под углом

Саша работает неделю как проклятый. Видимо, если у Михаила Юрьевича нет личной жизни, то её не будет ни у кого. Потому что, и правда – все ходят полуживые. На собрании, где Михаил Юрьевич безумно сверкает глазами, никто особенно и не обращает на него внимания, кто-то даже спит так откровенно, что заслуживает несколько особенно опасных взглядов, но, в целом, всё проходит более-менее удачно. На удивление, даже Костя ничего плохого не говорит. Костя вообще ничего не говорит, только выглядит более усталым, чем обычно. И, должно быть, более грустным, чего Саша до этого не замечал. Саша вообще с раздражением признаёт, что в последнее время, как влюблённый придурок очень мало всего замечает. Не удивительно, что Костя ничего не хочет ему рассказывать. Он бы тоже не стал, именно поэтому, наверное, Саше становится стыдно жаловаться. Иногда можно просто погрузиться в работу целиком. Но нельзя бегать вечно. Каким бы нереальным не казался план Михаила Юрьевича, а всё-таки всё получается. Чувствуется даже какая-то коллективная гордость, когда проект доделан, проверен и после множества правок передан заказчику. — Отпраздновать? — Саша от удивления даже забывает об их странной с Михаилом Юрьевичем, игре, и смотрит прямо в пронзительно-голубые глаза. Сам себя тут же ругает, одергивает, но слишком поздно. В конце концов, Саша с показным недовольством складывает руки на груди. — Да, тем более, знаете – годовщина очередная нашей чудесной фирмы, — Михаил Юрьевич улыбается так, что в груди что-то предательски знакомо щемит, так что Саша особенно сурово поправляет очки, отводит взгляд. Хотя, конечно, каждое «вы» попадает прямиком в цель. — Хорошо, я подумаю. — Да ладно Вам, будет весело. В прошлый раз, когда им вместе было весело, вернее, сразу после, Саша потерял кое-что важное, даже если пока не мог в этом признаться. Было о чём подумать. И всё равно: отдых на природе это всегда было что-то очень приятное. Даже, если на самом деле грозило перерасти в обычный корпоратив. Вообще-то, всё было неплохо. Даже, если не считать, что Ками перестала с ним разговаривать (натурально – игнорировала, только подумайте, обиделась, что Миша не воспользовался всеми её советами). Даже, если не считать, что: «да это чёртов талант – всё портить» и: «иди знаешь куда, Миш?» – это ни черта не советы. По крайней мере, Миша всегда мог отвлечься на работу. Правда, при этом приходилось отвлекать на работу всех вокруг, но так было даже лучше. Одно было плохо – Миша не знал, что теперь делать. То есть, он вёл себя как обычно. Если честно – Миша вёл себя как мудак. Самое обидное, что теперь ему было нужно совершенно обратное. Потому что стоило Мише, уставшему и голодному (злобные взгляды на упрямую Ками не действовали, а сам Миша ничего не успевал), лечь наконец-то спать свои законные два с хвостиком часа, как перед глазами вставали такие картины, что ни о каком сне уже и речи не шло. Мраморная кожа, серые глаза, тонкие губы. Миша был готов поклясться, что некоторые детали его подсознание выдумало само исключительно для того, чтобы над ним поиздеваться. Разве можно не сойти с ума при таком раскладе? Самое противное – даже рассказать теперь было некому, и Мише оставалось только работать и срываться на всех, становясь, возможно, ещё большим мудаком в глазах всех вокруг. Когда работа оказалась (невероятно!) выполнена в срок, начальство, да и заказчик, были так приятно удивлены, что теперь корпоратив спонсировался гораздо лучше, чем всё время до этого. Вариант выбраться за город и провести время на природе, сразу показался Мише через чур оптимистичным, особенно если учитывать, что на прошлом корпоративе у них в зале оказался пистолет, а в позапрошлый все, кто мог стоять, решили, что и танцевать тоже вполне способны. В общем, Мише идея не понравилась. Зато понравилась всем остальным так, что его не слишком-то слушали. Да и отменить сейчас единственную ощутимую награду за старания нельзя было, так что Миша не слишком настаивал, даже, в конце концов, предложил выбрать подходящий загородный дом и взялся за это со всем опытом и энтузиазмом человека, хватающегося за любое предложенное занятие, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Стоит признать – вкус у Михаила Юрьевича имеется и весьма хороший. Особенно, если не вспоминать, что играет у него в машине. Дом Саше понравился. Тем более, что комнат было по одной на пару, а, значит, наконец-то можно было спокойно поговорить с Костей. Даже, если наедине хотелось остаться совсем не с ним. Всего планировалось провести за городом два дня: сам праздничный и день после него, очевидно для того, чтобы после праздника прийти в себя. Вид у Кости ещё в машине был нерадостный. Если быть точнее: вид у Кости был такой, что его очень хотелось как-нибудь утешить. Но слова, какие-нибудь нужные, терялись, и поэтому, в салоне висело неприятное молчание. — Что ты обо всём этом думаешь? — не выдерживает Саша, но всё ещё старательно тушит нервозность улыбкой. — Думаю, что это снова будет обычная вакханалия, — отзывается Костя, но так, что лучше бы и не отвечал. Он упорно смотрит вперёд; плечи напряжены, губы плотно сомкнуты. — Тут, ничего нового. Саша не выдерживает, почти сразу осторожно кладёт руку Косте на плечо, тот реагирует так, как будто его по меньшей мере током ударило. — Ты точно ничего не хочешь мне рассказать? — вот бы только на чуть-чуть, совсем на немного, заглянуть Косте в глаза, понять, наверняка понять, что именно он скрывает, почему. Но Костя даже не оборачивается. От новой тяжёлой паузы спасает только то, что навигатор внезапно звенит. Саше, хоть он всё ещё и чувствовал себя виноватым, очень понравился стеклянный дом. То, как удачно уживались в нём новое, свежее и старое, привычное. И ещё здесь, у входа, где пестрел зеленью газон, Саша даётсебе слово хотя бы на эти пару дней постараться отвлечься. Пока Миша полностью отдается руководству – всё идёт отлично, но стоит ему задуматься, что где-то там, поздно ночью, он снова нырнет в темноту комнаты, где по своей только вине остался один и будет думать, думать, думать. Миша не пьёт, скорее потому, что как обычно хочет всё контролировать, но решимость со звоном разбивается о Сашу в каких-то уж слишком обтягивающих штанах и с широкой улыбкой. Он беззаботно общается вообще со всеми подряд, вертит в тонких пальчиках ножку бокала и, что, кажется, самое неприятное, совсем его не замечает. Впрочем, их круг общения заметно различается – после стаканчика виски Миша почти без раздражения слушает Лёшу. Тот явно перебрал и теперь болтает без умолку и обо всём подряд. После ещё одного стакана Миша важно кивает на совершенно безумные предложения, вроде «может прямо сейчас все в отпуск?», а после третьего даже сам что-то предлагает. И почти не оглядывается туда, где Саша слишком участливо держит за плечо своего дорогого Костеньку, пока последний взволнованно шепчет ему что-то на ухо. Мише даже всё равно, когда эти двое куда-то исчезают. До того всё равно, что все остальные разговоры для него смазываются и теряют смысл. Чужие голоса доносятся как из-за плотного стекла, случайные дружеские прикосновения пробегают неприятной дрожью по телу. Миша то и дело оглядывается, в груди неприятно жжется. В голове поселяется мысль, которая крутится бешено, как на повторе. Куда они чёрт возьми ушли? Когда терпеть больше невозможно, Миша бросает всё, сам бросается на улицу, глотнуть свежего воздуха, но ноги несут его туда, откуда выскакивает, бешено торопясь, Костя. Мише только остаётся проводить его взглядом и продолжить путь, пока наконец-то дыхание не сбивается о растерянное Сашино лицо. Он смотрит вслед Косте, потом машинально поправляет очки. Глаза у Саши чистые-чистые, так что Миша даже не удивляется, когда слышит тихое и спокойное: – Ну что вы встали, Михаил Юрьевич? – а потом Саша внезапно отходит, пропуская его в комнату, – может быть наконец-то поговорим?