под углом

— Если Вы так хотите, – Михаил Юрьевич подчёркивает это «вы», делает его до странного отчужденным и даже неприятным. Когда тебе так передают слово – хорошего не жди. Особенно, если учесть, что он так долго этого добивался. Потому, наверное, Саша вдыхает (не так уж всё и плохо), выдыхает (да пошло оно всё к чёрту) и начинает говорить. Все слушают внимательно, по большей части из-за того, что Саша вот уже несколько недель пытался и не мог, а теперь вдруг ему дали слово. Подозрительно? Однозначно. Он и сам не понимает, что это такое: новая фаза странной Мишиной игры, или наступило хрупкое перемирие? За обедом к ним подсаживается всё тот же Алексей («можно просто Лёша, я вас умоляю»). Он интересуется: — Как же вам, Александр Петрович, удалось? – Саша хочет сказать, что это всё закономерное признание его заслуг, что так должно было быть с самого начала, но за стол подсаживается Владимир Николаевич, он восторженно хвалит выступление: — Вот я как раз над этим думал, но, когда вы озвучили, я сразу понял, что было не так. Вы такой молодец, Александр Петрович, почему вас раньше не пригласили? – он тараторит ещё что-то и так до самого конца обеда. Костя, кажется, приятно удивлён, но, когда они остаются вдвоём, переспрашивает серьёзно: — Ты его заколдовал? — Хоть кто-то догадался, – Саша зловеще улыбается. Кажется, всё и правда начинает налаживаться.

***

— Подвезти? — Миша появляется почти минута в минуту, как вчера, на лице улыбка, на пальце связка ключей, – не как вчера, честно. Хотя, если есть желание... – он тянет последнее слово, но потом отсекается под тяжёлым Сашиным взглядом. – Понятно, никаких непредвиденных ситуаций. — Что за неожиданный подарок судьбы? — спрашивает Саша, как только Миша заводит машину и трогает с парковки. Они оба, кажется, понимают, что речь совсем не о поездке. — Разве ты тут не для того, чтобы улучшать работу и подмечать ошибки? – удивляется Миша, как будто не он всё это время препятствовал работе. — Да и решения популярны у коллег, как я посмотрю. И были бы ещё популярнее, если бы Саша не находился чёрт пойми на каком положении всё это время. — Честно? Я не понимаю, зачем мне консультант, – Миша внимательно смотрит перед собой, — я думал, это всё какая-то проверка. — Я понимаю, — говорит Саша. Ну вот опять эта вечная история. Если ты, Сашенька, имеешь связи, то зачем вообще занимаешься какой-то работой? Сколько раз было и вот опять. Зачем работать, если не для того, чтобы кому-то что-то доказать? К счастью, в себе он разобрался даже гораздо раньше, чем в ситуации. Ему просто нравилось работать. Решать проблемы. Кем можно стать, если постоянно ничего не делать? Сколько ещё они способны друг друга проверять? Саша ничего не говорит больше, но замечает, что Миша теперь, здесь, выглядит куда человечнее. Когда не ограждается вечными телефонными разговорами, когда позволяет замечать синяки под глазами, выбивающиеся пряди волос. Даже зевает он как-то совсем по-другому, теряет блеск и самодовольство. Не Михаил Юрьевич, а, наконец-то, действительно Миша. Саша на секунду задумывается: какой он, Михаил Юрьевич, когда окончательно теряет броню, высоту недостижимого идеала? А потом, конечно, сразу выбрасывает это из головы. — Не хочешь завтра покататься по городу? – предлагает Миша, когда Саша уже собирается выпорхнуть из салона. Он задумывается: нет ни одной причины отказывать. — Всё равно дома сидишь. Саша закатывает глаза, его подмывает на глупости, на совсем-совсем детские жесты, но он удерживается: — Хорошо, вези, – и на прощание всё-таки не удерживается, — надеюсь, не встанем где-нибудь на середине экскурсии.

***

— На балет? – Саша прикусывает губу, потом понимает — о чём тут вообще можно думать? — У меня есть несколько билетов, а ты же очень любишь, – Костя заминается, — просто позови ещё кого-нибудь, ладно? Нехорошо, если билет пропадёт. – Он пожимает плечами, потом улыбается совсем как обычно и добавляет: — Мне сегодня в твою сторону, может, подвезти? — Спасибо, но у меня сегодня планы, я задержусь, – Саша и сам не понимает, почему не скажет прямо, почему банальные слова так преображаются, но теперь добавлять что-то ещё – очень глупо, тем более что Костя объяснением, кажется, вполне доволен.

***

Миша закидывает увесистую папку на заднее сидение: — Ну вот и всё, – говорит он, открывая дверь и приглашая Сашу в салон. Саша проскальзывает, устраиваясь поудобнее, Миша включает свою любимую раздражающую музыку. — Простите, что не Моцарт. Саша закатывает глаза: — Ты хотя бы не подпеваешь. — А ты хочешь послушать? — улыбается Миша и действительно начинает подпевать. — Лучше бы я оглох. — И не слышать моего чудесного голоса? — Можно, я пойду пешком? — лицо у Саши выражает вселенские страдания, Миша смеётся, закидывая голову, и Саша даже забывает, что вообще должен как-то дышать. — Сегодня нет, но в следующий раз я очень хочу на это посмотреть. А дальше они действительно просто катаются по городу, заезжают на заправку, где Саша берёт себе кофе, потому что к вечеру на улице холодает. Мелькает ночными огнями город. Даже запах какой-то другой, когда Миша постоянно рассказывает о самых разных местах, улицах. Это не исторические вставки, не легенды, а вещи по типу: «здесь мы в детстве по воскресеньям покупали конфеты» или «вот тут мы бухали на мой шестнарик». И город встаёт каким-то совсем новым, становится роднее. Человечнее, потому что кто-то прожил здесь совсем простую человеческую жизнь. Потом они останавливаются в каком-то богом забытом месте, Миша предлагает пройтись, они поднимаются на горку, Саша всё-таки замерзает, крепко держится за свой стаканчик с кофе, как за опору, и старается не дрожать. — Оу, – выдаёт Миша, снимает свой дорогущий пиджак и накидывает его Саше на плечи, не обращая никакого внимания на протесты. — Простудишься, а потом мне предъявят, – хмыкает он, — скажут, что сживаю конкурента. Саша бросает спор, тем более что сразу становится теплее. Теперь есть возможность осмотреть место. Под ногами расстилается ночной город, весь как будто живой и живущий своей, независимой жизнью, где по магистралям, как по венам, текут бесконечные автомобильные потоки, где тухнут и снова загораются окна, где шум, возня, и всё это так далеко, но так близко, что слов нет. — У меня нет поэтичной истории, – Миша пинает камень, и тот долго летит куда-то туда, в другой мир, светлый и живой, — я не приходил сюда, когда был маленьким, я не знал этого места, когда сбегал из дома, если бы сбегал, конечно. Нет, просто однажды, – и он как будто видит это однажды, потому что хмурится, но продолжает, — в общем, мы с друзьями напились, а пить мы не умели, и я отошёл, чтобы, – Миша замялся, вероятно, размышляя, стоит ли говорить, — в общем, отошёл, а потом увидел. Он замолчал. Саша хотел бы дослушать, что же он там увидел, но почему-то всё показалось таким бессмысленным по сравнению с этим Мишиным ангельским профилем на фоне звёздного неба, в блекло-лимонном свете фонаря. Как будто и правда на какой-то фреске, но современной, из тех, в которых надо видеть гораздо больше, чем есть. Саша хотел бы сказать, что, кажется, понимает, но любые слова кажутся ему фальшивыми на фоне этой необъятной, необъяснимой любви человека к месту. Воздух здесь какой-то сухой-сухой и прохладный, звук холодный, звук города, которому всё равно, существуешь ты или нет. В общем, довольно печально, если подумать. — Красивый вид, короче, – резюмирует Миша, прогоняя всю сентиментальную задумчивость. — Согрелся? Голос у него такой вкрадчивый, почти что незнакомый. Как одновременно ему удаётся быть тем Михаилом Юрьевичем, которого придушить мало, и этим Мишей, отчего-то почти совсем милым и искренним, ещё немного надави – и выйдет наружу всё то, что скрывается за глянцевым фасадом. Только, видно, ещё не время. Саша неопределенно кивает и неосознанно трогает рукава на плечах. Миша вдруг приближается и, совсем как в детстве, касается тыльной стороной ладони его носа. Руки у него обжигающе-горячие, или это нос такой холодный. — Врать нехорошо, – замечает Миша, Саша собирается протестовать, но вместо этого почему-то выдаёт: — Идём со мной завтра в театр? – совсем забывает, что не с ним, а с ними, но уже не исправляется, боится спугнуть. — Почему нет, я как раз собирался поспать, – улыбается Миша, а потом добавляет, — если пойдёшь со мной потом в клуб. И Саше ничего не остаётся, как согласиться.