Епровка

      В неделю Асташ, Василь, Стешка и матуля, как все правоверные христиане, пришли на имшу в костёл. Все ходили до споведи, кроме Асташа. Ему сейчас не до признания грехов и не до покаяния было. Никак не мог кузнец лобызания с нечистью забыть. Везде, где много незнакомого люда, стал ему лесовой мерещиться. Глаза сами собой за чужие чёрные кудри цеплялись, на любой громкий и открытый мужской смех с тайной надеждой оборачивался Асташ. Признавал свою дурость, злился, а ничего поделать не мог. Словно приворожил его лесовой. Хотел и страшился Асташ встретить его средь пёстрой толпы.       Сразу после имши всё семейство двинулось до хаты. К ним присоединилась своячница Марфа и с ходу стала рассказывать про веселье Клементины, куда она гулять со своим мужиком на правах соседей ходила.       — Знаешь, Соня, хоть и за кожевника пошла Клементина, и деньжата там водятся, а доля всё одно — незавидная. Она ж сусим ещё дитя для него. Он вдовец. Двоих мальцов один давно растит. Старшой уж на пороге отрочества. Мне мой Ваня говорил, что женишок-то только семи годами его положе. Это ж, погоди, за тридцать мужику давно. На веселье Клементина и не глядела на него. Всё в сторону да в сторону, а у самой глаза на мокром месте. Да и что тут скажешь, с самого начала не задалось у них.       — Чего так? — спросила Соня, попутно одёргивая зазевавшуюся Стешку.       — Гляди сама. Когда молодые бросали правой рукой полные чарки через левое плечо, то её уцелела, а его раскололась. Стало быть, рано девке овдоветь. А через порог шагнули с разных ног. Эх, не будет мира в семье. Так и просидела Клементина всё веселье глазами к долу. А когда разделили каравай и матухна жениха сняла с невестки фату и важно отдала старшей шаферке, повязав замест цветастую хустку на голову, то из очей Клементины ручьём побежали слёзы. Сразу видать, не о такой доле мара девки-то была.       Асташ слушал вполуха бабские плётки и дивился. Как можно судить да рядить, когда ещё ничего не ясно. Да, жаль, что такая краса досталась не молодому да удалому, но кому сейчас легко? Молодых-то мужиков после войны на всех баб не хватало. Данила хоть при деньгах и не бедствует. Худого про него не болтают, а добротно выделанные шкуры пушного зверя немало коштуют. Может мало-помалу всё у них сладится.       Мимо семьи Асташа проехал воз Кондрата Полешука. На возу сидели Зоська, малая сестра и матухна. Зоська имела нездоровый желтоватый вид, точно костёльная восковая свеча. Некогда ясный взор был потухший и с лица девка спала. Видать, что-то неладно у неё. Зыркнула неласково Зоська в ответ на испытывающий взгляд Асташа и отвернулась, словно он её обидел чем.       — Опаньки, никак Зоська осерчала на тебя, Асташ, — пнул брата локтем в бок Василь. — Ты ж и в этот раз сватов не заслал. А она думала, что её дожидался, поэтому и не брал ни с кем шлюб.       — Какие уж тут сваты, когда только очуняли от всех навалившихся разом бед. Вот год-другой пойдёт, тогда и подумать можно, — ответил степенно Асташ.       — Не любят девки ждать, вот и кучеряжится теперь, — наставительно сказал Василь.       — А тебе по чём знать про наши помыслы? — поддела брата обернувшаяся Стешка. — Ты-то не девка.       — Да по вас сразу всё видать, — хмыкнул Василь.       — Ну, будет вам лаяться! — прикрикнул Асташ на родных. — Не наше то дело, что там у Зоськи за стремяка в сердце. Наше дело про своё житьё-бытьё думать.       Вот за такие обговоры всех и каждого не любил Асташ деревенские сборища. В костёле каждую неделю лбом пол расшибают, каючись, да споведи табуном бегут, а только за порог божьей обители, дык снова за своё. Все плётки ближних и дальних деревень за раз в одном месте собрать можно, стоит только на имшу попасть. Некоторые кумушки из других деревень аккурат ради них в Епровку едут. Кто чего не дочует, тот своё добавит, а к вечеру правда и ложь так перемешаются, что из простого случая раздувается целая история с драками да погоней.       Дни сменяли недели. И вот всего за одну ночь золото листвы сорвал холодный ветер, и теперь эту яркую красоту люди втаптывали в грязь ботами да месили подводами. Вечно хмурое серое небо сменило ласковую синь, и тоска-печаль обуяла всё кругом. Уныло стало вокруг, уныло, а простому люду всё равно на тёплой печи не лежать, ибо каждодневная работа сама собой не сделается.       Одним хмурым дождливым вечером шёл Асташ из кузницы до хаты, шлёпая тяжёлыми сапогами по грязной размытой дороге, и вдруг ему наперерез из-за плетня выскочила девка. Столкновение было такой силы, что кузнец поскользнулся и едва не повалился на землю. Схватил Асташ эту егозу за плечи, чудом удержав обоих от падения, тряхнул маленько и заглянул в лицо.       — Это ж надо… Зоська! Ты чего несёшься, словно вожжа под хвост попала? На дворе темра, хоть глаз выколи, а ты одна по деревне скачешь! — приглушённо выпалил Асташ, поглядывая по сторонам. Чужие глаза и уши им сейчас ни к чему. — Чего трясёшься? Не меня бояться надо. Не обижу.       — Уже обидел, Асташ, — прошелестел на груди кузнеца тихий девичий голос. — Не заслал сватов.       — А должен был? — не смог скрыть своего удивления Асташ.       — Тяжарая я. От тебя, родимый, — и она, обхватив его руками, завыла в голос на широкой груди кузнеца.       — Чего? — опешил Асташ от таких речей. — И когда это мы успели? Хиба во сне.       — Неужто запямятовал нашу ночь на сеновале? — вздёрнула голову вверх Зоська, пристально с неверием глядя на Асташа. — Я-то, дура, думала, что ты тогда признал меня, да не было мочи остановиться. Всю осень ждала от тебя действия, а ты вон как, в отказ пошёл, — вдруг прошипела она, сжав зубы.       Асташа заняло. Не знал, что и сказать. Вот это оказия с ним приключилась. Мало радости от таких вестей.       — Чего молчишь? Или не только со мной тёмной порой на сене качался? — оттолкнула его Зоська и воинственно упёрла руки в бока.       — Каюсь, имеется такой грешок, — ровно ответил Асташ, пожав широкими плечами. — Чего отказываться от ласки, когда бабы сами в штаны лезут.       — Да ты!.. Ты валацуга ещё похлеще Янека из Задровья! Тот прохиндей возомнил, что милостью, дарованной государем, шляхте теперь всё можно. И ты туда же?! — гневно сказала она.       — Постой-ка, красуня, я что-то не понимаю, к чему ты клонишь, — твёрдо глядя в лицо Зоське, сказал Асташ. — Я никому и никогда силой себя не навязывал, ни к чему не принуждал. И с тобой тоже было полюбовно. Ты лучше не бранись почём зря, а прямо говори, чего хочешь?       — Коль виноват — женись! — потребовала Зоська, топнув ногой и сжав кулаки.       — Погодь. А точно я батька твоего дитяти? — засомневался Асташ. — Мало ли, с кем ты могла его зачать. Я ведь не несмысел какой, и хорошо помню, что происходило на вечорках. До потери розума не пью. В другой раз ты сама на том же Янеке висла, ворковала да улыбалась. Помню, как вышел охолонуться после игры, а ты поцелуи в сенях ему даровала. А жениться, значит, должен я?       Звонкая оплеуха обожгла щеку Асташа.       — Да как у тебя язык повернулся возводить на меня напраслину! — взъярилась Зоська. — Я ж тогда ревности твоей хотела и больше ничего!       — То есть, дорогуша, мне вот так просто нужно поверить тебе на слова, да? — спросил вкрадчиво Асташ.       — Я не врушка, — твёрдо сказала Зоська.       — А мне почём знать, какая ты?       — Значит, не женишься? — отошла от Асташа на пару шагов обиженная девка, смахнув ладонью злые слёзы.       — Погоди сырость разводить, дурёха. Тут подумать надо, — покачал головой Асташ.       — Да чего тут думать! Жениться нам надо, пока пузо на нос не полезло! — снова взвилась Зоська.       — Не вопи на всю деревню, коль не хочешь, чтобы про твоё особое положение люди раньше срока прознали. Вот что, завтра я в город еду по неотложному делу. Постараюсь управиться за три дня. Вернусь, тогда и будем думать, как быть.       — Мои ничего о нас не знают, — утёрла нос рукавом зипуна Зоська.       — Расскажи всё матуле. А уж с батькой твоим я сам с глазу на глаз потолкую.       — Всё-таки будет у нас с тобой веселье, — бледно улыбнулась Зоська.       — Не вижу другого выхода, — честно ответил Асташ. — Если моё дитя — хорошо, а нет, дык на твою совесть камнем вина ляжет.       Зоська кинулась снова к Асташу и обхватила мощную шею руками.       — Вот посмотришь, мы будем счастливы! — прошептала громко она. — Ты полюбишь меня и наше дитя.       — Ступай, Зоська. Не ровен час, увидят люди или батьки спохватятся. Мало ведь не покажется.       Зоська последний раз глянула на сурьёзное лицо Асташа и опрометью побежала к огородам, а кузнец тяжко вздохнул, свернул вбок и пошёл до хаты длинной дорогой. Теперь ему было над чем поразмыслить.       От неподалёку стоящего дерева отделилась мужская фигура.       — Ишь, что удумала деревенская лахудра, — сжимая хлыст в крепкой руке, тихо пробормотал Алексей Замятин. А это был именно он, собственной персоной. — На чужой каравай рот не разевай. Так, кажется, тут говорят. А если… Ладно, хочет девка замуж, пойдёт, — хитро ухмыльнулся он.       Меж тем шёл Асташ и понимал, что земля горит у него под ногами. Не готов он брать шлюб, хоть с Зоськой, хоть с Алесей, да хоть с кем другим. Не люба ему Зоська, хоть волком вой. Конечно, дитё могло быть и не его, но как тут докажешь? На сене с ней качался, близость познал. Вроде она даже чиста была. Ну, или ему так показалось. Выпил он тогда с парнями будь здоров. Да и что ж это такое делается?! Посему получается, что я сам жениться не хочу, а кое-кому только на руку моя женитьба. Нет, дитё малое точно лесовому не отдам. Пущай, что хочет, со мной делает. Горько стало на душе Асташа. Вот же влип. Как наяву синие омуты и нахальная клыкастая улыбка перед очами встали. Снова захотелось до боли в пальцах сжать в объятиях тонкое крепкое тело и вдохнуть запах леса и ягод. Но идти же за этим к лесовому. То-то он удивился бы, когда б к нему заявился и полез с объятиями простой деревенский мужик. Ни чета он лесовому. Тот вон какой… Как ясен сокол в небе, а он как пучеглазая жаба в камышах. Аж дух при воспоминании податливого, но твёрдого тела захватывает. Вот она сила колдовская. Глядишь на чудесный лик нечисти и наглядеться не можешь. Эх.       — Да ладно, и куда это меня снова понесло?! — остановился вдруг Асташ. — Аль нечистый какой воду мутить вздумал?       Асташ осенил себя крестом и поклонился на четыре стороны, чтобы нечестивые помыслы отогнать. Посля прочитал «Здровась Мария» и «Отче наш». Вот только не помогло это: мысли все о нечисти синеглазой.       «И чего тянет лесовой? Сказал бы уже, чего хочет, может и попустило бы, — думал про себя Асташ. — А он будто глумится надо мной. Знает ведь, зараза клыкастая, что забыть не могу, и всё одно тянет волынку».       Не смог в эту ночь уснуть Асташ. Ворочался вплоть до первых петухов. Так и поехал в город с дурной головой и красными от недосыпа глазами. Вместо пары дней провёл Асташ в не Епровке неделю. Пришлось спешно отбыть на Анненский кирмаш к тамошним умельцам кузнечного дела, уж больно задумка у барона Замятина выдалась мудрёная. Далече, конечно, переться, но нужно было посоветоваться с более опытными мастерами. Слава же про анненских кузнецов давно среди народа ходила. Вернулся в свою деревню Асташ только на седьмой день под вечер. Не успел переступить порог хаты, как его с ходу огорошила Стешка. Мол, тут такие новости: нежданно-негаданно к Полешукам сваты заявились, и не местные, а с самой Зельвы. Сговорились с батьками. А давеча бортник Ясь Каменский сам заявился на поклон. Доходное у него дело. Говорят, молодой, хата новая, и скотина своя имеется. Батьки Зоськи, прознав про его доход и положение, слушать причитания дочки не стал, что не люб ей жених, а согласно закивали бортнику. Наверное, к зиме быть веселью. От таких вестей сел Асташ на лаву и призадумался. А он-то торопился, хотел с матулей про своё сватовство к Зоське переговорить, а тут вон оно как всё обернулось. Видать, смухлевала девка про дитё-то. Да или нет, только увидеться с Зоськой всё равно надобно. Вот завтра рано и решит он это дело, что б уж наверняка. Только снова не судьба была Асташу свидеться с Зоськой, оказалось, что она с матухной своей в город к родне ещё с вечера уехала.       Вот только не знал Асташ, что Зоська же с матухной были недалече. Они у дядьки в Амельниках заночевали, а рано утром попрощались и якобы в город на кирмаш засобирались.       — Матуля, можа назад, а? — боязливо спросила Зоська, прощупывая шестом вперёд себя дорогу через дрыгву.       — Дура-девка, — цокнула языком та, поправляя холщовый мешок за плечами, — ведь испытала на себе батькову руку, когда он прознал, что ты болей не невинна. А за то, что ты в тяжести, голову в раз отвернёт. Асташ вон твой запоздал из города, а Ясь готов был хоть сегодня тебя под венец вести.       — Не люб он мне! Совсем не люб! — взвыла Зоська.       — Люб — не люб, а постоянный доход имеется. Будешь жить с ним как у бога за пазухой. Других детей нарожаешь. Ага, чуешь, дымом потянуло? Нам правее. Там востров и изба Зофеи.       — Страшно мне. А коль откажет? — всхлипнула Зоська.       — Таким как ты помогать — её хлеб. К ней все бабы с неугодным бременем идут. Не ты первая, не ты последняя.       — Но я не хочу от дитя избавляться! Асташ обязательно зашлёт сватов. Вот увидишь. Я ему верю.       — Да плевать на твоего кузнеца! Батька уже сказал своё слово. За Яся, значит, пойдёшь за Яся. Ага, вон за кустами виднеется приземистая хатка. Пошли, чего корчём встала. Поворачивайся давай. И так ноги, исподнее и сукенки мокрые. Вот как дала бы в лобатину, чтоб головой вперёд думала, а не тем, что меж ног свербит, — и она постучала в старую, покосившуюся от времени дверь.       — Добрый день в хату! — громко сказала Ядя, входя в тёмные сени.       — Ну, заходите, раз пришли, — ответил откуда-то из глубины хаты старческий голос.       Первое, что узрели гости в полутьме старой избы, — это большая добротная печь. В ней в сагане что-то булькало. Варево приятно пахло. И обе гостьи поняли, что в горящем жерле томится мясная похлёбка. Зоська перевела дух и огляделась. Везде, куда не глянь, с потолка свисали сухие пучки трав. На полавочнике стоял чистый простой посуд, а под ним на лаве примостились два ведра с водой. Зоська заметила, что в печной не видать образов. «Да и зачем они той, кто далеко от бога», — подумала она, смещаясь в сторону шкапчика с шуфлядками. Напротив низенького окенца стоял крепкий добротный стол. А по бокам от него находились две лавы. На торчащей меж брёвен палке висел на удивление чистый рушник. Подлога тоже была чистой. Видать, хоть хозяйка и была бедной, но любила, чтобы в хате было прибрано.       Послышались шаркающие шаги, и из-за занавески, что разделяла две половины хаты, к гостям вышла опрятно одетая седая хозяйка вострова. Вроде старая, а в глазах озорство молодости горит. Морщины изрезали лицо, а не глубокие. Ногами шаркает как старуха, а спину держит прямо. Глянула Зофея сначала на притихшую Ядю, а потом на Зоську, и на ней задержала вострый взгляд подольше.       — Понесла? Не отвечай. Вижу, что так и есть. И чего желаете?       Зоська смутилась и потупила взор, а вот Ядя вздёрнула голову и сказала:       — Помоги ей скинуть, знахарка. В долгу не останусь.       — А что, она у тебя немая? — вскинула густую тёмную бровь Зофея.       — Да дура она! Непутёвая! Замуж хочет за молодого кузнеца Епровки, а её уж другой просватал. Не можем мы тяжарую от другого хорошему мужику подсунуть. Вскроется ведь. Беда будет. Да и батька ещё не знает о позоре.       — Ясно, — сказала Зофея, не сводя взора с тёмного угла возле стола, будто увидела там что-то для себя интересное. — Иди, девка, за мной в другую половину хаты. А ты, — знахарка обратилась Яде, — сиди здесь. Нечего тебе там делать.       Зофея увела Зоську за собой. Долгое время за занавеской был слышен шорох и шёпот, видать, знахарка о чём-то спрашивала Зоську. Время спустя к Яде вышла одна Зофея.       — Полей-ка мне на руки, — сказала она, склонившись над деревянной лоханью.       Ядя подскочила, зачерпнула кубком воду из ведра и помогла хмурой хозяйке.       — Вот что скажу, дорогуша, поздно дочке скидывать. Отвар тут уже не поможет. А другим способом пособлять не стану, слаба здоровьем твоя девка. Не выдержит, а мне грех на душу.       — И что теперь делать?! Это ж какой позор от людей! — заломила руки Ядя.       — Делать-то… А ты оставь девку у меня. Жениху скажешь, что у дальней родни до свадьбы побудет. На этот год всё одно поздно веселье править. Великий пост впереди. Мужику своему правду открой. Негоже мухлевать да изворачиваться. Всё одно ничего не исправить. Родит и трохи оправится, домой отошлю.       — А дитё? Его куда? Не в вопр же глубокий?! — встрепенулась Ядя. — Но и в Епровку его нельзя. От людей широкой полой позор не скроешь.       — Тут страху нет. В ходевичский в шпиталь отнесу. Скажу, подкинули на болота, — пожала плечами Зофея.       И тут к ним вышла из-за занавески бледная Зоська.       — А может, уговорим вдвоём батьку, матуля? — тихо сказала она. — Весь своё дитё, родное.       — Ага, ещё ланцуга хочешь?! Да он бы тебя и в этот раз с пьяну до смерти бы забил, кабы я не вступилась. Думаю, хорошо разглядела Зофея на твоём теле его желание понять и простить. Не отступится батька от такого зятя. Не реви, дурёха. Зофея дело говорит. Раньше думать надо было, а не раскидывать ноги перед кузнецом.       — Вот и ладно. Проводи матухну, Зоська. А ты принеси ей сменную одёжу и благодарность за моё гостеприимство не забудь: серебрушку и снеди впрок. Ассигнации мне без надобности.       — Всего доброго тебе, Зофея, — поклонилась в пояс Ядя. — Всё справлю. Только выручи.       Зоська оглянулась на знахарку. Та ей кивнула и рукой показала идти за матухной.       Не успела дверь в сенях закрыться, как в углу хаты у стола на лаве образовался сизый туман и из него поднялся лесовой.       — Ну, и на кой мне с ней возиться? — голос Зофеи неожиданно окреп и помолодел, впрочем, как и она сама.       Теперь на лесового глядела, подбоченясь, молодая баба с тёмными оленьими очами и плотно сжатыми устами.       — Её сын должен жить, — твёрдо сказал он, бросив на Зофею недовольный взор.       — Что ты задумал, Валамор?       — Не твоего ума дело, кикимора. Знай своё место, — прищурив синие очи, ответил он.       — Прости, хранитель. Только какое наше дело до людей? Они ведь только живут рядом, но к нашему миру доступа не имеют.       — Не имели бы, то не допустил бы Перун упоминания в сказаниях о межмирье, где каждый попавший в него найдёт своё счастье, и не оставил бы на этот случай разрыв-траву цвести средь людей.       — Ха, а хотел бы Перун, чтобы люди ей воспользовались, то не поставил бы хранителя свято оберегать от недостойных людишек сие сокровище. Сам знаешь, не каждому можно цветка касаться.       — Уела. Твоя правда. Однако жить на два мира и не развлекать себя — скука смертная.       — Снова играешь чужими жизнями, князь Валамор, — покачала головой Зофея.       — Дык в своей-то ничего не происходит, — озорно улыбнулся он, разведя руками.       — А кто ж мешает?! — подивилась Зофея. — На два мира нет тебе отказа. Только захоти, князь.       — Именно. В том-то и дело, что нужно желание, — и он развернулся и вышел невидимый в дверь, которую как раз с другой стороны открыла Зоська.       — Кто ж возьмёт твоё сердце в полон на веки вечные, Валамор? — тихо молвила Зофея, глядя перед собой. — Знать, после Берегини нет более никого, кто смог бы попробовать укротить нелёгкий нрав хранителя. А пора бы.