под углом

Костя выглядит недовольным. Даже не так: от него почти веет раздражением. «Из всех возможных людей именно он», — вот и всё, что сказал Костя, но этого хватило, чтобы повесить такую гнетущую атмосферу, что Саше только удивляться оставалось: как может всегда добродушный Костенька быть таким мрачным? И Миша ситуацию вообще никак не спасал, даже наоборот, снова стал таким занятым, что смотреть было тошно. — Давайте заключим перемирие на эти несколько часов? — предлагает Саша, выхватывая активно что-то говорящего в голосовое Мишу за локоть, обращая на себя внимание. «Если кто-то не будет таким мудаком», — читается на лицах обоих, а Миша ещё и на него смотрит так, словно Саша сам во всём виноват, а теперь ещё чего-то хочет. Но потом лицо его становится почти обречённым: — Нет смысла спорить? — Никакого, — только тогда Миша нехотя протягивает руку Косте, а тот так же нехотя её пожимает, Саша чувствует себя воспитателем в детском саду. Вопреки всяким предупреждениям, Миша не спал, в какой бы момент Саша на него ни посмотрел, даже, кажется, смотрел очень внимательно, так что со временем Саша расслабился и всё в конце концов прошло очень хорошо. — Врать нехорошо, Миша, — возвращает фразу Саша, когда представление заканчивается. — Может, я хочу такого же основательного погружения в пучину разврата теперь? — заговорщицки шепчет Миша; слова пробегают под кожей, неприятно зудят где-то внутри, разливаются жаром по щекам. — Ну что ещё за пучина разврата? — смеётся Саша, — мы же договаривались на клуб. Потом в разговор внезапно вмешивается Костя, Саше неловко, что он совсем забыл о том, что их вообще-то не двое, потому, несмотря на явное недовольство Миши, Саше остается только позвать Костю и в клуб.

***

— Я не пью, — Саша всматривается в отблески яркого неонового в голубых глазах, которые теперь только таинственнее и интереснее. Понимает, что даже они, эти глаза, а то и они в первую очередь, смеются над ним, — честно, не пью. — Не представляю, как можно тут не пить, — серьезно говорит Миша, — да и твой рыцарь тут, буравит меня взглядом уже минут пять. Что может случиться? Костя и правда тут же, мрачно наблюдает за ними, но не вмешивается, только в какой-то момент тоже уходит заказывать напитки, и Саша остаётся один. Свет над баром неестественно синий, вокруг темно, музыка бьёт по ушам. Всё кажется каким-то нереальным, слишком красочным, вырвиглазно-неоновым. — Если не пьёшь, то, может, хотя бы танцуешь? — шёпот снова, второй раз за день до странного сильно пробирает, так, что язык заплетается и не ответишь ничего. Миша этим пользуется, — я покажу. Тянет его куда-то на танцпол, сияющий самым разным, бьющий по глазам, оглушающий, где людей столько, что трудно не то что двигаться – дышать, но Миша легко лавирует, и его горячая ладонь сжимает Сашину, как всегда холодную, и от этого он двигается следом как зачарованный. И танцует Миша, конечно же, замечательно, как будто только для этого и живёт. По крайней мере, конечно же, сразу привлекает внимание, ловит девичьи улыбки, а сам улыбается почему-то только ему, Саше, который после этого не то, что танцевать – даже двигаться не особо может, только стоять и смотреть. Когда музыка прерывается на какое-то объявление, Саша выдыхает с облегчением и снова ныряет за стойку. Здесь удобнее всего, он решается и заказывает какой-то коктейль, потому что собственная неловкость заставляет нервничать. Вообще-то, он действительно не пьёт почти никогда: нет ни смысла, ни желания, но тут, в ярком неоновом свете кажется, что удержаться невозможно. Вскоре приходится вспомнить, почему он не пьёт, почему так часто отказывается, да и вообще избегает всяческими путями. Разного цвета огни сливаются в один неясно-синий, наверное, потому, что его тут больше всего, множество голосов сливаются в один сплошной гомон, до тошнотворного кружится мир вокруг, расплывается и собирается, потому что Саша снимает очки, устало трёт переносицу. — Ты в порядке? — Миша где-то совсем рядом, его голос, как путеводная звезда, на ощупь звук от него встревоженно-звенящий. «Ужасная, полная непереносимость», — думает Саша, — «какой же позор». Горячая Мишина ладонь ложится на талию, подталкивает встать с высокого барного стула. Как встать? Саша совершенно не уверен, что сможет, думает, что лучше всё оставить как есть. — Ну же, выйдем на улицу? А потом, кажется, Миша его почти на улицу и выносит, потому что Саша держится за его плечи так крепко, словно от этого зависит его жизнь. Миша матерится, спрашивает что-то ещё. Всё фрагментарно, разбросано, как осколки стекла в калейдоскопе, когда смотришь, а они непрестанно меняются. Холодный воздух пробегается по коже, а потом ещё, ещё и ещё. Саша жмется ближе, оказывается укутанным в объятия, а потом, кажется, всё же засыпает. *** Миша смотрит долго, пока Саша полностью не обмякает на его шее, так, что приходится его поддерживать за талию. Что такого случилось? Он прокручивает в голове снова и снова: танцпол, где только одно, одно лицо, коктейль... да, коктейль! Он точно не следил, да и зачем, когда Саша не девушка, чтобы кто-то что-то ему подмешал. Миша смотрит на приоткрытый рот в обрамлении тонких губ, смотрит на неприлично длинные ресницы, на румянец, разливающийся по скулам, задевающий кончик носа. Так близко. Саша, – холодный, ледяной Саша – сейчас как будто растаял, как будто эта стена, которую они старательно оба воздвигли, стала вдруг прозрачной, тонкой. Такой, что видишь сквозь неё, слышишь всё, что нужно, а пройти теперь не можешь, так и стоишь ты, Миша, как дурак, и смотришь. Поэтому надо было что-то делать. Саша прижался к нему плотнее, растекаясь влажным горячим дыханием по шее. Что здесь поделаешь? Однако, Миша всё-таки добирается до машины. Пока он думает, куда теперь, Саша располагается на заднем сидении, укладывается удобнее и продолжает спать. К нему? А вдруг что-то ещё случится? Он не был в таком положении со времён общаги, где пили все и всё подряд, а потом просто засыпали, где придется. Никто ни о чём не беспокоился. А здесь, что это вообще было и что ещё может быть? Кто знает? Миша ещё немного колеблется, а потом всё же трогается с места.

***

Вообще, Саша просыпается постепенно. Открывать глаза неприятно, но, когда закрываешь, то теряешь всякую ориентацию и как будто до тошноты болтаешься где-то в воздухе. Так он лежит ещё какое-то время, пока всё не приходит в хрупкое равновесие, и тогда его ждёт новый удар: глаза, насилу открытые, не узнают это место. Он не помнит, как окончательно уснул, только сильный запах салона машины: кожа и что-то сладковатое, что-то, присущее каждой машине, а потом уж точно ничего. Комната просторная и чистая, такая, как будто здесь вообще никто не живёт, обставлена просто и со вкусом. С огромным трудом отрываясь от чересчур мягкой кровати, Саша встаёт, замечает, что одежды на нём почти нет, ужасно смущается и, укутавшись в пододеяльник, следует из этой комнаты по коридору в другую, в кухню. Когда он почти наощупь находит чашку и жадно пьёт, свет резко зажигается. Миша и сам щурится, трёт глаза, потом улыбается. Саша вспоминает про пододеяльник, в волнении прикусывает губу: что тут сделаешь? Без очков Саша видит из рук вон плохо, старается не щуриться. Всё это выглядит, наверное, очень забавно, но ему не до смеха – слишком много вопросов. — Привет, — говорит Миша так, что все вопросы вылетают из головы. Саша силится открыть рот, узнать, где одежда, почему он здесь, что же всё-таки случилось, но не может, теряется, не знает, с чего начать. — Если ты так сильно не хотел, то надо было сказать. Я испугался. Саша оглядывается как-то беспомощно, да, очки бы сейчас вернули ему уверенность, с очками он хотя бы не новорожденный котёнок в одеяле на чужой кухне. Хорошо, что Миша это понимает без слов, подходит ближе, очки оказываются прямо в его руках. Теперь, когда зрение вернулось, Саша замечает гораздо больше. В первую очередь то, что Миша и сам, кажется, в халате, весь неуложенный, такой неидеальный, что колется где-то в груди. Все слова кажутся какими-то бесцветными, ненужными, даже пошлыми, как аплодисменты посреди действия. — Может, ну его? «Решим всё как-нибудь потом», — Миша начинает говорить и говорит, говорит, как будто хочет материально наполнить эту вот пустоту, итак наполненную чёрт пойми чем. Тот Миша, который никогда не сомневается, теперь, кажется, совсем не уверен. Саша понимает всё ровно после того, как делает. Он сокращает расстояние, притягивает Мишу за ворот его дурацкого халата, и целует. Правду ли говорили про фейерверки? Одно известно точно – он впервые чувствует, что всё правильно, настолько правильно, что вскоре совсем забывает обо всём. Губы у Миши горячие, сухие после сна, он пахнет сном, пахнет открытой беззащитностью, вместо привычного дорогого парфюма, и это куда сильнее будит что-то, что до этого держалось в секрете даже от самого себя. — Вау, — оторопело говорит Миша, когда Саша отрывается, – дурацкий пододеяльник сползает по плечам, останавливается под чужими руками – и теперь уже его самого вовлекают в поцелуй, а потом Мишины руки оказываются где-то на талии, притягивают ещё ближе, впрочем, Саша не против, обхватывает-обнимает чужую шею, сам прижимается и ни о чём не думает, не может. Не теперь. Всё происходит до удивления быстро, но не пугает. Только что он не понимал, где находится, а теперь покорно позволяет усадить себя на стол, сам обхватывает ногами Мишину талию, словно постоянно только этим и занимался. Никто ни о чём не спрашивает, да и кому они нужны, эти слова? Слова, может быть, и нет, но Миша нужен. Именно поэтому, когда его телефон привычно разражается трелью, всё прекращается. Он сбрасывает, но звонят снова, а потом опять. Миша матерится, берёт трубку. Саша неудобно ёрзает, стеклянная поверхность холодит кожу. — Так срочно, что заслуживает звонка в четыре часа утра? — он возвращается, нервно выводит одному ему известные узоры на внутренней стороне Сашиного бедра. Он обсуждает что-то, наверное, действительно важное ещё минут пять, а потом кладёт трубку. — На чём мы остановились? — говорит он, с улыбкой, но как-то напряжённо. — На долгом и хорошем сне, — говорит Саша, легко целует Мишу в уголок еле дрогнувших губ, спускается со стола и исчезает в комнате. Сердце бьётся так, что едва ли не рвётся из тесной грудной клетки. Саша закрывает дверь и разражается беззвучным смехом. Мир вокруг сошёл с ума.

***

Саша просыпается снова от непонятного шума, уже точно утро: солнце щедро разогревает всё вокруг до состояния, близкого к кипению. Медленно и планомерно. Одежда лежит тут же, да и кухню он находит быстро. Но совершенно теряется, когда встречает вместо Миши какую-то девушку. — Ничего себе, теперь ты приводишь домой парней? — у неё звонкий боевой голос и широкая улыбка, — а он красивый, это что, у тебя вкус появился? — Боже, Камалия, — Миша влетает в кухню, собранный ровно наполовину. На нём распахнутая рубашка и костюмные штаны, волосы в том же удручающем беспорядке. — Ты меня позоришь. Девушка округляет глаза: — Так это не просто парень, да? — она протягивает руку замершему Саше, — Камалия, жена. Она улыбается ещё шире, когда видит его, Сашино, растерянное лицо. Миша закатывает глаза: — Честно, я бы сказал, — он застегивает пуговицы и смотрит на Сашу умоляюще, — но я до сих пор не знаю, как это объяснить. Зато Камалия явно знает, она понижает голос и говорит Саше доверительно, так, как будто они знакомы уже много лет: — Ты не пугайся, у нас всё чисто формально, — она даже приобнимает Сашу за плечи, — довольно долгая история. — Что ты ему наговорила? — Миша, уже собранный, наконец-то к ним подходит, — не жена она мне. — Как это не жена? — Камалия грозно упирает руки в бока, а потом всё так же говорит Саше, — это он всегда так. Не жена, не жена, пугать не хочет. Ситуация, конечно, совершенно непонятная, но эта странная девушка Саше по душе, он даже еле заметно улыбается. — А я самая лучшая в мире жена, — она берёт Сашу под локоть, смотрит задорно, зажимает пальцы, подсчитывая: — Налево ходить разрешаю, на мозги не капаю, детей смотреть не заставляю, — на Сашин удивлённый взгляд она быстро добавляет, — да нет у нас детей. Ничего себе, Миша, да тут всё серьёзно. Где ты откопал такого порядочного человека? Миша шикает на неё, на Сашу смотрит виновато: — Я потом объясню. — Если не объяснит, то я объясню, — улыбается Камалия, её явно забавляет Мишино замешательство. — Пока-пока. Она машет на прощание, а Миша одаривает её таким взглядом, что кто угодно другой и не выдержал бы, Камалия делает вид, что не понимает, чего от неё вообще хотят. — Ты женат? — Саша говорит спокойно. Во-первых, Камалия показалась ему очень приятной, а, во-вторых, кажется, действительно не является поводом для драматичных разборок. Миша вздыхает: — Я женат, — повторяет он, как будто думает, что этого будет достаточно, а потом всё-таки добавляет, — но это всё для статуса. Ну, и для покоя, для родительского покоя. Она не должна была возвращаться ещё несколько дней. Саша прикусывает губу, смотрит точно перед собой и всё-таки спрашивает, хотя в этот момент всё внутри и замирает так, что он жалеет тут же. — Ты бы рассказал мне? Если бы она не пришла? — Миша молчит несколько секунд, но эти несколько секунд становятся вечностью. Время идёт, а он ничего не говорит. Когда Саша отчаивается услышать ответ, Миша наконец-то заговаривает. — Не сейчас, — без обычной изворотливости отвечает он, — тем более, что это не играет никакой особой роли. Саша хочет сказать, что роль тут и не важна, что важен сам факт доверия, хочет сказать, что нет таких вещей, которые нельзя было бы объяснить и ещё много всего. Но ничего не говорит, не хочет слышать ответы. Когда Саша выходит из машины, то даже не прощается. Почему единственный раз, когда он решил, что можно действовать без привычного холодного расчёта, вылился в это? Неопределенность, почувствовав долгожданную свободу, множилась и множилась. За всем этим и пролетел остаток выходных.