Епровка

      Асташу так и не удалось встретиться с Зоськой. Через третьи руки узнал он, что сговор о веселье в силе, но девку до времени в Епровке больше не увидят. Отослали её батьки в город к родне. Пусть, дескать, не с подружками лясы точит, а приданое шьёт. Нечего без дела по хате бадяться. К тому же жениху в Слоним ближе добираться, чтобы иногда с невестой видаться. И вроде как и от самой Зоськи кто-то слышал, что не хочет она зиму куковать в Епровке. Скукота. Странным всё это показалось Асташу, да делать нечего. Не пожелала встречи Зоська, втихаря от Асташа уехала, — знать повелась на посулы бортника. Ну, и ещё это означало, что нет никакого дитяти. Всё сказанное Зоськой — махлярство чистой воды. Замуж просто девке хотелось. А ведь он ей поверил. Что ж, возможно, это только к лучшему. И без этого неспокойно на душе у Асташа в последнее время. Будто тянет его куда-то, а куда — неведомо. Тот же поцелуй с нечистью покоя не даёт. Не девка красная он, чтобы сладко от вспомин сердце в груди заходилось, а ведь заходится, и в животе всё сжимается да теплом отдаёт. Сны ночами тёмными стал видеть срамные, что никому и не расскажешь. На смех поднимут. Не девку во снах его руки от одёжи избавляют, не упругую стоячую грудь ласкают и не влажное скользкое местечко твёрдая плоть пронзает. А как иногда лихо скачет на нём его тайная зазноба, как горят похотью синие глаза… Стоит лишь помыслить, как кровь к паху приливает и дыбится всё портках. Не ослабевала и не отпускала запретная страсть. Словно накрепко причаровал хозяин леса Асташа. Вот ведь незадача. И ненасытные до плотских утех вдовушки не помогали забыться. Вроде отдаст семя Асташ и легко делалось в теле, и на душе воцарился покой, а ночью вертелся на тёплой печи, познавая во снах запретные радости. Так за работой в кузнице, вечорками и тяжкими думами, от коих голова пухла, не заметил Асташ, как грязь и сырость осени сменили белые покровы зимы.       Налетели метели, закружил крупными хлопьями снег, укрыв тёмные поля мягкой радюшкой, и ударил мороз, раскрасив за одну ночь диковинными узорами низкие оконца крестьянских хат.       Вышел однажды Асташ с утреца на ганок, потянулся сыто и подивился чистой нетронутой белизне вокруг.       Окидь посеребрила ветви деревьев, и в первых лучах рассвета они до неузнаваемости преобразились в новом сказочном убранстве. Кое-где на рябине, что росла возле плота, ещё горели красные гроздья ягод. Там на ветках мелодично перекликались свиристели. Только и слышно было в тиши: «Свирьрьрь».       — Это ж надо, краса-то какая! Лепота! — вдохнул свежий морозных воздух Асташ. — Эк я закрутился, а ведь святки на носу.       — Точно, братец. Скоро колядки, — блины да оладки! — пропела звонко Стешка, резво проскакав мимо Асташа по свежему снегу с ведром для молока в сторону хлева. — Жду не дождусь, когда с Василём калядовать пойдём. — Взявшись за железное кольцо и потянув дверь на себя, она глянула на большего брата. — Ты с нами?       — Ещё чего, — фыркнул Асташ. — Нет мне болей работы, чем по чужим хатам слоняться и песни под окнами горланить.       Поздно в этот день вернулся Асташ с работы, а на завтра поднялся хмурый, как грозовая туча, ибо знатно болели рёбра. А всё деревенские молодцы, будь они неладны! Устроили побоище с городскими выкормышами на широком гостинце, как раз при повороте на Епровку. Те ещё умники, конечно, эти приезжие напомаженные щеглы, ехавшие на санях в усадьбу Замятиных. С деревенскими здоровяками тягаться силой вздумали?!       А началось всё с того, что один городской паршивец важно заявил во всеуслышание, что, мол, Епровка рай для забитого тёмного народа, что веками домоседничал и к светскому обществу умом не дорос. Копаться ему в грязи до скончания времён. Что в городе успели выбросить и забыть, то деревенские бережно хранят в сундуках. В итоге молодой охотник Остап решил помочь заткнуться просвещённому городскому уму, и, спрыгнув со своего воза, в один момент оказался возле крытых звериными шкурами саней раздухарившегося задиры с его знакомцами и съездил ему по зубам. И понеслась. С Остапом ехали брат и два друга, а с городским такие же гонорливые щеглы. Асташ застал драку в самом разгаре, возвращаясь из села Каменки. Он смекнул что к чему и попытался словами успокоить разошедшихся не на шутку парней, да где там! Один из разбушевавшихся пришлых выскочил из-за саней и врезал по голове Асташа точильным камнем. Больше разбираться, кто прав, а кто виноват, Асташ не стал. Он сжал кулаки и быстро расправился с хилым противником, который тяжелее книг явно ничего в руках не держал, уложив несчастного на лопатки возле саней под причитания старого извозчика. Посля наподдал ещё одному смельчаку, а уж затем развернулся и насел на деревенских вояк, чтобы неповадно было на подначки заезжих вестись и беду в хату зазывать.       Так что к Замятиным городские щёголи прибыли побитые в изрядно потрёпанной одёже. Барон, увидев такое безобразие, лишь крякнул в кулак и ушёл в свои покои. Прислуга потом по родне разнесла, а та по деревням, что ржал барин у себя за дверью аки конь на выпасе, мол, хорошо ж дурней народец тёмный уделал. Тоже мне просветлённые умы, а до драки с чернью опустились. И снова в хохот.       Асташ очнулся от воспоминаний, цокнул языком, повёл широкими плечами и болезненно скривился. Однако ничего не поделаешь, кабана заколоть до святок надо. Сам же с Антосем и Игнатом на сегодня уговорился. А дядька по отцу уже вон явился и ворота открывал. Вскоре приехали на санях Антось с Марийкой и двумя мальцами, а за ними и Игнат тут как тут. До обедни управились. Закололи кабана, разделали, накрутили кивбас, засолили в кубельце сало и полендвицу. Матуля занялась готовкой кровянки с крупой, а Марийка свеженину к оладкам жарила. Стешка посуд в лохани мыла. Мужикам-помощникам по куску мяса и сала досталось за работу да по три чарки самогона. Посидели трохи и разошлись. Игнат, Асташ и Василь решили в лазню, а Антося разморило посля самогона, и он завалился на печь.       — Всё, матуля, мы пошли! — крикнул Василь, выскочив из печной в сени за Асташем.       Когда вымытые Асташ с Василём вернулись в хату, их ждал накрытый чистой скатёркой стол. На ней в горшке остывала кутья из ячменя с мёдом. Рядом с горшком стояла горящая свеча, а в глиняной миске стопкой лежали блины. Семья была в сборе и чинно расселась за столом вечереть. Асташ, как радушный хозяин и добытчик, произнёс молитву, и все приступили к трапезе. По традиции легли спать рано, чтобы святки встречать отдохнувшими и полными сил.       Матуля встала самая первая. Ей нужно было многое за утро поспеть. И тесто на опаре поставить для румяного хлеба да пирогов с разными начинками, да сдобные калитки для колядовщиков. И уж совсем никуда без привычных ламанцев с густым киселём. И всё необходимо справить до полудня. Чуть погодя к ней присоединились Марийка и Стешка. Когда проснулись мужики, в хате давно кипела работа. Асташ и Василь, чтобы не блытаться под ногами занятых делом женщин, решили накормить скотину и помочь Антосю деревянными заступами почистить ганок и двор от нападавшего за ночь снега.       А после полудня пошло на деревне веселье. Музыканты зазывали народ покинуть тёплые хаты. Отовсюду слышались колядные песни, улюлюканья, шутки, а самые бойкие парни да вёрткие девки уже во всю плясали «подушечку». Дети и взрослые спешили до приезжей батлейки, ибо издавна любил народ тешиться сказками. С любопытством и интересом следили люди за кукольным представлением, будто не придумано всё, а взаправду когда-то было. А поздним вечером ряженая молодь высыпала на улицу колядовать, разбиваясь на небольшие кучки и разбредаясь по разным сторонам деревни.       Асташ, как и говорил, колядовать не пошёл, а посидев с родными в хате, позвал Антося и Марийку на гору покататься на санях. Ночь-то выдалась тихая, звёздная. Ни облака на небе. Ярко светил месяц в окенце, будто приглашая следовать за ним. Притомившаяся за день матуля осталась с малыми внуками в хате, пожелав детям повеселиться от души.       На горе было много народа. Горели костры, играли музыканты, слышался громкий хохот молодых мужиков и визг девок, несущихся друг за другом с горы на санках и салазках. Мужики постарше громко орали песни под скрипку и дуду, размахивая полными чарками самогона, а их бабы в стороне пританцовывали под музыку да переговаривались, то и дело взрываясь заливистым смехом.       Асташ присмотрелся. Тут собрался народ не только из Епровки, но там-сям мелькали знакомые лица и из других деревень. Антося и Марийку быстро утянули с собой на гору их общие знакомые, а Асташ присоединился к своим приятелям, с которыми не раз дурковал на вечорках. Их санки не раз заносило и переворачивало, а парни только гоготали, отряхивались и снова тянулись на гору. А вскоре и вовсе устроили забаву с другими сельчанами: чьи сани самые быстрые. И вот Асташ с приятелями Акимом и Янеком после нескольких неудач вырвались вперёд двух других саней, домчавшись до конца пути первыми. Они дружно подняли руки вверх, издав победный клич. И тут впереди на дороге появились кучка колядовщиков.       — Асташ! — крикнула радостно Алеся. — Вот ты-то со своими приятелями нам и нужен! Помогите на посиделки наше добро доставить. Наколядовались, а мочи нет всё это тянуть.       — Где посиделки-то наметили? — спросил Асташ, отряхивая от налипшего снега шапку.       — У бабули Алины Шевчик, — ответила за всех востроглазая Иринка.       — Вай, это ж другой конец деревни! — протянул Аким.       — Так мы ж не за просто так, а посля работы угостим вас хорошенько. У нас много добра. Даже румяное поросё с кашей. Староста самолично вынес.       — Идёт, — усмехнулся Асташ, подмигнув друзьям. Аким и Янек почесали в предвкушении дармовой поживы руки. — Мы вам посильную помощь и сани, а вы нас потчуете разносолами. Где ваши мехи?       — Нам туда, под хату Ендруся, — махнула вправо головой Алеся. — Параська там наше добро стережёт, пока мы помощь искали.       — Что ж, девоньки, пошли, что ли, — усмехнулся Янек. — А то поросё пропадает за зря.       Все дружно рассмеялись и ринулись в направлении, указанном Алесей.

***

      На святки принято было гадать на суженого, а потому в некоторых пустых с вечера хатах собирались только незамужние девки. Особливо правдивым считалось гадание в лазне.       Асташ с приятелями не рассиживались долго, а стукнулись полными чарками, выпили, закусили пирогами да кивбасой и вывалились гурьбой из хаты далей балагурить. Путь их как раз пролегал возле пустой лазни.       — О, глядите, мужики, в окенце свет. Не иначе как девки гадать пришли, — громким шёпотом сказал Янек.       — Давайте поближе подойдём, — предложил Аким.       Асташ пожал плечами. Отчего ж не полюбопытствовать на девичьи забавы. Тихо подкрались они к запотевшему окну и заглянули внутрь. Посередине лазни стояли две лавы: одна напротив другой. Меж ними на коленях спиной к парням стояла девка с распущенными волосами, что окутывали её плечи и змеились по телу до самой подлоги. Девка пристально глядела в освещённое горящими свечами по обоим сторонам зеркало. Позади неё на другой лаве стояло такое же зеркало со свечами. Её подружки, судя по доносившейся возне и тихому говору, находились за дверью в прилазнике. Аким прыснул в кулак и хотел было постучать в окенце, как девка вдруг подскочила, словно ужаленная на ноги, и перевернула зеркало на лаву, накрыв чёрной тканиной, что всё это время сжимала в руках. А потом закричала: «Ой, девоньки, видела!».       Подружки не заставили себя долго ждать и толпой ввалились к ней, и давай расспрашивать, кто или что той привиделось. Девка замахала руками и с круглыми, как плошки, глазами стала подробно описывать своё видение. Подружки поохали и, посовещавшись, снова вышли вон, оставив возле длинной лавы другую девку. Она тоже распустила косу, подняла перевёрнутое зеркало и села перед ним, что-то тихо нашёптывая. Вот тут Аким не выдержал и постучал по наличнику окна, а Янек вторил ему по бревенчатой стене сапогом. Тут же раздался истошный девичий визг. Едва успели приятели за лазней схорониться, как дверь широко распахнулась, ударив о стену, и из неё, как горусины бус, высыпали разом все гадальщицы, и, одеваясь на ходу, бросились наутёк. Парни не выдержали и загоготали в голос. Это ж надо быть такими трусихами, что на простой стук такой переполох учинили.       Асташ не спеша вошёл в протопленную лазню, поочерёдно поднял перевёрнутые лавы в прилазнике и поставил у стены. Прошёл далее, встал между двух зеркал, вгляделся вглубь и увидел интересное явление. Оба зеркала являли перед очами длинный коридор. В первом, в которое ранее глядела гадальщица, клубилась непонятная туманная дымка.       — Даже так… — сказал вслух Асташ. — Неужто суженый-ряженый на подходе? Подождём. Я никуда не тороплюсь.       Не успел договорить, как из тумана выплыла мужская фигура. Асташ аж согнулся, чтобы рассмотреть получше. По мере приближения суженого у Асташа аж глаза на лоб полезли. Он провёл ладонью по лицу и зажмурился от неверия, когда же снова распахнул глаза, понял, что мужик в зеркале и не думал исчезать, а продолжал идти к нему навстречу, постепенно увеличиваясь в размере и становясь хорошо различимым. Асташ обалдел, ведь всё в этой царственной стати, плывущей хищной походке и чёрных кудрях было хорошо знакомым.       — Твою же за ногу! — взревел Асташ, хватая зеркало и быстро переворачивая на лаву серебряной гладью вниз.       Сердце заполошно забилось в груди, дыхание прервалось, и руки мелко задрожали. Не узнать того, кто часто снился ночами, он не мог.       — Ты чего, Асташ?! — спросил Янек, заглянув из прилазника в помывочную.       — Ничего. Чуть зеркало не расхвостал, — буркнул в ответ Асташ.       — Эк ты неловкий. Разбить зеркало на святки недобрый знак.       — Да знаю. Не дурак, поди. Пора отседова.       — Ага, валим, пока мужики с вилами не нагрянули нечисть ловить, — хохотнул Янек.       Асташ покосился на зеркало на лаве, обошёл его по дуге, мало ли, и направился к двери. Пусть всё так и остаётся до утра. При свете дня правят законы божьи. Авось всё забудется.       Вышли приятели на дорогу и решили снова двигать на гору. А там народа ещё больше стало. Вся деревня в зимних забавах участвовала. Кто снежную крепость противника брал, кто через костёр скакал, кто на санях катался, а кто-то просто кубарем да на пузе с горы летел. И Асташ, Аким и Янек снова окунулись в шумное веселье. Со своими пьяными видениями кузнец решил разбираться на трезвую голову.       Так надурковался Асташ, что аж взмок. А лихоманку подхватить по морозу проще некуда, поэтому распрощавшись со всеми, он решительно направил шаги до родной хаты. Только не дошёл Асташ. Почуял неладное, остановился, и в тот же миг голова взорвалась болью, и свет в удивлённых светлых очах померк.       Очнулся Асташ на подлоге в чужой выстуженной хате. Попробовал пошевелиться и понял, что крепко-накрепко связан по рукам и ногам. Переведя дыхание, он прислушался. Ага, в хате Асташ был не один: где-то рядом тихо переговаривались меж собой мужики.       — И на кой ляд нашему барчуку кузнец? — спросил грубый низкий голос.       — Знамо на что. На то самое, — ответил с заминкой насмешливый второй.       — Вы как хотите, а моя чуйка говорит, что беда будет, — сказал более молодой третий. — Это ж вам не крепостной, а свободный крестьянин. Да и рука у кузнеца тяжёлая.       — А вы, невежды, поразмыслите, кто страшнее: молодой барчук или простой деревенский мужик, — поддел остальных хорошо знакомый Асташу голос.       Асташ напрягся. В нём всё перевернулось, и в душе взыграл праведный гнев. Значит, вот кто свою руку к его пленению приложил. Вот же падла! А меж тем руки и ноги у Асташа занемели, да и дышать с завязанным ртом непросто. Эти брыдоты хорошо своё дело справили. Приподнял Асташ голову с подлоги и огляделся. Ха, знакомая хата. Михась приволок его в хату своей кумы. Здесь не раз весело проходили вечорки. Поразмыслил недолго Асташ и докумекал: кругом тихо, холодно и пусто. Знать отбыла на святки к родне хозяйка. Асташ зелёным несмыслом не был и сразу допетрил, на что он понадобился барчуку. Не простил сволота отказа простому кузнецу. Решил силком взять желаемое. Для себя Аташ всё сразу решил: гнить ему на каторге, ибо после этого не жилец боле барчук. Но сначала он его прихвостней порешит. Вот только освободится.       Сколько Асташ пролежал на стылой подлоге, он не знал: казалось, что вечность. Но вот в сенях раздался новый голос и дверь в горницу отворилась. Асташ дёрнулся и поднял голову.       — Здравствуй, кузнец. Давненько не виделись, — несмешливо протянул Алексей Замятин и поставил масляную светильню за держатель на стол. — Я, знаешь ли, соскучился.       — Эй, вы, опустите заслонки на окна, — приказал Замятин стоящим в стороне мужикам. — И затопите печь. Холод собачий. А нам тут долго гостевать.       — Как прикажете, барин, — сказал один из мужиков.       Барские холуи кинулись исполнять волю Замятина. Сам же барин некоторое время молча разглядывал угрюмого пленника, а потом скользнул с лавы и присел возле связанного Асташа на корточки.       — А я ведь по-хорошему хотел с тобой, да больно уж ты несговорчивый, кузнец. Задницу свою пожалел. Ну, попользовал бы я тебя разок и никто бы не узнал, а теперь видишь, как оно получилось.       Асташ с ненавистью посмотрел в холёное лицо барчука, отчего тот задрал голову и громко рассмеялся.       — Даже сейчас нет страха в глазах. Вижу, просить ни о чём не станешь. Драться готов. Вот только не будет никакой драки. Я не выжил из ума, чтобы развязывать тебя.       Замятин поднялся во весь рост, отошёл к разгорающейся печи и протянул руки к огню.       — Раздеть его и на топчан. Срежьте рубаху, а штаны просто стяните до колен, — резко приказал он.       Попытались мужики быстро совладать с пленником, но только не вышло. Согнулся Асташ, а потом, выпрямив резко ноги, зарядил в грудь желающему выслужиться перед Замятиным Михасю. Того с такой силой швырнуло назад. Михась не удержался на ногах и перевалился через громоздкий табурет, с грохотом покатив его, стукнулся головой о пустой саган, да так и застыл, не шевелясь. Другие мужики навались на Асташа скопом, подняв в воздух извивающееся тело, и потащили на топчан. Едва справились.       — Здоровый какой! — восхитился бородач с грубым голосом, вытирая от выступившей испарины лоб.       Асташ попытался скатиться с топчана на подлогу, да не успел: мужики снова схватили его и, не церемонясь, разодрали новую рубаху напополам, оголив крепкое молодое тело. С портками пришлось повозиться, ибо брыкался Асташ будь здоров, что молодой жеребец в гон. Наконец, с немалым трудом им удалось стянуть портки с поджарой задницы. Без рубахи и портков, с наливающимися синевой кровоподтёками по всему телу Асташ зло уставился не на насильников, а на их предводителя, спокойно наблюдавшего за всем, что происходило перед очами. Алексей Замятин с усмешкой сдёрнул шейный платок и стал разоблачаться. Асташ снова взбрыкнул, но был немедленно схвачен бдительными мужиками и возвращён на место. Замятин хохотнул, потешаясь над бесполезными потугами Асташа освободиться.       — Поставьте его на колени задом кверху, — снова последовал приказ Замятина.       Асташ задёргался и, улучив момент, когда здоровый бородач нагнулся поближе, со всей дури ударил головой в нос. Раздался хруст. Мужик отшатнулся, взвыл и схватился руками за лицо. Из-под ладоней показалась кровь и закапала крупными каплями на подлогу. В полумраке хаты она казалась чёрной.       — Ах ты! — разъярился Замятин. — Да поставьте вы его на колени!       В горнице раздался протяжный стон Михася, но на него никто не обратил внимания. Мужикам было не до этого. Они едва держали сопротивляющегося изо всех сил кузнеца. Что мог сделать связанный, безоружный Асташ против нескольких крепких дворовых мужиков. Справились. И Асташ почувствовал, как на его голый зад легли чужие прохладные руки, нетерпеливо раздвигая две половины в разные стороны.       — До чего хорош! — с вожделением в голосе прошипел Замятин. — Держите крепче. Я сейчас обкатаю этого строптивого жеребца. Враз присмиреет.       Асташу стало гадко и страшно. Чужой, скользкий, смазанный чем-то твёрдый ствол проехался по его промежности и попытался протиснуться внутрь тела. От возникшей боли, стыда и бессилия Асташ зарычал, аки дикий зверь, и дёрнулся, что было сил, вперёд.       Никто в пылу борьбы не заметил, как дверь в хату приоткрылась и в горницу тенью просочился большой, гибкий чёрный кот с горящими в темноте синими глазами. Глянув на происходящее, он опрометью запрыгнул на стол и ударом лапы опрокинул на подлогу масляную светильню. Горящее масло залило одёжу барчука, домотканые половики и немного попало в ковшик со смольняками. Огонь на удивление быстро перекинулся на новую территорию, разрастаясь на глазах в бушующее пламя. Кот довольно и громко мяукнул, привлекая внимание. Все обернулись. Никого. Только быстро пожирающее всё на пути пламя, которое уже облизывало разделяющую две половины хаты занавеску. От едкого дыма, быстро наполняющего горницу, у насильников заслезились глаза.       Вдруг непостижимым образом из жерла печи посыпались горящие дрова, будто чья-то злая воля вытолкнула их изнутри.       — Что за чертовщина?! Тушите огонь! — крикнул Затятин, натягивая на голый зад панталоны.       Мужики бросились в разные стороны исполнять приказ. Один срывал горящую занавеску, другой совком и метёлкой собирал горящие дрова, разбросанные возле печи. Бородач с опухшим носом тушил половики. Дышать в хате стало нечем.       Некому больше было следить за Асташем, поэтому он осторожно перевернулся на спину и, примерившись, хорошенько двинул двумя ногами в зад барчуку, который так вовремя потерял бдительность. Тот полетел вперёд и кулем свалился на свою горящую одёжу. Тонкая рубаха на нём тут же вспыхнула, как сухой хворост. Видя, как заверещал Замятин, когда его охватило пламя, Асташ, которому удалось освободить рот во время борьбы, громко расхохотался. Дескать, поделом.       А тем временем в хате не оказалось воды, и тушить огонь было нечем. Мужики, поняв, что дело труба, побросали всё и выскочили на двор за барчуком, бросив на подлоге раненого Михася.       Замятин упал в снег и стал качаться, сбивая пламя. Пора было уносить ноги, пока не набежали на пожар селяне.       Асташу с трудом удавалось дышать. Дым поднимался вверх. Тогда он скатился с топчана на подлогу и завертел головой. Нужно было как можно скорее выбираться из горящей хаты, но как? Он связан, а впереди стена огня. Внезапно Асташ понял, что его руки стали свободны, кто-то проворно перерезал бечеву. Асташ резво сел и обернулся. Рядом ни души, только под топчаном вылизывался чёрный кот. И огонь ему не страшен. Асташ потёр запястья, размял онемевшие пальцы, а посля занялся бечевой на ногах. Освободившись, Асташ медленно встал. Наплевав на колющую боль в ступнях, он стал пробираться к выходу.       В сенях он переступил через ползущего на ганок с разбитой потылицей Михася и, подхватив под брюхо скокнувшего через порог из горницы чёрного кота, вышел вон из горящей хаты. Невинная животинка словно убедилась, что с Асташем всё добре, и тоже поспешила убраться подальше. На дворе Асташ остановился и огляделся. Кругом ни души. Народ гулял и веселился на горе. Внезапно котейка в руке Асташа завозился, и до крови чиркнув когтистой лапой по руке, освободился. Приземлившись прямо в сугроб, кот недовольно махнул хвостом и оглянулся, полыхнув в темноте синими глазами на изумлённого такой подлянкой кузнеца.       — Не может быть, — прошептал Асташ, обхватив себя руками, глядя вслед павольно удаляющемуся прочь коту. — Ваше Сиятельство и тут… Сорам-то какой.       Да, Асташу было над чем подумать на досуге. Ну, а сейчас на дворе стоял лютый мороз, до родной хаты идти не близко, а на Асташе только в портки да сапоги. Но делать нечего. Нужно же выбираться из этой передряги. Авось пронесёт и он никого знакомого по дороге не встретит.       С божьей помощью огородами добрался Асташ до хаты. От всего пережитого его трясло и хотелось выть, аки волк на грамницы. Схватил он вёдра с водой с лавы, вышел на ганок, вылил на себя, отряхнулся с диким рыком, а посля обтёрся чистым полотном и залез на печь. А утром не смог Асташ подняться. Тело отяжелело, ломило и горело огнём. А ещё страшно хотелось пить, в горле пекло и бил озноб. Захворал Асташ. Тяжко захворал. И отдал бы богу душу, коли б на третий день не пришла в их хату незваной гостьей Зофея.