под углом

Когда Костя видит Михаила Юрьевича... Нет, не так. Когда Костя видит, как из понтовой машины Михаила Юрьевича выходит Саша, он всё сразу же понимает. Просто понимает – и сердце со всего разгона падает куда-то глубоко-глубоко. Он даже сказать ничего не может, просто так и стоит, пока Михаил Юрьевич в своём шикарном дорогущем костюме просто существует в этом же пространстве. И даже это делает блестяще. Саша смотрит на него. Сначала как обычно – радостно, потом смотрит внимательнее и становится куда более виноватым. Через несколько секунд у него на лице ясно читается: «я такой идиот». В общем, действительно выходит по-идиотски: блестящий Михаил Юрьевич как будто ничего не замечает, Костя злится, говорит очень мало и то – сквозь зубы, Саша просто очень смущён. Но всё становится ещё хуже, когда они всё-таки проходят в зал. Когда начинается чёртово представление. Когда Саша чуть ли не светится от удовольствия, увлечённый полностью. Когда Костя замечает, что Михаил Юрьевич смотрит вообще не на сцену. Он смотрит туда же, куда и Костя. Его не интересует театр, действие или что угодно ещё. Костя слишком хорошо знает этот взгляд. У него у самого совершенно такой же.

***

— Смотри, как хорошо, — Аня разворачивает холст к Юре, приставляет к своему лицу, видимо, чтобы Юра смог сравнить, — умеют же люди! Анечка вздыхает мечтательно, смотрит на портрет. Впрочем, это нисколько не мешает ей хлопнуть Юру по руке, когда он тянется за конфетами к расписному блюдечку. — Юр, тебе сколько лет? — она закатывает глаза, — сейчас обед будет. Аппетит испортишь. Юра смеётся. Когда Анечка такая взрослая и серьёзная, то хочется наоборот – побаловаться, представить, что он и правда сделался совсем маленьким. Даже, если это значит, что придется таскать с блюдечка конфеты и получать по ладошкам. Эх, вот бы всегда так! Но Аня опять переходит к обсуждению подарков, к тому, как же хорошо, всё-таки посидели, что он, Юра, ничего не вытворил «вместе со своим этим придурком, как в прошлый раз». Хотя Юре до сих пор кажется, что фейерверк прямо из торта был если и не хорошей идеей, то оригинальной уж точно. — Видишь, каким хорошим я был, — тянет Юра и всё-таки тащит конфету. И что с ним сделаешь? Анечка улыбается, хоть после и смотрит с укором, — с героем твоим поговорил. Лицо у Ани сразу приобретает красноватый оттенок, румянец ложится по лицу пятнами, краснеют уши и нос. Она что-то торопливо отрицает, но Юра только рукой машет: — Надо же было познакомиться, — потом Юра почему-то вспоминает замысловатую фразу про нежелание открываться, вспоминает чистый-чистый, но почему-то очень грустный взгляд. И ему самому уже не хочется ни ревновать, ни злиться. — Хороший парень. Аня издаёт вздох, полный облегчения. Как будто ей обязательно надо было, чтобы Юра это озвучил, а потом всё становится совсем и совсем хорошо.

***

— Идём с нами, Кость, — Саша, кажется, забывает обо всём на свете. Вот уж кто действительно получает удовольствие от культурных мероприятий! Идти с ними Косте совсем не хочется. Честно говоря, ему хочется ускользнуть куда-нибудь. Его удерживает только мысль о том, что Саша останется здесь с Михаилом Юрьевичем. Клуб хороший, чуть ли не элитный, в таких, наверное, только и бывает Михаил Юрьевич, но точно не бывает сам Костя. Но здесь даже уютно. Конечно, Косте до этого дела нет. Его раздражает почти всё. То, что вокруг так много людей, то, что вечно его кто-нибудь толкает, то, что Саша о его существовании забывает почти сразу. Душно, пахнет смешением множества запахов, потом остро алкоголем, жаром и страстью. Первый стакан Костя заливает в себя так, что сам не успевает ничего понять, второй пьёт медленнее. Всё вокруг замедляется, смазывается. Громкие звуки музыки, как водоворот, затягивают, топят. Костя захлёбывается. Ещё стакан. Когда-то он слышал, что после определённой дозы начинаешь засыпать. А теперь вдруг всплыло в памяти сразу всё-всё, ещё и какими-то отрывками, как будто кто-то ножницами прошёлся по плёнке с воспоминаниями. Улыбки, смех, тревожные взгляды. Синее, серое, чёрное, а потом опять и по кругу. И если бы Костю кто-то очень удачно не толкнул, то он бы не вынырнул ещё долго. А теперь всё как будто перемешалось вокруг и у него в голове. И совсем как-то стало неважно одно, а другое, самое важное, теперь никак не находилось. Кувыркалось, захлебывалось, не поймать. Зато толкнуть в ответ всегда можно. Обычно Костя бы и внимания не обратил, но теперь уже и не мог бы остановиться. Толчок. Ответ. А потом Костя получил самый настоящий удар. Как будто ничего и не почувствовал, только в голове зарябило, разорвалось черным, золотым и ещё чёрт знает каким. Зашумело. И тогда Костя ударил в ответ. Наугад, так, что даже не думал попасть. Но попал. Сдавленный крик, вокруг зашевелилась живая человеческая масса. Отвратительные, как черви, скользкие, потные тела. Голоса, все как один. Жирные, звучные голоса. То громче, то тише, как будто ныряешь под толщу воды. Липкое, горячее. Костя обвёл медленно губу языком, как будто пробуя. Кровь. И чёрная, скользкая. Такая, что кто-то из них точно упал. И Костя чуть не упал тоже. Выбрался через все эти шумные голоса, через крики на улицу, а там шёл и шёл, пока не оказался в тишине ночной улицы. И там стоял, пока ноги не подкосились, усаживая его на мостовой. Совсем и совсем одного в этом тихом, наполненном воздухом мире.

***

— Боже мой, — Анечка вскрикивает, Юра через секунду врывается в коридор, ожидая самого худшего, готовый биться, если нужно. Но тут же сам чуть не вскрикивает что-то, но только куда более крепкое, матерное. Смотрит на Аню и только губами вышёптывает: «ебануться». — Заходи же, заходи, — бледная Анечка затаскивает своего Костю в прихожую. Последний что-то невнятно бормочет, даже пытается протестовать, когда его сажают на стул. При свете комнатной теплой лампы всё не кажется таким уж страшным. И, пока Аня тиранит холодильник в поисках льда, Юра деловито вылавливает пузырёк перекиси из аптечки, а потом вытирает кровь, то и дело на вялое шипение отвечая: «больно? Ещё бы было не больно» или «терпи казак». — Ты, ей-богу, самый странный чел в моей жизни, — говорит Юра, а потом вспоминает, как они встретились. Судя по лицу, Костя думает о том же, но вслух отвечает: — Ну и скучная же у тебя жизнь. — глухо, искажённым неверным голосом. — Да, не каждую ночь всяким бухим придуркам лица обрабатываю. — Хоть красивое-то лицо? — Костенька пьяно улыбается, Юра закатывает глаза, но почему-то отвечает: — Раньше было лучше, — потом окидывает Костю оценивающим взглядом и добавляет, — но ближайшую неделю тобой только детей пугать. — Врёшь. — Да у тебя ведь даже зеркала нет, — Юра останавливается, уставив руки в боки, смотрит недовольно. — Ещё как есть, — Костя пытается подмигнуть, но затёкший глаз не позволяет. Он шипит, но пытается проделать тоже самое ещё раз. Так что Юра понимает, о чём он говорил, слишком поздно. Возвращается Анечка – с платком, полным льда. — Как ты? — встревоженно спрашивает она, укладывая лёд Косте на переносицу. — Жить будет, — ворчит Юра. Он чувствует себя как-то совершенно неправильно. Смущённо, что ли? Кто теперь разберёт?