под углом

Всё ломается в одну секунду. Юра негнущимися пальцами жмёт на завершение вызова и больше ничего не может сделать, потому что в голове у него пустота и только повтором звучит: «состояние тяжёлое». Как на табло, электрическим красным. Кому теперь звонить и куда деваться? В больнице Юра ошалело смотрит по сторонам, как будто не спал несколько ночей подряд; голова, наполненная до краёв шумом, кажется слишком тяжёлой. Он хорошо помнит, как чуть меньше часа назад, он смеялся, как красиво отражался зелёный светофорный свет в Анечкиных глазах. И почему-то от того, что всё произошло так резко, от того, что он как дурак совсем недавно радовался, от этого только сильнее сжимается сердце и перехватывает дыхание. В тусклом больничном коридоре Юре слишком одиноко, особенно, когда туман первого шока начинает таять, открывая мрачную реальность. – С Вами-то всё в порядке? – медсестра стоит рядом ещё какое-то время, но Юра не может ничего сказать и ей, в конце концов, надоедает ждать. Тяжело опустившись на сидение, Юра прикрывает глаза и ждёт, наверное, всё ещё краем сознания надеется проснуться в комнате, где вместо тошнотворного лекарственного будет родной запах сигарет. Юра вертит сигарету в руках – не может решиться выйти на улицу, не может двинуться с места, чтобы не случилось чего-то ещё, чтобы к нему внезапно не пришло осознание. Он беспомощно жмёт плечами на укоризненный взгляд медсестры, потом догадывается – прячет потрёпанную сигарету. Ему, наверное, нужно звонить Анечкиным родственникам, у неё здесь брат, где-то недалеко в городе; нужно собраться, но собраться – значит сойти с островка безопасности и не разбиться сразу же на сотни, тысячи обломков. Видели бы его теперь все те, кто так упорно утверждал, насколько Юра сообразительный парень. – Юра, – знакомый голос действует мгновенно, как будто кто-то взял и хорошенько потряс Юру за плечо. Костя большой и такой внезапно родной в этом безликом тошнотворно-сером коридоре, что плакать хочется. – что случилось? Он сразу понимает, кажется, что сказал самое глупое, что только мог, тихо матерится; Юра тут же вспоминает, а после того, как вспоминает, уже не может говорить. У Кости горячее дыхание, он пахнет алкоголем, пахнет едва тёплой летней ночью, пахнет весельем и безопасностью того места, откуда его вырвал звонком Юра. И Костя так близко, что потянись только и сможешь в его пышущем теплом и спешкой теле укутаться. – Так, ладно, – он без раздумий берёт Юру за руку, заставляет его опуститься в жёсткое кресло, сам садится на корточках, перехватывает кисть поудобнее, вместе со второй укладывает в своих огромных ручищах и заглядывает в Юрины глаза, – всё будет хорошо. Костя повторяет это как мантру ещё множество множеств раз, как будто сам старается поверить в сказанное, как будто, если он повторит это снова, то всё действительно станет хорошо. И Юра действительно начинает верить, Костя как большой добрый пёс всё время вглядывается в него и то, что Косте настолько не всё равно – начинает топить ледяную стену неприятия. В конце концов, чувства вырываются из Юры и тут он, сколько не старается, не может заставить себя перестать. Костя всё так же нежно шепчет, что всё уж точно будет хорошо, мягко убирает редкие слёзы с Юриных щёк, ловит их на скулах. – Ты ни в чём не виноват, – заявляет он, тихо, но твёрдо, и Юре так сложно поверить, но он всё равно заставляет себя закрыть глаза и кивнуть, прежде, чем позорно разрыдаться Косте в дорогующую, наверное, рубашку.