под углом

С тех пор Михаил Юрьевич звонит каждый вечер. Нет никакого постоянства: иногда Сашу совершенно бессовестно вытаскивают из кровати, иногда отвлекают от готовки. Теперь Саша берёт ноутбук с собой в ванную; предусмотрительно переставляет телефон на вибрацию, когда читает. Со временем звонки перестают быть чем-то внезапным. Буквально через неделю после первого разговора Саша больше не бросается в объяснения сразу же. Если стоит у плиты, то продолжает готовить, даже не старается отвлечься: внимательно пробует то, что получилось, продолжает нарезать ингредиенты. Михаил Юрьевич, который сначала нетерпеливо подгонял, теперь, кажется, смирился. Послушно ждёт, даже отвлекается на какие-нибудь другие темы. Плавно скатывается от погоды к политике, иногда даже распаляется. Саша ловит себя на том, что ждёт звонков. Примерно через полторы недели понимает, что вносит эти разговоры в расписание, даже если у них нет совершенно никакой системы.

***

Вечером Саша, как всегда, собирается одним из последних, может, даже и последним. В офисе тихо и приятно, дома не ждут никакие планы, почему бы не задержаться? — А я всё думал, кто же это такой трудоголичный, – знакомый голос нагоняет Сашу где-то по пути к выходу. Михаил Юрьевич выглядит тоже очень необычно. К лазурным глазам теперь прилагаются внушительные синяки. Может быть, они были там всё время? — Подвезти? Михаил Юрьевич крутит на указательном пальце связку ключей. Саша вспоминает дорогу на метро домой. Вроде бы и ничего особенного, но поездка на машине кажется такой привлекательной, да и улицу заливает с самого утра. Саша ежится от воспоминания о холодных каплях за воротником рубашки и кивает: — Если Вам не сложно. – Он не спрашивает, с чего вдруг такая щедрость. Не язвит. Покорно ныряет в тёплый кожаный салон. И всё идёт хорошо, пока Михаил Юрьевич не включает музыку. Машину наполняет что-то новомодное, преимущественно о сношениях, разных способах опьянения и всё это малоразборчиво, в попыхах, с разными искажениями. Саша непроизвольно закатывает глаза. — Не нравится современная музыка? — Мне нравится, когда в музыке есть что-то от музыки, – Саша отворачивается, нарочито отстранено смотрит на сменяющие друг друга серые пейзажи за окном. Город промывает с самого утра: мелькают золотые отблески фонарей в лужах, потоки воды разбиваются о проезжающие на большой скорости машины. Михаил Юрьевич хмыкает, но переключает на что-то похожее, но менее развратное. — Классику? – он ухмыляется так, как будто классика – это что-то плохое, не получает никакого ответа и не продолжает. Виснет холодное напряжённое молчание. Говорить так, напрямую, оказывается куда сложнее, чем по телефону. Возможно, не в последнюю очередь потому, что Михаил Юрьевич здесь, рядом. Весь такой идеальный, но холодный, расчётливый. Херувим с алчным блеском в глазах. — Почему вы мешаете мне работать? – не выдерживает Саша. Он не собирается вести себя так, как будто всё хорошо – не хватает терпения. Михаил Юрьевич вопросительно вскидывает бровь. — Вы и правда так считаете? Что я здесь совершенно не нужен? – эти вопросы остаются без ответа, в салоне снова повисает тишина, солист группы обреченно вопрошает: «ай, да зачем я её люблю?». — Почему сразу так? – Михаил Юрьевич напряжён, смотрит только вперёд, говорит так медленно, что каждое его слово как будто нужно выманивать, выпрашивать. Придумывает, рассчитывает. Как обычно, старается звучать идеально. – Вы неплохо справляетесь. Саша думает, что ответить, но от этого его избавляет резкий съезд в сторону. «Приехали», – думает Саша. «Почему я не поехал на метро?», – думает Саша. «Что теперь делать?», – думает Саша, но вслух ничего не говорит. Он не водитель, ничего не знает, наверное, у Михаила Юрьевича всё под контролем. Но совершенно об обратном говорит весь его вид. Саша прикусывает губу. — Блять, – говорит Михаил Юрьевич, выходит из машины, а потом там, под дождём, какое-то время осматривает внутренности машины. Когда он, промокший, возвращается, то несколько минут снова стоит тишина, а потом Михаил Юрьевич быстро кого-то набирает, а потом объясняет, что случилось: — Да прямо посреди дороги, я хотя бы съехать успел. Саша смотрит на него, чувствует дрожь, как от озноба, голова кружится так, что он закрывает глаза и откидывается на спинку сидения. Михаил Юрьевич заканчивает разговор, а потом его горячая кожа как будто царапает Сашину холодную, – словно токовый разряд пробегает, – заставляет открыть глаза так резко, что сразу же подкатывает тошнота. — Всё хорошо? – в небесных глазах неподдельная тревога. – Всё хорошо, – уже гораздо мягче повторяет Михаил Юрьевич. Хотя даже по нему самому видно, что ничего не хорошо. Но это же Михаил Юрьевич, разве он не решает все проблемы ещё до их появления? Саша делает глубокий вдох, слышит, как яростно отбивает по стеклу дождь, закрывает глаза: — Всё хорошо, спасибо, – язык не слушается, губы как будто окаменели. Он улыбается, но это делает всё ещё хуже, Михаил Юрьевич, судя по голосу, нисколько не верит: — Вы побледнели. Сейчас гляну, есть ли у меня что-нибудь, – а потом вкладывает в Сашины дрожащие руки бутылку. – Не бойтесь, не отравлено. Саша делает несколько глотков, чуть не обливается весь, но тошнота отступает, дышится легче. — Ситуация такая, что придется немножко подождать здесь, – Михаил Юрьевич беспомощно улыбается, как нашкодивший ребёнок. – Я правда не думал, что так получится. — Что, чёрт возьми, произошло? – только и может сказать Саша, разглядывая свои руки, потом переводит взгляд на водителя. Михаил Юрьевич неопределенно ведёт плечом, потом смотрит вперёд, словно все ответы написаны на лобовом окне. — Я не настолько хорошо разбираюсь в автомобилях. – Саша думает, что они застряли надолго, думает позвонить Косте, что и предлагает. Михаил Юрьевич как-то весь напрягается, говорит, что обо всём уже позаботился. Саша закатывает глаза, снова повисает раздражающая тишина, дождь, кажется, только усиливается. — Как будто в романтическую комедию попал, – вдруг заявляет Михаил Юрьевич, – раз уж такая история, то давайте хотя бы не усугублять. Саша смотрит на него подозрительно, но чувствует себя уже гораздо лучше, а тишина настолько сильно вгрызается в нервы, что он согласен почти на что угодно. — Что вы предлагаете? — Можно на «ты», – улыбается Михаил Юрьевич, – можно даже Миша. — Саша, – хотя Саша сомневается в том, что Мише нужно было разрешение. Скорее всего «Александр Петрович» даже доставляло ему некоторое удовольствие. Так выразительно каждый раз это произносилось. — Правда или действие, – просто отвечает Миша, но потом быстро добавляет, – без действий, конечно. Так, а в какой музыке тогда есть музыка? Так проходит полчаса. В салоне теплеет от Мишиного смеха, от «да что за вопросы такие?!» и многого другого. — Нет, серьёзно, кто-то ходит в театр? – Миша потягивается и смотрит с вызовом, – я бросил после того, как заснул на балете несколько раз подряд. — Кто-то ходит в клубы? Я думал, что, как культура, клубы существуют только в кинематографе, – парирует Саша, поправляет очки привычным жестом и продолжает, – я бросил туда ходить, потому что там нечеловечески громко. — И все пьяные, – добавляет Миша. — И все пьяные. Как раз в эту секунду звонит Мишин телефон, он отвечает как-то нехотя, потом выходит из салона и долго общается с кем-то на улице. Они открывают капот, возятся там, громко спорят, в какой-то момент Саша понимает, что задремал, откинувшись на сидении. — Может, никуда не поедем? – улыбается Миша, он как раз вернулся на своё место. И Саша, еле разлепивший глаза, думает, что действительно никуда не хочет. Что здесь, в салоне, ему хорошо, тепло и так спокойно. Но на этот раз машина заводится, и Миша, в противовес своим же словам, всё-таки довозит его до дома. — Спасибо, – говорит Саша и выскальзывает из салона в прохладу улицы, пропахшей летней грозой.