается взглядом, а потом проводит рукой по светлым волосам. В темноте комнаты они выделяют лицо спящей женщины. Видимо, касания слишком ощутимы, потому что женщина просыпается, какое-то время в её глазах пелена недавнего сна, минутное неузнавание. — Юр, я же просила. Юра не обращает внимание, затягивается, выдыхает дым. Только с запахом сигарет комната обретает контуры, такие, что и смотреть не хочется лишний раз. Под упорным взглядом Юра поднимает руки – сдаётся – криво улыбается. — Всё-всё, в последний раз, – всё равно, что последний раз был много-много раз назад. Юра хочет спросить, как она вообще? Но слова застревают хриплым кашлем в горле. Вместо этого он протягивает женщине сигарету, помогает поджечь. В её глазах: «каждый раз ты так», но вслух она говорит только: — Не помню, когда в последний раз видела тебя без сигареты. – Юра разводит руками, мол, я тут не при делах: — Не мы такие, жизнь такая. — Это ты мне про жизнь говорить будешь? – выглядит она и правда ужасно, как потрёпанная кукла, только в глазах осталось ещё немного жизни. Жизнь, она только в глазах и отыскивается, потерял – уже ничего не поделаешь. Впрочем, пока Юра думает об этом, она продолжает, затягиваясь с видимым удовольствием и даже как-то жадно, – чё хмурый такой? И Юра правда хотел бы рассказать, но что такого она могла сказать, чего он не знал сам? — Ничего. – И это – окончательное решение, вряд ли теперь ему, Юре, кто поможет. — Все вы так говорите. А когда говорите – дело всегда в женщине. – она смотрит вдаль задумчиво и как-то пусто, – уж я-то знаю этот взгляд. — Зина, – обрывает Юра, понимает, его голос предупреждающе твердеет. То ли потому, что действительно не хочет говорить, то ли потому, что Зина, как всегда, попадает в цель. Но, как всегда, сдается, не доводит разговор до конца. Несказанные слова виснут между ними. Здесь, в этой мрачной комнате, где на выцветшем экране заливается соловьём очередной новостной ведущий, здесь, где лучше просто не включать свет, Юра особенно остро чувствует, что просто не достоин ничего из того, что занимает его мысли. В конце концов, что хорошего он может дать девушке, кроме пресловутых любви и верности? Не было никакого рая в шалаше, только конкретная нужда, много разных нужд, из которых он мог выполнить только некоторые и то, с натяжкой. Юра учился, работал, но всё равно и в подмётки не годился тому блестящему мужчине, которого Аня, к тому же, кажется, страстно любила. В конце концов, Юрой как обычно овладевает отчаяние. Такое, что находиться в доме почти невозможно. Поэтому он берёт дополнительную смену. Ведь ночные – почти всегда свободные.

***

Когда Саша смеётся, опрокидывая свой сок, Костя чувствует, как его сердце пропускает удар. Или вообще останавливается, потому что нить реальности теряется, соскакивает, как игла с пластинки так, что этот момент застревает в памяти, и повторяется, повторяется, повторяется. Они обсуждают как обычно – всё подряд. Книги, фильмы, работу. Когда Саша с ним, у Саши горят глаза, он совсем не такой, как обычно. Иногда Косте кажется, что заветные слова вот-вот сами сорвутся с губ. Но ничего не происходит, он просто смотрит, снова и снова, не в силах оторваться. Потом Саша долго извиняется, улыбается смущённо, убирает ярко-рыжие капли сока отовсюду. Они заказывают ещё еды. Костя шутит по поводу того, насколько сильно нужно бояться порчи от курьера, когда делаешь заказ в такое время. — Ума не приложу, почему начальство всегда такое консервативное? – Саша и сам весь в соке, Костя зачарованно смотрит на капли, которые тот пытается совсем не манерно слизать. Он часто так делает, но только при друзьях, с Саши как будто слетает ледяная корочка, даже его ртутно-серые глаза теплеют. Всё идёт хорошо, пока разговор опять не заходит о начальстве. О начальнике. — И ладно бы, – Саша всё-таки берёт салфетку, безуспешно пытается затереть пятно на рубашке. – Ладно, я понимаю, гордость и всё такое, но, честно говоря, я не услышал о нём вообще ничего хорошего. Костя пожимает плечами: «а за что его любить?» Начальство вообще никто не любит, если только уважают и боятся. Тем более, такое начальство, как Михаил Юрьевич. Тут даже присматриваться не нужно, и без того видно, как он непрестанно дёргает за ниточки, чтобы механизм работал как надо. Как будто ты не человек, а просто винтик. Только сверх всего рационального, было у Кости дополнительно какое-то неприятие, так часто норовил этот Михаил Юрьевич навязать свою волю. ...Пятно не поддаётся, Костя протягивает руку, Саша послушно снимает рубашку, надевает предложенный халат, становится таким домашним, что сердце защемляет. В эту-то секунду и раздается звонок. Домофон. «Курьер», – одно слово, а сколько было вложено раздражения. Косте даже становится интересно, как выглядит этот человек. Самый обычный парень. Только глаза такие чёрные, что, кажется, совершенно нет радужки, и такие синяки, как будто вообще не спит. Парень выглядит удивлённым, не как остальные курьеры, которым в целом совершенно всё равно, кто там что заказывал. А потом его лицо как-то незаметно, но совершенно конкретно меняется. Всё это занимает доли секунды, но Костя всё равно успевает отметить. — Ваш заказ, – выплёвывает курьер, а потом ретируется так быстро, что Костя даже не успевает вручить ему чаевые.

***

«Блять», – думает Юра, а потом, одними губами повторяет: — Блять, – наверное, по его лицу всё было понятно. Потому что по его лицу всегда всё понятно. Он же не запомнил, да? Кто вообще запоминает курьеров? Зато Юра почему-то запомнил детально. Особенно полуголого парня где-то позади. Это, конечно, ни о чём не говорит, но предчувствие, которое тут же почему-то поселилось в груди, ещё никогда не подводило.