Епровка

      Дождей за весну и лето выдалось немало. Трава буяла, и деревенские мужики не могли нарадоваться такой удаче. Косили зелёные заливные луга всем миром. Асташ с Василём не отставали от других. Василь хоть и был шестнадцати годов от роду, но уже исправно помогал в кузнице. Да и что говорить, всю мужицкую работу в хозяйстве братья делили меж собой. Конечно, Василю поменьше доставалось, силёнки всё-таки не те, однако он старался исполнять поручения большего брата на совесть. И всё бы ничего, только дялки одних сельчан были близ деревни, а другим, в том числе Асташу с Василём, приходилось за левый берег реки Дыморки через греблю перебираться к старым заброшенным хуторам, где хвойный бор валили и на царские корабли кругляк пускали.       — Василь, трасца в бок, держи ровнее! В вир трапишь — беда будет! — крикнул Асташ брату, расставляя близ берега сети на пеструшку, аккурат, где тени от деревьев больше.       Не успел вымолвить, как у воза заднее коло просело. Василь опешил и дёрнул, что есть силы, вожжи, и стало толь хуже. Кобыла шарахнулась в сторону, и порвалась старая супонь.       — У, холера ясная! — взвился Асташ и поспешил на выручку.       Вытолкать-то воз на другой берег своими силами смогли, а за новой супонью топать до хаты надобно.       — Вот что, шкодник, — строго сказал Асташ, — до покоса тут рукой подать. Я Маланку распрягу и по траве пущу, а ты до хаты воротись и принеси супонь. Она в хлеву весит, где сани и большое сито, под которое квохтух садим. Всё понял?       — Ясное дело. Не дурак.       — Всё, лети стрелкой вострой, — хлопнул по плечу мелкого Василя Асташ. — А пока ты бегать будешь, я покошу маленько. Чего время зря терять.       После ухода Василя остался Асташ у леса один. Ни души вокруг. Не спеша распряг он Маланку, стреножил и оставил на лугу пастись, а сам достал косу, прошёлся по острию туда-сюда точильным камнем и ну махать. Позади Асташа только ровный скос оставался да охапки душистой травы. К полудню стало нестерпимо жарко. Мошкара донимает, пот выступает. Вытер взмокший лоб рукавом рубахи Асташ и решил молока испить, что на возу в сене было припрятано. Развернулся и направился к кустам, где воз оставил. Нашёл узел с кувшином, вчерашним хлебом и салом. Попить-то попил, а съестное не тронул. Рано ещё. Снова всё прибрал, спрятал узел в тени. Хотел было косу слегка навострить, ведь работы на сегодня еще непочатый край, да взор ненароком зацепился за путы, лежащие на земле возле ног.       — Вот ведь напасть! Где ты, Маланка?! — крикнул Асташ, озираясь по сторонам.       Пропажа нашлась у самого леса на другой стороне луга рядом с вороным красавцем. Шкура поджарого большого коня лоснилась и блестела на солнце, а роскошная грива и хвост до самой земли свисали.       — Это откуда чудо такое?! — прошептал удивлённый Асташ. — Нет в наших краях ни одного подходящего богача, чтобы такую красоту у себя держать.       Глядит, любуется Асташ конём, который гарцует и вужакой вьётся возле кобылы, показывая удаль свою, а та и идёт за ним следом, точно привязанная. А вороной всё ближе и ближе к лесу, и вдруг скок в кусты. Маланка следом. Спохватился Асташ, пальцы в рот — и свистнул что есть мочи. Ушлая кобылка попятилась назад и оглянулась в ожидании. Из кустов снова показался вороной. Он мигом обежал вокруг кобылы и умным взором посмотрел прямо на Асташа. Затем махнул хвостом, словно гоняя назойливого слепня, громко заржал и снова сиганул в лес. Маланка тут же за ним. Припустил Асташ со всех ног через лужайку. Бежит и думает: «Вот же дурная кобыла! Ищи теперь ветра в поле! Жеребца ей подавай».       Асташ с треском вломился в лес сквозь малинник, аки сохатый лось, и остановился. Тихо кругом. И правда, куда это животины подевались? Стоит он среди деревьев и диву даётся. Обзор хороший, лес-то не густой, а никого. Лошадей и след простыл, будто никогда их и не было.       — Маланка! — кликнул Асташ, прислушиваясь. — Кось-кось-кось, — снова позвал он.       Ничего и никого. Ни один лист не шелохнётся, ни одна ветка нигде не треснет. Забрал вправо Асташ. Ходил, ходил, а оказался в начале пути. Почесал потылицу и пошёл влево. Вот только снова к молодому олешнику вышел. Уже понимая, что не всё ладно, Асташ двинулся прямо, никуда не сворачивая, а итог всё тот же.       — Тьфу ты, пропасть! — разозлился он. — Долго ещё водить будешь? — спросил он в пустоту.       — А как захочется, — услышал спокойный ответ.       — Это ведь ты, сиятельство, кобылу увёл? — задал вопрос Асташ, в душе уже зная ответ.       — Я.       — И зачем она хозяину леса? Не кататься же ты на ней собирался, в самом деле?! Да и не пахарь ты. Верни Маланку, — сказал твёрдо Асташ.       — Вай, какие мы грозные, — хохотнул тот же голос. — А если не верну, то что ты мне сделаешь?       — Покажись и узнаешь, — сложил могучие руки на груди Асташ.       Наступила тишина. Внезапно от головы Асташа отскочила шишка с хвойки. Асташ вздёрнул голову вверх и заприметил на толстой ветке высоко над зёмлёй примостившегося лесового. И хоть видел его Асташ всего раз, а признал сразу.       — Забавный ты малый, кузнец, — протянул лесовой, — тебе бы испугаться и бежать за тридевять земель от меня, а ты кобылу назад требуешь. Эх ты, дурья башка, не думал, что я твою Маланку в уплату долга мог забрать?..       — Не верю я в щедроту такую. Уж больно мелко это для хозяина здешних мест. Вон с Михася ты долг по полной стребовал.       — Не стребовал, а взыскал. Неуч. Помни, с кем говоришь. Не забывайся, — ухмыльнулся лесовой, темнея лицом.       — Что поделать, я ведь простого роду племени. Даруй милость деревенщине, — нахально прищурил светлые очи Асташ. — И всё равно нет у меня веры, что есть тебе нужда в рыжей кобыле.       Он всего на мгновение прикрыл глаза, а когда снова взглянул на ветку, лесового на хвойке не было.       Завертелся на месте Асташ. Куда это тот подевался? И что теперь будет?       И тут впереди себя всего в двух шагах увидел Асташ хозяина леса во всей красе. Стоял себе он повольно, опираясь плечом на толстый ствол старого дерева, не боясь замарать белую, точно первый снег, рубаху. В руке лесовой держал кустик с красными суничками и губами их неспешно собирал. При этом васильковыми очами, опушёнными длинными чёрными ресницами пристально на Асташа глядел, словно видел саму душу. Неуютно стало ему под этим испытывающим взглядом. Понимал, что не спрятаться, не скрыться от этих синих омутов. Всё видит и подмечает здешний хозяин.       — Смелый ты и глупый, Асташ, — сказал неожиданно лесовой. — За смелость твою, так и быть, верну кобылу, а за глупость твою… Будешь ещё ждать моего решения относительно своей судьбы.       — Вот уж не удивил. У тебя есть всё время этого мира. Силён ты в колдовстве. Супротив тебя любой человек лишь жалкая песчинка.       Запрокинул голову лесовой и громко расхохотался. Асташ против воли засмотрелся. И ведь было, на что глаза пялить. Красив, статен хозяин леса и прекрасно об этом знал. Никогда ещё Асташ не встречал подобных. Никакие барчуки и шляхтичи и рядом не стояли. Разве могли у кого-то быть такие шелковистые смоляные кудри: волосок к волоску. Зубы-то — что жемчуг княгини Мещёрской, которая в начале лета проездом останавливалась в поместье Замятиных. А кожа нечисти светлая и нежная, аки бархат. Не каждая девица может похвастать такой. Одежа на нём… Сразу видать, заморские мастерицы руку приложили. Куда нашим до таких умельцев. Одни вон высокие сапоги из мягкой кожи огромных денег стоили. Днём с огнём таких не сыщешь.       — Что глядишь как на икону? Нравлюсь? — поддел лесовой Асташа.       — Ещё чего! Ненадобно мне этого, — попятился Асташ, округлив глаза.       — Ой, держите меня семеро! — упёрся руками в колени лесовой, заливисто хохоча. — Чего шарахаешься, словно заяц от лисы. Не по Сеньке шапка. Слышал такое?       — Вот и ладно. А то я уж о том самом подумал. Мне мужики нравиться не могут, — гордо сказал Асташ.       — Ха, и с чего ты это взял? — поднял на Асташа хитрый взор лесовой.       — Сам ведаю. Для мужиков есть бабы. А непотребства эти правильному мужику ни к чему.       — Ой ли? — глаза нечисти загадочно полыхнули синим огнём.       — Вот тебе крест, — сказал Асташ и перекрестился.       Удивительно, но лесовой на наложение креста даже не дёрнулся. Он лишь склонил голову к левому плечу и улыбнулся во всю ширь, явив небольшие клыки, которые, впрочем, вовсе не портили совершенный лик.       — А что делать станешь, коль придётся по сердцу такой же мужик?       — Да не бывать этому, говорю! — вспыхнул гневом Асташ.       Ничего на это не ответил лесовой, только мудрёно улыбнулся и направился прочь от Асташа вглубь леса, постепенно тая в воздухе, пока и вовсе не исчез из вида.       Провёл по взмокшему лбу Асташ. Нет, не боялся он лесную нечисть, но отчего-то убоялся слов о другом мужике в полюбовниках. До девок-то его не особо тянуло, хоть и хаживал иной раз к вдовушкам, а до мужиков и вовсе не падок не был. Некстати вспомнился барчук Замятин, и аж сплюнуть захотелось. Вот уж кто охоч до мужиков. Так и норовит ведь паскуда подловить кого поздоровее. Хорошо, что давеча в Москву к маменьке под крылышко ускакал, а то частенько стал возле кузни околачиваться: то, дескать, подкова у коня слетела, то охотничий нож сломался, то капкан на зверя ржа пожрала. Неужто к нему стал захаживать? Только этого ещё недоставало! Этот весь напомаженный хлыщ Замятин вызывал только брезгливость, не то что поджарый и синеглазый… Растудыть твою! Куды это его понесло-то без коня?!       Помыслы Асташа прервал звучный голос Василя и отозвался:       — Тут я! Иду!       Вышел Асташ из олешника и помахал Василю. Тот, завидев брата, радостно подбежал, махая супонью.       — Чего ж ты Маланку не стреножил?! Она у самой реки паслась. Я иду, а она там. Вон, привёл с собой, — попенял Василь брату.       — Молодец, Василь. Видать, я, разиня, плохо спутал кобыле ноги. Пока до ветру ходил, она освободилась и ушла до прохлады воды.       — Хорошо, что я рядом оказался, а то бы вместо покоса Маланку бы гукали.       — Твоя правда. Давай быстро хомут стяну и работать. До заката ещё далече. Управимся.       Вдвоём дело у них прытко пошло. Всё поспели до вечерней зорьки. На обратном пути пеструшку из сетей вытащили и в сене прикопали. Будет семье на позднюю вечерю ушица и жареная рыба.       Время шло. Вскоре вышла амнистия шляхте, что на стороне Наполеона против царя воевала. Всё калисти нажитое им вернули, только бы народ в белорусских губерниях не роптал да смуту не наводил. Не до новых распрей сейчас было. Пришло и до власти понимание, что нельзя дальше душить народ. Уж больно много недовольных нынешней жизнью и грабительской барщиной развелось.       Дружок Асташа, Михась, вернув положение шляхтича, тоже показал себя и задрал важно нос. Он теперь по положению выше свободного крестьянина стоял. Хоть семья Асташа из свободных зажиточных землеробов, а всё ж Михась из мелкой шляхты, а значит и прав больше. И хоть доходным делом Асташ с братом промышлял, но куда ему до сына старшего дружинника. Смех, да и только, их разница, но Михась раздулся, как гоноровый индык. На деле же семья Михася наёмных работников не имела, лишних денег тоже, потому как война всех уровняла. Один только гонор и остался. Асташ и Михась почти не пересекались, разве что на дялках, когда все, кто имел земельные наделы по закладу аль в собственности, бок о бок работали в поле. Да и не хотелось Асташу с таким вот другом ничего общего иметь.       Прошло Купалье. Только не пришлось Асташу весело погулять, потому как в городе по важному делу задержался. По просьбе барона Замятина замеры для новых кованых ворот в усадьбу графа Казимира Добруша делал. Там два дня у дальней родни и проваландался.       После того случая в лесу Асташ больше не встречал лесового, хоть и бывал на болоте не раз. Однако всё одно на душе неспокойно было. Хоть и не видел нечисть, а чуял сверлящий спину чужой взгляд. Понимал Асташ, что следят за ним мавки да навки, а на глаза не показываются. Оглянется, бывало, молодой кузнец, а нет никого.       Подошла к концу страда. Минули погожие деньки. Мало-помалу на земле работы осталось всего ничего: бураки, морва, хрен да редька.       — Василь, Стешка! — крикнул Асташ, открывая садовые весьники. — Геть, что скажу!       — Чего возопил на весь двор? — выглянул с полатей Василь.       Стешка вышла из хлева, поставила пустое ведро на землю и посмотрела светлыми глазами на Асташа.       — Завтра рано в поле поедем, — сказал он. — А то дела у меня после обедни. Надо бы поднажать, а то до холодов не поспеем всё с поля убрать.       — Добре, — улыбнулась Стешка.       Из хлева с визгом выскочило порося и ну к ведру.       — Ай, юськи, мелкота окаянная! Куда пыцу сунеш! — замахала руками Стешка, когда порося опрокинуло ведро и полезло внутрь искать съестное.       Василь загоготал, а Асташ покачал головой. Да, видать и сегодня не выйдет у него почитать книгу про кузнечное дело, подаренную графом Добрушем. Дома работы немало. А ещё он обещание дал Игнату сегодня в кузне подольше задержаться. Им сейчас диковинных птиц на ворота делать нужно да замысловатые вензеля клепать вместо привычных завитков да бубликов.       Асташ помог брату сено на полати закидать и утрамбовать, трохи дрова поколол и, наскоро перекусив, чем бог послал, направил свои шаги к кузнице. Вечерело. Когда подошёл к старой, видавшей виды деревянной мастерской, то узел у стены осёдланного гнедого коня, перебирающего копытами и потряхивающего стриженой гривой.       — И кого это принесла нелёгкая? — пробубнел под нос Асташ, толкнув рукой дверь.       В полутьме Асташ не сразу разобрался, что Игнат тут не один. Справа от жаровни в тени стоял Алексей Замятин. Вот же, напасть, знать вернулся барчук из Москвы. Только его здесь и недоставало.       — Доброго вечера вам, барин, — поздоровался Асташ, собрав густые волосы в хвост и перехватив верёвицей. — Какая нужда к нам привела?       Размяв широкие плечи, он закатал до локтей рукава тёмной рубахи и подошёл к наковальне.       — Да я тут проездом. Похолодало. Вот решил немного погреться. Кузница на отшибе, а мне как раз по дороге. Смотрю, дым из трубы, дай, думаю, загляну. Вижу, вы тут непростым делом заняты.       — Есть такое, барин. Через вашего батюшку заказ вот получили. Приходится поднапрячься, чтобы поспеть к оговоренному сроку.       Старый Игнат всё это время молчал, то и дело ударяя кувалдой по раскалённому докрасна железу, стараясь придать ему нужную форму. Он только криво ухмылялся в бороду, искоса глядя на холёного барчука, явно догадываясь, ради кого тот стал частенько через деревню проезжать, делая ненужный крюк. Слухами земля полнится. Да и дыма без огня не бывает. А по Алексея давно народ говаривал, что тот имеет тягу не к бабам, а к мужикам покрепче. Подтянутый, в сюртуке из добротной шерсти, надетом поверх жилета и белой рубахи, в облегающих светлых панталонах, он совершенно неуместно смотрелся в закопченной грязной кузнице.       — И долго собираетесь сегодня работать? — спросил Алексей, как бы между прочим, небрежно откинув длинную чёлку назад.       — Нужно управиться к Дожинкам, — ответил Асташ.       Он взял в левую руку клещи и, положив на наковальню ручник, развернулся к огню.       — Что ж, не буду мешать. Работайте, — сказал Замятин и вышел вон из мастерской.       Некоторое время было тихо, лишь слышался перестук молотков да шипение железа при опускании в воду.       — Пасёт он тебя, — вдруг нарушил молчание Игнат. — Востро глядит, бесстыжих глаз не сводит.       — А мне-то что, пущай глядит. Ничего у него не сладится. Не на того слюни пускает.       — Это верно. Силой тебя не возьмёшь, зато может попытаться хитростью. Народ говорит, любит он мужиков подпоить, а потом ввязывает и до сокровенного добирается. А уж после всего серебром откупается.       — Я с ним не то что пить, а рядом не сяду. Ни к чему мне его обхаживания.       — Гляди в оба, Асташ. Скользкий он, как ужака.       — Всё будет добре, Игнат. Не по себе барчук решил срубить сук.       — Шлюб тебе взять нужно, можа отчепится.       — Поглядим. Дурное дело нехитрое, а жить-то вместе до труны.       — И это верно. Хотя девок на выданье нынче богато. За тебя любая пойдёт. Всем хорош.       И оба смолкли.       Тем же вечером подкараулил Замятин Асташа у самой хаты. Не ожидал Асташ нападения. А тот толкнул, к стене хлева прижал и с поцелуями накинулся. За что и отхватил через мгновение по наглой мызе. Лишь в пол силы ударил Асташ обидчика, а барчук брык в грязь на спину и хлопает от удивления зенками.       — Ах, ты! Пожалеешь ведь, деревенщина. Тебе честь оказывают, а ты нос воротишь, — прошипел Замятин.       — Ты уж прости, барин, да только не о чем мне жалеть. Не люб ты мне, да и не девка, чтобы с тобой на сеновале лобызаться.       Вскочил на ноги Замятин, раздухарился и хлыстом наотмашь Асташа огрел. Хотел было Асташ зубы посчитать барчуку, позабыв себя от обиды, но сени хаты отворились, и на ганок вышел Василь.       — Асташ, это ты там валандаешься? С кем это ты?       — Ни с кем. Один я, — взяв себя в руки, ровно ответил Асташ и направился к брату, ни разу не обернувшись.       Замятин так и остался стоять, прижавшись к стене хлева, с досадой глядя вслед внушительной фигуре кузнеца. Понял он, что опростоволосился, но отступать было не в правилах Алексея. Этот гордый деревенский мужик ещё поплатится за отказ. Тоже мне цаца, и не таких обламывал.       А Асташ шёл и думал, что нужно держать ухо востро с паскудой Замятиным. Больно гнилая душонка у барчука. За версту смердит.