Епровка

      Год пролетел. За ним незаметно второй. И вот минуло семь полных лет. Вырос и возмужал Асташ, стал одним из самых завидных женихов в Епровке, да и, чего говорить, в округе. Чего только не натерпелся за это время родной с маленства кут и сам Асташ. Особенно тяжкое бремя выпало деревне на 1812 год, когда через их болотистые места шла на Москву огромная армия неприятеля. И хоть бодрились старики, меж собой оговаривая случай с Наполеоном на реке Неман, когда конь под малоросликом встал на дыбы и сбросил седока в воду на чужом берегу. Наперебой галдели, что это плохой знак, а всё равно страшились. И точно, никакие приметы не помешали войску смертоносной косой пройтись по их земле. Что царские прихвостни не доделали, призвав в рекруты самых выносливых да крепких мужиков, то довершил ворог, убивая несчастных сельчан направо и налево.       Разбить Наполеона на белорусской земле так не удалось, несмотря на ожесточённые и кровавые бои. К тому же чужакам помогали обиженные царём шляхтичи, власть которых пошатнулась при Александре. При его правлении шляхетское сословие сильно поредело. Один за другим под разными предлогами они лишались своих земельных наделов, прав на нажитое добро и были злы на такое паскудное обращение. Но и шляхте пришлось испить горькую чашу до дна. Русские войска отступали, но продуманно. Они применили старую хитрость. С оставленных неприятелю земель они забрали весь провиант, истребили домашний скот и птицу, попутно лишив и простой люд пропитания. Уходящие прочь обозы ломились под тяжестью мехов с мукой, зерном, клетей с несушками. Кто из деревенских жителей знал тайные лесные тропы, тот старался спрятать от своих да чужих грабителей домашнюю животину на болотах, а после их ухода снова вертали своих кормильцев назад в хаты, чтобы вконец обнищавшие соседи с отчаяния не покрали скотину из хлевов. Спрятал козу и двух поросят и Асташ с меньшим братом. А на заброшенном хуторе, что давно зарос колючками да дикой малиной нашли они яму для схрона урожая и за одну ночь бульбу, бураки да капусту тайком в неё перетащили. Не помирать же с голодухи всем, потому что царь-батюшка повелел не дать поживы ворогу.       Война привела к гибели множества простого люда. В деревнях начался голод, а тех, кто ещё мог стоять на ногах, начали добивать болезни. Непросто пришлось и неприятелю. Словно не только люди, но и сама природа этих странных мест была против чужаков. Плутали и гибли французы на болотах за милую душу на потеху кикиморам да другой нечисти. Видать, сильно разгневали лягушатники лесового, раз через гать прошло меньше половины от большого числа воинов. А те, что прошли, падали на колени, крестились и целовали землю. Не привык лесовой, что в его царстве кто-то вздумал свои порядки наводить. Не простил он ни безвинно убиенных в лесу сельчан, ни насилия над девками, что в Дыморке от позора нашли успокоение. Не было дела нечисти до войны двух держав, а серчал лесовой за страдания простых крестьян, которые его негласные правила как раз-таки соблюдали и на рожон не лезли.       Осиротели без крепких мужиков деревни и сёла. Одни калеки, старики, отроки, бабы да дети малые остались. Как выжить в эти непростые голодные дни никто не знал. Старики и дети помирали первыми.       По весне пришла беда и в хату Асташа. Сначала схоронили меньшого брата, что родился как раз перед самой войной, а за ним и пятигодовалая Дарёнка от лихоманки сгорела. Остался Асташ, меньшой Василь и Стешка. Марийка-то давно из семьи ушла. Она со своим Антосем и двумя мальцами в дальней деревне Задворье жила. Батька и Степан как на войну рекрутами ушли, дык словно в воду канули: ни слуху, ни духу. Мать от горя осунулась, высохла и часто плакала, сидя у окошка. А ведь ещё недавно пышнотелая весёлая молодуха заставляла мужиков постарше вслед оборачиваться.       До Троицы выжившие мужики вернулись с войны. Подал весточку и Степан. Через сына старосты сообщил о гибели батьки в чужой стороне, а сам он жив, да в рекрутах. Не скоро ему ещё порог родной хаты переступить. Так судьбой горькой за старшого остался Асташ. Благо приходскую школу закончил, не до неё бы нынче было. Теперь Асташ стал правой рукой хромого нынче кузнеца Игната.       Первые два года после войны тяжко пришлось. Многие ранее зажиточные крестьяне разорились и искали работу вне деревень, чтобы хоть как-то прокормить семьи. Уходили и к землевладельцам из иудеев. И как не хотелось идти на поклон к чужому племени, а ради заработка закрывали глаза на всё. А тут ещё и барщина вернулась. И как отдавать, когда нечем? Асташу и Игнату вначале пришлось туго. Работы много, а плата часто в долг. Кузницы Задворья и села Подгорное пустовали. Старый Макар помер, а кузнеца из Подгорной убили на войне, вот и ехали люди за вёрсты по разбитым дорогам на поклон умельцам Епровки. Мало-помалу дело наладилось.       — Эй, Асташ, пойдёшь завтра на «Гукание весны»? — крикнула с батьковского воза спрытная девка, заприметив молодого кузнеца, запрокинувшего лицо к солнцу.       Асташ повернул голову вбок и увидел лесничего Архипа с дочерью. Всем хороша была Алеся: озорная, весёлая, красивая. Тонкий стан, сейчас схованный под овчинный тулуп, светлые большие очи, широкая белозубая улыбка, от которой сияли ямочки на румяных щеках, и тяжёлая русая коса, перекинутая на грудь и спускающаяся ниже талии.       — Сиди, свербигузка, не то с воза сковырнёшься! — прикрикнул на дочь Архип.       — Здрав будешь, Архип! — махнул рукой Асташ. — Доброго дня, Алеся!       — И тебе не хворать! — ответил лесничий, понукая коня.       — Так пойдёшь на гулянье?! На дворе почти весна. Гляди, вот-вот снег отступит и криницы оживут, — не отставала Алеся.       — Ну, коль зовёт краса такая, отчего ж не прийти, — крикнул отъезжающему возу вслед Асташ.       Алеся захихикала и прижала ладони к ярко вспыхнувшим щекам.       Асташ знал, что недурён собой. Весь в мать, как говорили деревенские бабы. Этим и брал. За прошедшие годы он окреп, вытянулся, раздался в плечах. Его светлые, как выбеленный лён, волосы, игривый взор из-под длинных и тёмных по сравнению с волосами ланит вкупе с шальной улыбкой против воли притягивали взоры незамужниц. Хотя и молодые охочие до ласк вдовушки были не прочь заполучить такого молодца полюбовники. И если девок Асташ сторонился, чтобы не попасть в костёл на венчание до срока, то ладными вдовушками не брезговал. Асташ потянул носом свежий морозный воздух и громко выдохнул. Да, весна уж на пороге. Холодные ветра утихли, и деревня проснулась.       — Давно не видались, Асташ, — услышал он рядом.       Молодой кузнец быстро обернулся на зычный голос и увидел рядом долговязого конопатого парня, в упор глядевшего на него.       — Езус Хрыстус! Не может того быть! Михась! — дёрнулся с места Асташ, хватая сильными руками, аки стальным обручем, друга в охапку, тут же подняв над землёй.       — Вот же медведь вымахал! — зароготал Михась. — Пусти, зараза, задавишь!       — Ты какими вехами в Епровке? — спросил радостно Асташ, выпустив Михася из объятий.       — Матуля захворала. Сурьёзно всё.       — А у старой Зофеи на вострове были?       — А то как же. Сам с батей ходил. На дух не переношу болота, но пришлось.       — И?..       — Пособила она маленько. Но сказала, что недолго матуле осталось. До лета не дотянет.       — А ты сам как? Знаю про отца, старшого и меньшого братьев.       — Не всё знаешь. Малую Дарёнку недавно схоронили.       — Вот оно как. И раньше несладко было, а нынче и подавно. Куда ни кинь взор, одни несчастья кругом.       — А вообще, ты просто так, аль по делу пришёл? А то у меня работы непочатый край. Сам понимаешь, на все местные деревни только Игнат да я кузницу держим.       Помялся на месте Михась, а потом глянул пристально в глаза Асташа и выдохнул:       — Как прибыл в Епровку, так сны нехорошие одолевать стали. Вот и сегодня под утро…       Насторожился Асташ. Уж больно озабоченным и дёрганным казался Михась. Вон как вусны сжал, аж побелели.       — Чего телишься? Говори как есть, — поторопил Асташ.       — Ты знаешь, что я взял шлюб с Лукерьей, дочерью мелкого шляхтича Звонарёва?       — А то. Вся деревня кости вам перемывала после столь спешного веселья. И ведь за дело. Даже широкая нарядная сукенка не смогла скрыть живот Лукерьи от всевидящего людского глаза. Всем было понятно её особое положение.       — Что верно, то верно. Дал я маху. И ведь не скажешь: «Да шлюбу загоится».       — Не в этом разе точно, — хитро усмехнулся Асташ. — Семя у тебя крепкое. Прижилось.       — Что касаемо сна… Шибко я устал с дороги, — продолжил Михась. — Да ещё через чёртову Костяную гать вечером до хаты добирался. Аж в Слонимский шпиталь ездил за снадобьями. Сама Зофея надоумила. Хоть и не любит она этого плюгавого лекаря, что нос везде сунет, но тут без его лек никак матери не облегчить положение. Так о чём я?.. Ах, вот… Вырубило меня на раз. Но тут какая странность, будто и не спал я вовсе. Жарко стало. Огляделся кругом и скумекал, что за деревней я. Ярко светило солнце и зелено кругом. Хоть прямо беги и хватайся на косу. Такая трава высокая да шелковистая под ногами. Вижу впереди себя реку Дыморку. У воды стоит пень, а на нём тот самый лесовой сидит и зенки на меня таращит. А чуть поодаль от него резвились в реке длинноволосые водяницы. Их ярко блестящая чешуя так и сияла на солнце, когда эти паскуды хлестали ими по воде.       Поднапрягся после этих слов Асташ. Он и так всеми силами старался позабыть про неуплаченный долг, да не смог. Каждый день хоть на мгновение, а вспоминал.       — А дальше-то что? — не выдержал он заминки Михася.       — А то. Сидел лесовой на пенёчке да хворостиной по высокому сапогу постукивал. А потом склонил он голову к левому плечу и ухмыльнулся. Что, мол, Михась, позабыл дорогу в лес? Страшно, небось? Не бойся. Иди-ка поближе. Разговор есть.       — Не томи, Михась. Чего хотел от тебя хозяин леса?       — Он сказал, что вышел мой срок и скоро он явится за долгом. А вот что хочет в уплату ни словом не обмолвился. Вот я и пришёл узнать, не подавал ли и тебе весточку лесовой.       — Растудыть твою, Асташ! — крикнул громогласно из кузни Игнат. — Я, что ли, твою работу должен править?! Хватит лынды бить. Тащи сюды свои кости.       — Пора мне, Михась. Вот что скажу… Давай завтра с утреца на гукании весны состыкуемся и договорим.       — Ладно. Уговор.       Развернулся Асташ и мигом скрылся в тёмном проёме двери кузницы. Михась же, опустив нос, с задумчивым видом поплёлся до хаты.       Ранёшенько встал Асташ, а матуля уже суетилась возле печи, доставая румяных, испечённых из теста птушек. Их в Епровке «буськами» называли.       Утро выдалось тихое.       — Асташ, ты на «Гукание весны» собрался? — выглянула в сени матуля, вытирая рушником руки.       — Ага.       — Тогда вынеси бусек на двор. Пущай птушки клюют и весну на быстрых крылах несут.       — Добре.       Асташ зашёл по дороге за Михасём, и они вместе двинулись на околицу деревни. Шли они бок о бок и дивились тому, как за один вечер хаты украсили самодельные птушки из дерева, соломы и кудели. Яркие ленты украшали нижние ветки деревьев. Всё это было делом рук сердобольных хозяек. Асташ даже помыслил, что и ему пора присмотреть себе пару, взять шлюб и обзавестись детями малыми. Ему двадцать минуло, а он всё тянул кота за хвост. Но тут в памяти всплыли тёмно-синие, как васильки в летнем поле, глаза лесового, и всё желание полной простой жизни как рукой сняло. Нет, не может он пока распоряжаться собой. Вот отдаст долг, тогда и подумать о семье можно.       Вышли Михась и Асташ в поле. А тут уж вся деревня от мала до велика собралась. Кто хороводы водил, кто песни пел, кто в играх стремился стать лучшим. Звонкий весёлый смех летел над полями. Люди здоровались и обменивались новостями и печёными буськами. После каждой песни ввысь летело громкое «гу-у-у-у». А ещё гулянье совпало в этот раз с праздником Благовещенье. Оттого были все незамужницы с распущенными волосами. Потому как всем известно, что в этот день нет никой работы ни на селе, ни в барском имении. Ведь птушка гнезда не вьёт, а девка косу не плетёт.       Асташ и Михась покружили с девками в хороводах, попытали удачу в перетягивании каната, хлебнули медовухи из бочонка с другими мужиками и отошли в сторонку.       — Так что, Асташ, подавал ли о себе весточку лесовой? — прямо спросил Михась.       — Нет. Я уж грешным делом и сам стал верить, что тот случай в лесу был каким-то помутнением.       — Ага, сразу у двоих, — невесело усмехнулся Михась. — Хотя, знаешь, я и сам порой не верил в эту чертовщину. Словно во сне всё привиделось. Вот только от правды не убежать, не скрыться. Что теперь делать, ума не приложу. Голова кругом.       — А что мы можем, Михась? К нему на поклон пойти? Дык, это гиблое дело. Или сгинем, или разгневаем. Он же только когда сам захочет, людям показывается. Вон многие в деревне лесового в глаза не видели, только байки стариков слышали. Матуля не раз сказывала, что эти байки про нечисть болотную ещё нашими прадедами придуманы, чтобы не таскались люди без надобности на болота. Мол, нет никакого лесового и вопра, зато потонуть или подцепить хворь страшную по дурости можно.       — Что ж, верно говоришь. Остаётся ждать расплаты и уповать на милость нечисти, — вздохнул Михась и вдруг ляпнул. — Хм, вот никак в толк не возьму, какого лиха дочка лесничего вокруг нас кругами ходит да украдкой глаз косит?       — Это ты про Алесю? — хохотнул Асташ. — Да она спит и видит себя моей жинкой. Вот только на неё сын бондаря глаз положил. Тот самый ворчун, что при усадьбе Замятина числится. Недолго ей в девках куковать.       — А что, и правда, красивая Алеся стала, но всё одно Клементина краше. Она любую барыню за пояс заткнет. То лицо, что фигура, а заговорит, аж заслушаешься. Ещё Зоська ничего. Глазюки-то зеленющие, бойкая да сама ладная.       — Так у Клементины мать из шибко грамотных. Вроде как дочь купца была, — ответил Асташ. — Охотник свою кровинку не продешевит. А Зоська ещё не перебесилась. Ей бы годок ещё или два, тогда пообтешется.       — Ага, Клементина по всему выигрывает. Прям кровь с молоком. Такая подарит хороших сыновей. Чего ж ты, Асташ, сам счастья не попытаешь? Она явно супротив не будет.       — Раньше некогда было на девок глядеть, а после твоих снов уже и не хочется. Мало ли чего лесовой удумает. Останется тогда несчастная ни женой, ни вдовой. Никому участи бобылихи не пожелаешь.       — И то верно.       — Эй, чего встали столбами, молодцы? Аль корни пустили?! — подскочила к ним Алеся с подружками. — Пошли танцевать! — и она ловко под заливистый девичий смех просунула руки под локти Асташа и Михася, потянув их в веселящуюся пёструю толпу.       Асташ и Михась отпираться не стали, присоединились к односельчанам.       В начале красавика, когда весна только набирала силу, пошёл Асташ в отведки поздравить друга. Двойню его Лукерья родила. Девчоночка поменьше, а вот малец крепкий да ладный. Оттого-то и сходил с ума Михась, когда одним ясным утром люлька сына оказалась пуста. На всю деревню поднялся переполох. Все, кто мог стоять на ногах, стар и млад, искали хитника. Клич и по соседним деревням кликнули, а где там, всё без толку. Нигде новых неучтённых детей не добавилось, — значит не свои-то умыкнули дитё. Чужаков же в их местах никто давно не видал. Так пропал Алесь с концами. Люди ещё долго всех малых детей рядом спать укладывали. Боялись. Однако больше из мальцов никто не пропал, и мало-помалу всё вернулось на круги своя.       В один из первых дней лета встретил Асташ Михася в Амельниках. Оба остатки старого зерна на мельницу привезли. Сидел Михась в тени раскидистых дубов и ждал свои мехи. Асташ же, сдав зерно помощнику мельника, вышел на солнце да и заприметил друга в тени деревьев.       — Здрав будь, Михась! — приставив ко лбу ладонь ковшом вниз, громко сказал Асташ.       Михась сидел, вытянув длинные ноги, прислонившись плечами и головой к шершавой коре дуба. Услышав своё имя, он поднял глаза и уставился на Асташа тяжёлым взглядом.       — И тебе добра, — всё же ответил, дёрнув уголком губ Михась.       — Как твои дела? Как Лукерья и дочь? — спросил Асташ, подходя ближе и бухаясь рядом на траву.       — А что им станется. Живы-здоровы. Всё как у всех. Работа есть, еда тоже, на здоровье не жалуюсь. И на этом дяковать пану Езусу. Расплатился я с нечистью.       — Когда это? Как?       — А ты и не допетрил? Сыном своим долг закрыл. Получил я после пропажи Алеся весточку, — горько выдохнул Михась, отводя в сторону взор. — Приснул я как-то на конюшне после работы, чую, кто-то склонился надо мной. Лесом и ягодами потянуло. Силюсь открыть глаза, а не могу. А мне со смехом на ухо шёпот про то, что я молодец и сполна уплатил долг. Живи, мол, дальше. И тишина. Морок тут же спал. Сонливости как не бывало. Подскочил, и никого. А под ноги в самую грязь пядь светлых волосёнок упала, вот точь-в-точь как чуб у сына. Так что твой черёд платить должок.       — А я что? Ничего. Завсегда готов, — усмехнулся Асташ. — Скорей бы уж. Семье пособил, меньшого Василя подрастил. Замест меня в кузнице Игнату помощник будет. Стешка тоже девка большая. Матери подмога. Могу и на лесового побатрачить.       — А ты молодец, Асташ, — прищурился недобро Михась, — как знал, что не надо жизнь обустраивать. Что лесовому с тебя взять, кроме тебя самого.       — Не задирайся, Михась, — спокойно ответил на упрёк Асташ, — не я сподобил тебя заводить семью. Не мне и ответ держать. За себя я отвечу, не бойся. А вон и мельник вышел. Иди муку забирай.       Поднялся на ноги Михась, повернулся, словно хотел что-то сказать Асташу, а потом махнул рукой и молча направился к мельнице. Асташ же остался сидеть под дубом. Муторно на душе стало. Хорош друг, раз без вины готов делать его виноватым. Видно забыл, с чьей подачи эта каша заварилась. Понимал Асташ боль Михася, но ничем помочь не мог. Тут у самого неизвестность впереди. В прощение нечисти он не верил. Видать, что-то особенное для него готовил лесовой, и нутром чуял, что ждать осталось недолго.