под углом

Костя ведет машину хаотично и агрессивно. На этот раз ему даже не надо показывать всю силу своего словарного запаса, он просто целенаправленно везёт их прямиком на тот свет. — Может, поговорим? — предлагает Саша, когда очередной незадачливый водитель вынужден петлять в надежде угадать манёвр. — Ты хоть знаешь, — Костя в очередной раз так входит в поворот, что Саша, кажется, даже вспоминает молитвы, — сколько раз я звонил? О, Саша знает, и в очередной раз чувствует ужасный стыд за то, что пропущенных было так много. А если вспомнить, что некоторые из них пришлись на тот момент в Мишиной кухне, то не только стыд. Впрочем, в свою защиту Саша тут же спрашивает: — Откуда у тебя синяки? Ты тоже мне не всё говоришь, — у Кости под глазом такой фонарь, что даже жутко становится. Особенно, если учитывать его миролюбивый нрав. Честно говоря, Саша давно не видел, чтобы он с кем-то дрался. Костя машинально касается скулы, где тоже виден яркий кровоподтёк. Он становится каким-то рассеянным, прошлая злость как будто тает. — Это? Это долгая история, — Саша очень хочет съязвить, что его история даже подольше будет, но вовремя останавливается. Тем более, что Костя и так порядочно сдулся и теперь больше ничего не спрашивает. — Прости, — говорит он через некоторое время, — я волновался. И больше ничего не говорит, хотя это явно не всё. Невысказанное виснет в воздухе, но Саша не настаивает, тоже извиняется и с облегчением ловит Костину улыбку в зеркале.

***

С самого утра у Миши нет даже минуты, чтобы обдумать то, что произошло. Сначала это проблемы с инвесторами, которые, конечно же, легко решаются простым: «как вы только могли подумать, что мы вас обманываем?», массой очень, очень радушных улыбок и небольшими презентами. Ничего удивительного, иначе Миша дел не ведёт, настолько привык, что честность – залог полной и абсолютной неудачи, честность – право бедных и благородных. И именно он так влип, промахнулся на этой самой честности так, что теперь, кажется, нарочно бегал бы и бегал, лишь бы не оставалось времени на мысли. От них, от себя, оставляя решение на дело случая, как это было всегда, когда не касалось работы. В вопросах чувств он предпочитал лёгкие пути, почему теперь просто не мог сказать стандартную, въевшуюся в кожу фразу? Потому что сразу парализовался, сразу ощущал оседающий даже не на коже – под ней – запах. Непривычный, но такой, что вспоминался снова и снова, такой, который он бессознательно вылавливал каждый раз, когда оставался в машине один. И знал, что не сможет оборвать всё так, как делал это до того множество раз. Но что помешало ему соврать? Просто улыбнуться и сказать: «конечно, познакомил бы, всегда вожу всех на знакомство со своей женой». Телефон в очередной раз позванивает уведомлениями. Камалия. Всё, что до этого было в их диалоге: списки продуктов, фотографии котов с подписями типа: «смотри какой рыжий, важный, на тебя похож» и тому подобное, вроде: «мне очень лень, пиццу?» или «это твоя кредитка и она в заложниках». Много хорошего, в общем, всё это теперь заменилось вполне конкретными: «ну и что ты собираешься делать?» и «Миш, я серьёзно». Парадоксально, но от этого было только сложнее что-то понять. Странный водоворот эмоций, которые Миша испытывал в последнее время, теперь захватил его внимание до такой степени, что стало сложно думать о чём-то ещё. Хотелось бы ему знать, в самом деле, что нужно делать. — Влюбился, — отмечает Камалия за ужином. И даже тяжёлый Мишин взгляд не способен заставить её замолчать. — Поверить не могу. Ты, и влюбился. Она, конечно, всегда видела всё насквозь. Когда они познакомились, когда решились на этот контракт; всегда была умной девочкой. Даже теперь всё поняла мгновенно, раньше, чем он сам. К своей чести, Камалия не допытывается, что там ему так понравилось, не отпускает никаких лишних комментариев. Шуток, конечно, не избежать, но Миша даже благодарен ей за то, что она озвучила это «влюбился». Может и правда так?

***

Саша думает, думает, пожалуй, даже слишком много о том, что ошибся, наверное? Что слишком рано открыл все карты и теперь для него это совсем не игра, а что там, с другой стороны, он так и не знает. Может, это и не его был ход, но как только Саша приходит к этому, становится совсем тошно. Иногда он косится на телефон. Иногда даже готов себе признаться, что косится слишком уж часто. В кухне, где всё напоминает о ежевечерних разговорах, становится слишком тихо, даже когда играют любимые скрипичные концерты. Михаил Юрьевич, как всегда по утрам, на рабочем месте. И ничего не говорит Саше ни до начала совещания, ни после него. Зато на самом совещании ведёт себя так, как будто собрался взять премию «работник года». При чём взять за неделю, если судить по количеству работы, которую он предлагает выполнить за эти жалкие семь дней. Алексей тут же принимается спорить. Говорит, куда Михаил Юрьевич может отправить свои трудоголичные замашки («далеко на юг. Я бы тоже там побывал с радостью»), говорит, что это всё какое-то самоубийство («вы как-нибудь по-другому отдыхать не пробовали?»), в конце концов говорит, внимательно наблюдая за Сашей, что Михаилу Юрьевичу хорошо бы завести какие-нибудь ещё увлечения, кроме доведения всех вокруг до предсмертного состояния. Саша нервно откашливается, но, честно говоря, спорить с Михаилом Юрьевичем, таким угрожающе-заведённым, ему совсем не хочется. Но сам Михаил Юрьевич, похоже, совсем другого мнения. — Что-то хотите сказать? — и тогда приходится действительно что-то говорить. Саша красноречиво молчит. Когда молчание становится совсем невыносимым, он всё-таки говорит: — Цели, конечно, замечательные, — начинает Саша, а потом в десятый раз заправляет несуществующую прядь за ухо. — Но их было бы куда грамотнее разбить на маленькие и выполнять постепенно. — Что ж, Александр Петрович не верит в успех, — говорит Михаил Юрьевич и как будто расстраивается, но потом улыбается ярко и хищно: — Зато я — верю. Даже думаю, что это не предел. Потом, пока никто не успел возразить, он собирает бумаги и объявляет совещание законченным. Всякие «Миша, нам надо поговорить» застревают в горле – ни проглотить, ни выплюнуть. А потом всё-таки превращаются в «какого чёрта?», когда Михаил Юрьевич сам зовёт его в кабинет, где никак не становится уже привычным Мишей. — Чем вам не понравилось моё предложение? — Саша говорит ровно, уверенно, но никакой уверенности не чувствует. — Напротив – очень понравилось, — он складывает руки в замок и продолжает совершенно бесстрастно, — поэтому я думаю, что могу поручить вам планирование работы. Только тогда Саша понимает, что он тоже повязан. Что это не плохой-хороший начальник, что теперь он, Саша, будет такой же плохой, если уже не является. «Разве не ты просил, чтобы тебе не мешали работать?», – говорит лицо Михаила Юрьевича. Только вот как тут теперь работать?

***

Под странным взглядом Кости Саша наконец-то не выдерживает: — Ну чего ты от меня хочешь? — и правда, почему всё в его жизни, с момента перевода в это место, идёт по всем известному месту? Ещё десять минут назад Саша громко и очень раздражённо заявлял, пересказывая историю: «я ему секретарша что ли?!» или ещё: «творит всё, что вздумается». А вот теперь, когда он замолчал, принимаясь злобно жевать свой кусок пиццы, теперь Костя, кажется, что-то очень хотел сказать. И не говорил. — Чего ты так смотришь? — а потом сразу же добавляет, — я не понимаю, что у него в голове. А дальше опять разражается тирадой, стараясь ни в коем случае не признаваться себе, что злится вообще не на глупое задание. — Я просто подумал, — осторожно говорит Костя, когда Саша снова прерывается, чтобы домучать свой несчастный кусок пиццы, — что ты как-то слишком сильно переживаешь по этому поводу. Саша издаёт возмущённое «ха?», чуть не давится, нетерпеливо прожевывает, а потом говорит: — Если бы я мог не беспокоиться – я бы не беспокоился, Константин, — потом Саша смотрит на опущенные Костины плечи и сразу же чувствует себя виноватым. Всё очень сложно. Но самое сложное – это не искать причины, чтобы позвонить, например, или просто перестать так неприкрыто пялиться, когда Михаил Юрьевич (всё равно, зараза, чертовски обаятельный) что-то кому-то поясняет. Он так просто попался, выдал себя, что одновременно смешно и обидно – жаль, нельзя плакать и смеяться одновременно. У Кости в глазах (в том из них, который не отливает жутким лиловым) какое-то обреченное понимание. — Ничего не надумал говорить? — Саша даже не надеется, что в какой-то из бесконечных раз Костя наконец-то ответит. В этот он всё так же отводит взгляд. Ну и как с ними общаться?! — Я тебе всё рассказываю. — Не всё, — твёрдо говорит Костя, и от этого его «не всё» у Саши загораются кончики ушей, — но я подожду. А потом, после долгого молчания, они говорят уже о чём-то совсем другом. Михаил Юрьевич так и не звонит.