под углом

Юра сам не понимает, что случилось. Но теперь, когда он снова набирает Костин номер, то говорит совсем без прежнего стеснения: — Ну чё ты, герой? — Юра хотел звать его скорее придурком, но герой звучало так хорошо, так иронично, что гораздо лучше прижилось. Костя отвечает ему в своей привычной вдумчивой манере. — Ой, блин, понятно, — Юра даже не сразу замечает, что улыбается, привычно перекладывая телефон от уха к уху, придерживает плечом. Сам себе говорит, что просто занимается делами, а за разговорами это куда быстрее и веселее. Сначала Анечка радовалась тому, что они начали общаться: «Ну вот, видишь, я же тебе говорила, какой он хороший». Тогда Юра закатывал глаза, но ловил её воодушевление и тоже улыбался. Они с Костей действительно неплохо поладили, потому что с Костей можно было поговорить, с Костей можно было помолчать и с Костей было до странности спокойно. Вообще, когда Костя пьяный не бил морды непонятно кому (то есть, почти всегда), он был очень и очень мудрым. Иногда настолько, что Юра фыркал и называл его душным, конечно, после этого звонко смеясь с Кости, который старался доказать обратное. Сначала Аня радовалась, но теперь почему-то всё чаще нервничала и переводила разговор. Юра ничего не понимал, но как тут поймёшь? Девчонки, что с них взять? Некоторое время спустя Юра неожиданно заметил, что проводит время с ней всё реже, что как будто всё стало чуть-чуть, но менее напряжённым. Они даже несколько раз сидели втроём! И очень, кстати, неплохо. По крайней мере, так казалось Юре.

***

Они втроём смотрели фильм. Юра не слишком всматривался – какой-то артхаус. Честно говоря, он и раньше никогда не понимал таких вещей, а теперь, после того как Костя и Аня начали обсуждать что-то прямо посреди фильма, он даже не понимал, о чем они говорят. Но говорили они так хорошо, что Юра на секунду почувствовал очень странную тоскливую пустоту. — Нет, это уж совсем глупо, — Анечка свела очаровательные бровки к переносице и продолжила уже куда более сурово, — женщины не такие глупые, сколько бы вы ни любили утверждать обратное. — Да при чём тут глупость? — спокойно парировал Костя, — она просто не может от него уйти. Это зависимость. — Никакая любовь того не стоит. — Это стойкая зависимость. Может быть, она давно его уже не любит, просто забыла, что бывает по-другому. — Она просто глупая и бесхарактерная, уж мне бы этого клоуна.. — Анечка потерла о руку кулаком, как будто показывала, что она там ему, этому невнятному персонажу откуда-то из дебрей сознания нерадивого творца. — Кто угодно может оказаться в такой ситуации, — вздохнул Костя, как будто совершенно не убеждённый, а потом почему-то обернулся к Юре и спросил: — Юр, а ты как думаешь? И, честно говоря, Юра, который понимал только невнятные обрывки, весьма удобно устроившийся прямо между спорщиками и почти уснувший, теперь замешкался. — Думаю, что Аня права, — зевнул Юра, прикрывая глаза, — девчонка – дура, я давно перестал следить. Костя посмотрел на него осуждающе, Анечка торжествующе ухмыльнулась. Может быть, если бы он слушал и смотрел тогда внимательнее, то дальнейшего не случилось бы, но Юра ничего не мог с собой поделать. Фильм шёл, и становился только скучнее. Потом звук стал проникать словно бы через стену, растягиваться, извиваться. Слова потеряли всякий смысл. Юра уснул, во сне интуитивно устраиваясь поудобнее и стремясь туда, где тепло, казалось, обволакивало его больше и полнее. «Тепло», – смутно подумалось Юре, а потом почему-то снился дурацкий клоун из фильма, и бесконечный судорожный побег. В конце концов он проснулся, вздрогнул, разом открыл глаза. Анечка смотрела на него как-то странно, а сам Юра внезапно обнаружил, что всё большое и тёплое было Костей, и удивился, что совсем не испытал никакого отторжения. Даже, скорее, наоборот.

***

И с того, кажется, момента, Юра стал звонить чаще, чаще стал смотреть с Костей его дурацкие занудные фильмы. Дурацкие потому, что Юра обычно ничего не понимал, но дома у Кости было так хорошо, что в конце концов, он просто разрешал себе немного расслабиться. Что в этом такого? — Сегодня? — Юра поджигает о плиту сигарету и отвечает, медленно выпуская дым, — а тебе типа работать не надо? Иногда Юра начинал думать, что где-то попался в эту странную ловушку по имени Костя, потому что, чёрт возьми, он даже своё расписание вспоминал с трудом, но в случае Кости почему-то всегда знал и про гору работы, и про козла начальника. Хотя зачем ему это вообще было нужно, Юра бы не объяснил. — Нет, ну если так, — Юра улыбается, тушит сигарету и нажимает на отбой, — мне всё равно нечем заняться.

***

Не то чтобы Костя страдал – и так было ясно, что это когда-нибудь случится. Просто почему? Почему это всегда оказываются мудаки вроде Михаила Юрьевича? Саша – умный парень, как он-то мог повестись на какое-нибудь обаяние? Или может быть на что-то другое, кто знает? Костя теперь знал только одно – он, чёрт возьми, основательно запутался в дебрях чужих отношений и в себе самом. Вообще-то, он не представлял, чтобы их с Сашей отношения могли перейти эту удобную грань дружеских. Просто потому, что он долго мог рассуждать о бесполезности безответной любви, но какой в этом толк, если он сам прочно застрял в такой же ситуации? Да и теперь, когда Саша только и говорил (в самых разных интонациях) что о Михаиле Юрьевиче, всё становилось ещё яснее. И Костя сделал то, что делал, кажется, во всех непонятных ситуациях. Закрывался и бежал. Юра был нисколько не похож на Сашу. Даже не так, если бы задача стояла: «найти кого-нибудь, кто максимально не похож на Сашу», то, ура, Костя с задачей справился. Юра матерился, курил так и столько, будто точно знал где и когда умрёт, и что это будет точно не от рака лёгких или гортани, Юра никогда не цитировал французских гуманистов, вообще, кажется, Юра мог цитировать только пошлые анекдоты и дурацкие народные мудрости. И, тем не менее, Костя как будто мог отвлечься от всего, когда Юра на его кухне громко ругался, обсуждая какие-то свои, исключительно Юрьи проблемы так, как будто от их решения зависит судьба мира. Косте даже как-то слишком сильно нравились эти простота и естественность, с которыми Юра подходил ко всему, – к общению с ним в том числе. И надо же было случиться тому, что они втроём (ведь там всегда был Анечкин след) теперь попали в то, во что попали. И каждый только интуитивно мог догадываться, какими проблемами это может обернуться. Но пока ещё ничего не случилось. Не случилось, но предчувствие – смутное, от этого не менее тревожное, жило где-то у Кости внутри. А ещё он всё чаще стал раздражаться. Непонятно, потому что с самого начала ему просто было всё равно на явную безнадежную влюбленность Юры и чуть-чуть жаль Анечку, которая совершенно так же влюбилась в него самого. Теперь же сам факт того, что Юра зависим так бессознательно Костю безумно раздражает. И Костя безошибочно определяет это чувство снова. Когда Юра, полупьяно прикрывая глаза, хмурится, зевает и выдаёт, укладываясь на стол: — Как только люди всё это выруливают? — Костя тяжело сглатывает, когда длинные пальцы медленно оглаживают горлышко бутылки, отражаются в стёклах, танцуют, движутся по кругу, — хотя чё я тебя спрашиваю? Юра тихо смеётся чему-то своему, а Костя наконец-то обретает возможность говорить: — Правильно, я тебе не отвечу, — он выдавливает улыбку, а потом врёт, — не понимаю, о чём ты говоришь. — Я об отношениях. Я думал, что вы с ней встречаетесь, — Юра смотрит на Костю сквозь ядовито-рыжее содержимое бутылки, блестит оттуда угольками глаз, — а ещё я думал, что ты мудак. Костя хочет пошутить, хочет ответить, но Юра опережает его и продолжает, как будто говорит сам с собой: — Но ты хороший вообще-то, — он улыбается, ещё более открытый от выпитого, на щеках румянец, да и сам по себе он как будто только с мороза, хоть и старается скрывать внезапную неестественную бодрость. — Только глупый. Такой шанс, а ты так тупишь. Костя чувствует, что делится надвое: туда, где начинает закипать, и туда, где как будто в замедленном времени, внимательно рассматривает Юрино лицо, которое почему-то до отзыва где-то в груди трогательное и почти что родное. — Может, я не люблю Аню? — Костя чувствует: с каждым словом, выговариваемым теперь сквозь зубы, словно груз пропадает откуда-то с самой души, — да и ты не любишь. Рассеянные Юрины глаза становятся шире от удивления, он даже рот открывает, но Костя на этот раз его опережает: — Только думаешь, что любишь, потому что не хочешь пробовать открываться кому-то ещё, — Костя говорит впервые за это время со всей внутренней горечью. И всё это так сложно, и так похоже на его собственные чувства, что он останавливается, всматривается в сведённые обиженно брови, в блестящие глаза. Вопреки ожиданиям, Юра ничего не отвечает, хотя яростью от него веет будь здоров. Ещё несколько минут назад он мог бы нагрубить, сказать, что это, в общем, не Костино дело, но теперь скован собственной несдержанностью. И уходит Юра тоже молча, разве что слишком громко хлопает входная дверь в воцарившейся тишине.