под углом

Комната тесная и жаркая, или эта вся тнснота и жар только у Миши внутри, когда он смотрит на Сашу, у которого такие предательски чистые глаза, цвета автострады после дождя. И Саша весь такой же усталый, но как будто что-то резко осознавший. Миша бы говорил, но воздух, который он вдыхает, мысли, которые бродят в его голове, всё это мешается, густеет и застревает даже до языка не доходя. Саша тоже хмыкает неуютно, весь сжимается, собирается, как перед стремительным прыжком, потом облизывает губы и, наконец, говорит: – Что мы будем делать? – вопрос ставит Мишу в тупик сразу же, он хочет глупо пошутить, но с воздухом вырывается только смешок, который горький и тяжёлый, и слишком громкий для горячечности комнаты. – Идём отсюда, – вдруг предлагает Миша, игнорирует колкий взгляд, нервное движение к очкам и обратно, сам встаёт и тянет Сашу за рукав. Несильно, но ощутимо, так, чтобы тот понял, что Миша говорит серьёзно. Коридор пробегает тусклыми лампами, которые горят в половину, провожая случайных ночных путников. Только теперь Миша рад, что выпил не так много, что перед глазами не рябит бешено, и, что он всё ещё может связать в предложения ускользающие слова. На террасе прохладно, но по летнему, Миша вдыхает полной грудью, а потом снова и снова, как будто старается весь наполниться воздухом и, по меньшей мере, взлететь. Когда голова перестаёт кружиться, а взгляд Саши становится слишком тяжёлым, Миша в конце концов оборачивается. – Присядем? – маленький кофейный столик как раз умещает всего двоих. Саша, откровенно недовольный, усаживается напротив. И Мише почему-то совсем больше не хочется ничего говорить, только смотреть на Сашу, потому что даже, когда он раздражённо хмыкает, складывает руки на груди и смотрит так, словно хочет убить, даже тогда у Миши как-то особенно сладко щемит в груди, так, что никакими словами не описать. – Что это всё значит? – не выдерживает Саша и Миша очень хочет, чтобы он задал вопрос попроще или, чтобы хотя бы разбил этот на понятные самому Мише маленькие вопросики, на которые ему не стыдно будет ответить. Но Саша выбора не предоставляет. – Послушай, я виноват, – начинает Миша, читает в глазах напротив: «нет, ты просто полный кретин», но терпеливо продолжает, – да, я сбежал. – Как придурок, – немилосердно отрезает Саша. – Как придурок, – покорно повторяет Миша и с облегчением ловит что-то похожее на улыбку, – но это не помогло. На Сашином лице отражается явное: «да неужели?», он изящно изгибает бровь, но не перебивает. – И теперь я больше не хочу бегать, – Миша драматически понижает голос, незаметно склоняется ближе, – Вы можете гордиться, Александр Петрович, вряд ли кто-то до этого получал от меня похожие обещания. Саша ухмыляется азартно, тоже склоняется ближе, локтями упирается в хрупкую стеклянную поверхность столика. – И ты думаешь, что я, например, так быстро всё забуду? – Нет, но я всегда добиваюсь своего. – Миша возвращает ухмылку, Саша закатывает глаза, но потом смотрит гораздо мягче. И оба, конечно, понимают, что Миша абсолютно прав. *** Когда Саша смотрит на выбивающиеся из причёски пшеничные пряди, он хочет расплакаться от умиления. Или, хотя бы провести рукой, поправить, когда он в неосознанном порыве всё-таки тянется через столик, Миша перехватывает кисть, с секунду смотрит, а потом подносит к губам. Саша закономерно смущается – в конце концов, всё это происходит так неожиданно, что как будто специально, чтобы его смутить. Смутить, заставить вот так вот отвести глаза, а после неминуемо на себя за это разозлиться, разозлиться на довольную кошачью Мишину улыбку. – Потанцуем? – не в попад спрашивает Миша, когда из заснувшего дома доносится медленная мелодия. Саша думает, что даже в самом банальном романтическом фильме гораздо больше неожиданности, думает с минуту, потом улыбается: – У меня есть идея получше, – а потом мимо проносятся стеклянные стены и просторные коридоры, раскрываются двери Сашиной комнатки, откуда ещё совсем недавно выскочил Костя и куда теперь Саша возвращается гораздо счастливее. – Я тебя поцелую, – говорит Саша и с ухмылкой замечает замешательство в чужих глазах, – если лично насчитаю хотя бы восемь часов совершенно спокойного сна. Миша приподнимает бровь, сначала саркастично, потом всё больше удивлено, когда становится окончательно ясно, что Саша совершенно серьёзен. – Ну же, не ты ли только что сказал, что не сдашься? – ещё минут с пять Михаил Юрьевич, совсем как настоящий взрослый мужчина пытается уговорить Сашу на «ты не понимаешь, у меня же важный звонок» и «я так много в последний раз в детском саду спал, ты серьёзно?». В конце концов – сдаётся, ложится у Саши на кровати. – Может хотя бы приляжешь? – несмотря на ужасную неделю, полную сомнений и страхов, желания мучить Мишу у Саши нет, поэтому он соглашается почти сразу. А потом, сколько бы не капризничал Миша, через несколько минут, он уже сопит куда-то в подушку, не забыв, конечно же, совсем по-хозяйски пригреть руки у Саши на талии. Впрочем, Саша даже не думал никуда уходить.