под углом

Аня прощает его почти сразу. В этом одновременно чувствуется радость облегчения – пропажа нашлась – и забота о самом Юре. Пока он изводится тем, как утихомирить гордость, судьба всё прекрасно решает сама. Курган, как всегда, не в меру улыбчивый, подлавливает Юру после очередной смены, которыми Юра как раз забивает любое свободное время. Пока не начались занятия в универе – самое оно. — Чё дарить-то будем? — Юра в своей обтрепанной фирменной одежде, где от фирмы теперь только еле-еле розовый логотип на кепке, тяжело оседает на скамейке. Он совершенно точно не врубается, чего от него хотят. — У Ани дэрэ, — Курган смотрит на Юру так, как будто тот повредился где-то головой. Чтобы такое забыть? А может и правда повредился, даром, что всё лицо болело ещё долго. Хороший, чтоб его, удар. Это он тоже обязательно скажет Костеньке, когда придёт мириться. Если за ним самим не придут раньше. Хорошо только, что Юра буквально чувствует, что кто угодно пошёл бы, а вот Костенька – вряд ли. Достаточно вспомнить суровый взгляд. Сам разберётся. И вот тут Юра даже не сомневался: победа не будет на его стороне. — Ты меня слышишь? — Юра кривится – он бы и дальше не слушал, но теперь-то, конечно. — Чё делать-то будем? Этот вот вопрос Юру не заботил. Помочь Анечке в организации, потом подыскать что-нибудь интересное, от чего у неё хотя бы на секунду зажгутся глазки – это всё было совершенно не сложно. Сложно было появиться там, где неизбежно будет Костенька. Да, вечно бегать не получится.

***

Костя берёт первый попавшийся букет. Он не помнит – куда уж там – какие у Ани любимые цветы, не помнит даже, собирался ли идти к ней, туда. Знакомиться с людьми, с которыми едва ли потом снова встретится. Проводить с ними время. Было бы куда ещё это время потратить. Он рисует портрет почти интуитивно. Такой подарок сложно забыть, даже если там нет какой-то эфемерной души и такой же гениальности. Он и собирается только потому, что Аня всё-таки будет рада, а она такая хорошая, что от её радости и у самого на душе теплее. «Ой как красиво», – с этих слов началось их знакомство. Костя тогда не удивился – сколько раз люди вот так подходили, говорили что-то о рисунках. Чаще, конечно, наблюдали молча. Но что заставило его обратить внимание? Наверное, улыбка в голосе, которая вместе с рыжими волосами и веснушками отдавала влажным теплом летнего поля, горьким и пряным полынным. Как будто снова смотришь на солнце сквозь остатки абсента на дне бутылки. Необыкновенная. Так всё и началось. А потом ещё оказалось, что они живут совсем близко. Теперь Аня смотрела своими медными глазами прямо с холста, и от этого только уже становилось спокойнее.

***

— Это пионы? Я так люблю пионы, — Аня кокетливо смеётся, принимает цветы. Костя думает, что из его рук любые цветы неизменно оказались бы «такими любимыми». Потом она смотрит подарок, от удивления до восторга проходит несколько секунд, но они и есть самые ценные, самые искренние. Костя не может не улыбнуться сам. — Ты такой талантливый! — в своём голубом лёгком платье она кажется совсем-совсем хрупкой, особенно когда холодными руками бросается обнимать его шею, виснет на нём, таком крупном. Наверное, выглядит примерно идеально. В зале все двигаются хаотично. Анечка крутится то там, то тут. Со всеми говорит, принимает поздравления. Беспрестанно звенят бокальчики шампанского или чего там ещё, Костя как раз успевает перехватить один, когда Анечка возвращается к нему. Не одна. Может, просто идёт мимо, – активно жестикулирует, громко разговаривает. Потом замечает Костю и подходит. — А вот и Костя, — а дальше Костя уже ничего, совсем ничего не слышит, потому что чёрные, дикие глаза проходятся по его лицу. Мир вокруг на полсекунды схлопывается, превращается чёрт пойми во что. А потом всё снова разглаживается, растекается. И Костя пожимает крепко протянутую руку. Прохладные пальцы касаются его горячей ладони смело, сжимают крепко и, кажется, слишком долго, так, что он почему-то не знает, куда себя деть. Анечка пихает парня под ребра, тот спохватывается и кривовато улыбается. «Ну вот», – читается на Анечкином лице, а потом она на кого-то отвлекается. — И что, даже драться не будешь? — Костя только теперь может рассмотреть этого внезапного Юру получше. Со всеми его глубокими синяками под глазами, с неумолимыми плотно сжатыми губами. Косте кажется, что они знакомы уже очень давно, потому что во всём Юрином виде сквозит что-то до боли такое привычное. — Я подумаю, — огрызается Юра неожиданно очень приятным голосом. Он, как агрессивный зверёк, щурится, всматривается Косте в самую душу, а потом добавляет, как ребёнок, которого родители заставили вернуть отобранную игрушку: — Прости, Костя. — Но в глазах всё равно читается, что Юра с большим желанием получил бы ещё пару раз по лицу, чем переживал то, что происходит теперь. — Сразу после того, как получу объяснения. Юра вздыхает, путано говорит что-то про ссору, про Аню, а потом прекращает, злится на себя. — Так не пойдёт, — говорит Юра, и по нему по всему видно, что так действительно никуда не годится. Костя манит его к выходу, в прохладу июльского вечера. Туда, где тишина виснет снова, прерываемая только попытками Юры поджечь сигарету. Он явно беспокоится, когда начинает говорить, но потом всё больше привыкает и расслабляется.

***

Удары сыплются на маленького Юру так, что он уже не чувствует боли, чувствует только, что он уже порядком поднадоел, что скоро совсем всё закончится, можно будет ползти себе домой, где всё равно вряд ли кто-то заметит. «Ну и пусть бьют», – думает Юра как-то устало. Брат всегда говорил, что если сразу много на одного, то это не драка, а так – свора диких, отчаянных, ни на что не способных собак. Но на этот раз что-то меняется. Вернее, кто-то приходит. И свора разбегается, бросая все свои увлекательные дела до следующего удачного случая. Юра улыбается им вслед косо, кроваво, а потом через силу поднимается. И первое, что видит, запоминается уж точно навсегда. Он видит её. — Какие уроды, — Юра не слышит ничего, он повредился умом, если эти коньячные, горькие глаза, только чудятся ему. — Ты в порядке? Хрупкие руки тянут его на себя за рукава курточки. Чистое-светлое на его старом, грязном, стыдном. — Меня Аня, кстати, зовут. — Да что они мне сделают? — Юра отряхивается, храбрится, хотя ещё пару минут назад и вставать не собирался. А теперь почему-то чувствует, что должен. Анечка, кажется, совсем не пугается ни грязи, ни крови. Просто смотрит на него и тут же верит, больше уже не спрашивает. Не приходится ничего объяснять. А потом что-то в убогой, серой детской жизни Юры меняется. Как будто деталь потерянная встала на место. В нём пропадает то привычное отчаяние, с которым бросаешься в драку наугад. Пропадает само желание везде и всегда провоцировать шумиху и разборки. Анечка не покидает его, они находят множество интересных занятий. Юра организует целые сценарии, новые красочные миры. Живо описывает, погружает их обоих в выдуманную реальность. Даже когда вокруг всё такое же мрачное, теперь Юра чувствует – он не один.

***

Юра курит сигарету за сигаретой. На третьей Костя не выдерживает: — Ты без этого говорить не можешь? — Юра отвлекается, смотрит на него с удивлением, потом так же осматривает сигарету в руке. — Ты планируешь помереть к концу рассказа? — Тоже хочешь? — вместо ответа говорит он, тянется в карман за пачкой. Костя отрицательно машет головой, – тогда слушай и не выебывайся. На удивление, в грубых словах Юры совсем нет злости, скорее растерянность. Как будто никто до этого не просил его курить меньше. Или хотя бы иногда делать паузы. Костя думает, что слишком много в рассказе Юры знакомого. Что он, конечно, знает, что будет дальше. Потому что у Кости есть своя «Анечка». И от этого в груди становится теплее. Он в который раз выводит, только теперь вслух, старую формулу: — Ты же знаешь, что любовь к кому-то, кто не любит тебя, — он не выдерживает и берёт из Юриных пальцев сигарету. Только Юра сам замер и заслушался настолько, что даже несразу замечает жест. — Какого хуя, Костя? — совершенно справедливо возмущается он, но новую не достаёт. — Так вот, это во многих случаях просто нежелание открываться чему-то новому. Юра закатывает глаза. — Откуда сия мудрость? — он кривляется, но так естественно, что это скорее смешно, чем сколько-нибудь обидно. — Так, — Костя неопределенно машет рукой, закидывает сигарету в карман, — из личного опыта. И отправляется обратно в светящийся зал. — Ты вообще понял, нахуя я это говорил? — оживает где-то позади Юра. — Да, конечно, — Костя не оборачивается, но спиной чувствует чужую настойчивость во взгляде, — не собирался я с тобой соревноваться. — Просто пообещай, — в голосе Юры столько отчаянной надежды, что Костя просто не может уйти, не выполнив его просьбы. Что толку объяснять? Он же не поймёт, если сам не разглядит хорошенько. — Я не сделаю ничего плохого, ладно? — Ладно, — после молчания говорит Юра, и по голосу его кажется, что что-то он всё-таки решил.