Епровка

      Чёрный кот и не думал никуда уходить. Он забегал наперёд Асташа, хоронился в кустах, ожидая его появления, а завидев — хвост трубой и снова летел вперёд. И так до самой кузнецовой хаты. В синих глазах зверя светился разум. Наблюдая издалека, кот видел душевные муки Асташа, его гадливость и желание отмыться дочиста колодезной водой от рук насильников. Всё подмечал зверь, но на глаза решил не показываться. А как ушёл Асташ в хату, бросив вёдра на ганке, он выскочил из-под сарая и понёсся со всех лап обратно. Пришла пора воздать по заслугам. И начать следовало с того, кто виноват боле всего.

***

      Переступив порог хаты семьи Асташа, старая знахарка представилась, повела длинным носом и тут же распорядилась притащить в хату самую большую лохань.       — Чую смрад тяжкой хвори, хозяйка, — покаркала она, — непросто нам всем будет. Это ж воевать с самой смертушкой придётся. А она вмешательство в свои дела не любит.       Василь и Стешка мигом притащили деревянную лохань и наполнили ледяной водой, как велела им Зофея. Тогда знахарка указала перстом на Астаха и сказала стянуть его с печи и снять всю имеющуюся одёжу.       — Ты, девонька, ступай в горницу, — обратилась Зофея к Стешке. — Мы тут и без тебя управимся. Рано ещё тебе мужицкие муди разглядывать.       Стешка полыхнула щеками и скрылась за занавеской.       — А теперь вот что, — молвила знахарка, после того как Асташ остался в чём матухна на свет родила. — Нужно ненадолго опустить его в лохань, чтобы сбить жар, иначе сгорит в лихоманке. И хорошо, что печь растоплена, нужно заварить лечебные травки. Застудил нутро кузнец. Я со своей стороны сделаю всё, что смогу, чтобы вытащить его с того света, а далее — как высшие силы распорядятся.       — Спаси сына, Зофея! — заломила руки в отчаянии Соня. — Век благодарна буду. Проси чего хочешь!       — Ненадобно мне сверх меры, — осадила Соню знахарка. — Кусок сала с мясной прожилой, кольцо кивбасы да тушеного мяса горшок для наваристого кулеша, и будет с тебя. А сейчас на счёт «три» поднимаем парня на руки и в лохань.       Пока Соня придерживала голову сына над водой, Зофея с удивительной прытью для дряхлой старухи подхватила самый малый саганок, извлекла из своего заплечного мешка узелки с травами и с каждого отсыпала по щепотке, залив всё кипятком с другого сагана, что стоял на припеке.       — Вот и ладно. Сейчас быстро запарится настой из ромашки, богородской травы, чернобыльника да шалфея. Всё этого года. Сама собирала, когда они в самую силу вошли. Охолонувшего Асташа вытащили из ледяной воды и перенесли на топчан. На голову положили чистую тряпицу, смоченную в воде, а уж посля напоили тёплым душистым настоем.       — Чуть погодя нужно заварить грудной сбор, — сказала Зофея. — Хворь начнёт выходить с кашлем. И тут нам питьё из серберина, багульника, мать-и-мачехи, солодки и суничного листа в самый раз будет. Запаситесь терпением, ибо долог путь выхаживания при такой тяжкой хвори.       Всю ночь Зофея и Соня не спали, сменяя друг друга и обтирая горящего в лихоманке Асташа. Они приподнимали ему голову, часто и бережно вливая в его рот целебное питьё. И если у Сони шло не всё гладко, то у Зофеи рядом был невидимый непосвящённым людям помощник. Из его губ настой прекрасно попадал в горло кузнеца без всяких казусов. Более трёх дней шла борьба за жизнь Асташа. И ещё не раз его окунали в студёную воду и силком поили разными травяными сборами, обтирали да растирали целебными снадобьями.       Улучив момент, когда хозяйка хаты с дочкой вышли доить скотину, а Василь пошёл чистить двор от снега, которому не было ни конца, ни края, Валамор выступил из тени, став видимым.       — Как там на вострове? — не поворачивая головы, спросила Зофея.       — Девка в полном порядке. Справляется. Переживает за кузнеца. Не нужно было ей говорить, к кому и зачем идёшь, — ответил Валамор. — И как он?       Зофея пропустила упрёк мимо ушей и ответила.       — Отпустило маленько. Пошла испарина, что хорошо. Однако рано радоваться, теперь пришёл черёд нутряного кашля.       — А может…       — Не может, хранитель. Ты не обладаешь даром целителя. У тебя иная сила. Могуч ты, князь Валамор, но тут уж я сама. Дух этого деревенского мужика далеко не слаб. Выкарабкается. Ведь есть у него, к кому вертаться, — последние слова она особо выделила.       — И кто это у нас обладает такой властью, что способен душу с тёмной стороны к свету развернуть? — с издёвкой протянул Валамор, обнажив в ухмылке небольшие клыки.       — А тот, кто чуть ли не пинком выпроводил меня с хаты на болотах в Епровку ради простого кузнеца, — в тон ему ответила Зофея.       — И с чего это мысли такие? — тут же сделал постную мину Валамор, словно ему всё равно, а у самого в душе разлилось тепло от сказанных кикиморой слов.       — А как ещё понимать то, что он беспамятстве постоянно тебя поминает: то бранит на чём свет стоит, то с поцелуями тянется.       — К кому тянется? — не понял Валамор.       — Не ко мне же. Я, видишь ли, ликом не вышла, — усмехнулась Зофея. — А тянется к тому, кто по ту сторону в грёзах видится.       Подтрунивая, говорила знахарка, а сама диву давалась. Неужто не послышалась ей ревность в словах Валамора?! Знать, не прошёл даром догляд за этим деревенским пострелом для хранителя. Зофея молча нагнулась над кузнецом, прислушиваясь к его сиплому дыханию. И что в этом простом мужике такого? Ну, силён, красив и совсем не глуп, судя по рассказам его родни, но ведь не чета князю… И чем только зацепил? Даже Зоськино дитя от этого кузнеца Валамор приказал сберечь. Чудеса, да и только. Зря, ой, зря Берегиня хвостом крутила, держа хранителя, как собаку на длинном ланцуге, думая, что никто не сподобится его любовь у неё забрать. Что греха таить, так и было на протяжении нескольких веков, но вода и камень точит. Так и холодность Берегини потиху остудила любовный пыл хранителя. Скинул он опостылевшие оковы. И благодаря кому! Вон как ласково глядит Валамор в лицо кузнецу, словно тот достоин его высочайшего внимания.       И тут в тишине хаты Асташ беспокойно заворочался на топчане и зашёлся лающим кашлем, едва не сверзившись на подлогу. Зофея мигом подскочила и придержала его за плечи, головой кивнув Валамору на целебное питьё, стоящее рядом на зэдлике.       Асташ, почуяв рядом с губами миску, жадно отхлебнул и, проглотив горьковатый настой, вдруг распахнул глаза. Увидев над собой лесового, он прохрипел:       — Не помру, Сиятельство. Не дождёшься. Мы ещё повоюем.       Валамор фыркнул, поправил валик под головой Асташа, и Зофея снова уложила его на спину. А кузнец вдруг светло улыбнулся и протянул руку к лесовому, коснувшись кончиками пальцев гладкой щеки. Довольно выдохнув, он мгновенно провалился в спокойный целительный сон без сновидений, наконец-то ровно задышав.       — Ну-ну, Валамор, — сказала Зофея, приподняв тёмные брови.       — Меньше забивай себе голову пустяками, кикимора, — вздёрнув бровь, сказал Валамор. — Много себе позволять стала. Занимайся своим делом и помалкивай.       — А я что? Я ничего, — широко улыбнулась Зофея, показывая довольно крепкие белые зубы для старухи. — Люблю необычные истории любви.       — И где ты что видишь? — процедил сквозь зубы Валамор.       Стрельнув синим недовольным взором в сторону Зофеи, он хотел что-то добавить, но в сенях затопали, и лесовой снова стал невидим. В хату вошли друг за другом Соня и Стешка.       — А вот и молоко, — сказала знахарка, довольно потирая руки. — Вскипяти-ка козье молоко, хозяйка, да добавь посля мёд и масло. Это питьё не только смягчит горло, но придаст сыну твоему силы для борьбы с хворобой.       Сама же Зофея спокойно смочила в холодной воде тряпицу, отжала и положила на горячий лоб Асташа. Кикимора жила между двумя мирами, сколько себя помнила, и уж позабыла, когда между человеком и существом срединного мира кипели страсти. И уж знала наверняка, что хорошего окончания такие истории не имели. Уж очень люди привязаны к родне и близким, к местам, где росли и мужали. И уж совсем плохо у них с доверием к тому, чего не разумели. Всё боятся, что не любовь даруют, а душу нечисти продают, поддавшись чувствам.       За время хворобы Асташ сильно схуднул и осунулся. Когда ему полегчало и он смог сам сидеть, крепко держать миску с похлёбкой и есть — родные выдохнули с облегчением. Значит, всё теперь наладится.       Одним тихим вечером, когда за окном разыгралась непогода, в хату вошёл уставший Василь и бухнулся на топчан в ноги к Асташу.       — Не, брат, скорее вертайся в дело, а то я так долго не протяну.       — Что, сусим Игнат загонял? — потрепал Василя по волосам Асташ.       — А то! Седой да хромой наш кузнец, а любого молодого за пояс заткнёт.       — Верно говоришь. Игнат свою работу любит. Душой прикипел. Помню весёлые деньки, когда сам уставал, что хоть волком вой, и от него в крапиве хоронился. Выбор был невелик: либо жгучая крапива, либо битый зад за невыполненный урок. А вообще, что слышно в деревне? Залежался я тут. Пора бы на людях показаться.       — Матуля не велела говорить с тобой о плохом. Но ведь уже можно, да?.. — протянул Василь, просительно глядя на Асташа.       — Не можно, а нужно, — сказал строго Асташ. — Я не кисейная барышня, от плохих вестей не растаю.       Василь тут же подобрался, сел ровно, пожевал губу и начал издалека.       — В ту ночь, когда ты захворал, у кумы Михася Хоружего сгорела хата. И так как это было на святки, а народ высыпал из хат гулять, то спохватилась поздно, когда огонь уж лизал крышу и было далеко видать зарево пожара. И хоть сбежались все быстро, а потушить не дали рады. Но самое интересное не это, а то, что нежданно-негаданно пламя метнулось в сторону хаты самого Михася, хотя ветер дул в другую сторону. Словно чья-то злая воля подчинила пламя, направив его по своему желанию. Ох, и дивились люди. Всем миром кинулись тушить огонь, да где там! Он только сильнее разгорался, будто отмахивался от назойливых мух. Деревенские боялись, как бы после Михасёвой хаты пламя не пошло далей, и молились о милости божьей. Ан нет, спалив дотла его хату, огонь будто выдохся и снова, словно по чьей-то указке, — потух. Я сам там был. Вот те крест, Асташ, непростой это был огонь. Старики наши того же мнения. Меж собой потом тихо гутарили, что то очищающее пламя было, и кто-то за дело наслал. Мол, пока виновного не накажет, оно не гаснет. Ну и самое плохое из всего случившегося… Михась семью-то спас, а на самого деревянная балка упала, когда он с припрятанной на чёрный день заначкой из хаты выбирался. Калека он теперь: ноги отнялись.       Асташ слушал Василя да помалкивал. Он помнил разговор с лесовым и упоминание о тёмных водах под Епровкой, и что его волшебная сила в деревне отнюдь не меньше, чем в лесу. Мог ли лесовой устроить пожар? Запросто! Но зачем это ему? Вопросы есть, а ответов нет.       А Василь меж тем продолжил.       — И это ещё кветочки, а сейчас… Помнишь барчука Замятина?       — Кто ж его не помнит. На память пока не жалуюсь, — отозвался Асташ, стиснув зубы от всколыхнувшей нутро злости. Он ещё с ним поквитается, как только в прежнюю силу войдёт, так не жить на свете этой погани!       Василь же, важно сложив на груди руки, сказал:       — Дык всё, браток, нет больше Алексея Замятина.       — Как нет? Куда делся? — не понял Асташ, которого слова Василя приложили, что обухом по голове.       — А так. Ты ж долго хворал, а всё как раз после Крещения случилось. Приставленный к Алексею дядька, захмелев от медовухи в доме старосты, рассказал, что барчук так распоясался последнее время, что своих срамных пристрастий боле не скрывал. Барон пытался наставить его на путь истинный, даже как-то кнутом на конюшне за дело отхвостал, а тому, что с гуся вода. Жалобы от крестьян и мелкой шляхты так и сыпались. Вот от безысходности и приставил он дядьку за этим недарэкой приглядывать. Тот вроде присмирел, но, знамо дело, ненадолго. Уж не знаю, что правда. Из разговора выходило, что в один из дней, изнывая от безделья, попёрся пьяный Алексей в сопровождении дядьки и своих городских дружков на Тихую заводь на Дыморке водяниц ловить. Вишь ли, кому-то из деревенских мужиков на зимнем клёве она подо льдом померещилась, и он разболтал по деревне. А на Тихой заводи барчуку на глаза случайно попался внучатый племяш Зофеи, и приглянулся заразе. Дядька сказывал, что, несмотря на простую одёжу, парень был так хорош собой, что даже он засмотрелся. Манкость в нём была нечеловеческая. Одни синие омуты глаз чего стоили. Глядеть-не наглядеться.       Асташ аж приподнялся на ложе.       — Замятин ему что-то сделал?! — вскинулся он.       — Тише ты, — зашикал Василь. — Чего переполошился? Да ничего такого. Сначала проходу не давал, пытаясь выяснить, откуда в этих гиблых местах такое чудо объявилось, а потом стал следить. Да без толку. Ничего не узнал: ни где живёт, ни с кем. Тогда барчук устроил на несчастного охоту с взаправдной погоней по лесу. Парень удирал мастерски, петляя по лесу, как заяц, но Замятина это только сильней распаляло. Кобыла-то у него — огонь! И снег ей не помеха. Дядьке было не поспеть за ними на своём дряхлом мерине. Только и видел зад всё удаляющейся молодой да прыткой кобылы. И тут беглец сник между деревьями, как в воду канул, а через мгновение под ноги кобылы из кустов еловца выскочил чёрный котяра. А ещё через миг на его месте оказался тот самый парень и что-то гаркнул, подняв руки вверх. Кобыла резко попятилась, осела на задние ноги, а потом заржала и встала на дыбы. Барчук не удержался в седле и кулем свалился под ноги кобыле, тут же получив по голове. Когда дядька подоспел на подмогу, то увидел Замятина на последнем издыхании, истекающего кровью, и рядом с ним настоящего дворянина, невесть откуда взявшегося в лёгкой дорогой одёже посредине леса. Дворянин ухмыльнулся, развернулся и направился к густому ельнику, скрывшись с глаз в его гущаре. Как только незнакомец исчез, барчук дёрнулся, выгнулся коромыслом, а потом вдруг обмяк и помер на руках у дядьки. Когда отпевали барчука, то народ из усадьбы говорил, что одна половина лица у барчука синяя была.       — Эх, чего только народ не придумает, — сказал, ухмыльнувшись, Асташ. — Надо же, кот-злодей, получается. А ещё таинственный дворянин из кустов в лесу… Во дают!       — Да был там кот! Дядька сказал, что тот появился из-за дерева, когда дворянин ушёл, и пялился синими глазами на то, как душа барчука отходила к богу.       — Где ты видел у кота синие глаза, дурында? — фыркнул для порядка Асташ, думая про своё. — Смухлевал дядька. И скажи-ка, откуда ты так хорошо знаешь про то, что в хате старосты делалось?       — Так Параська рассказала. Она тогда с меньшой сестрой на полатях лежала и всё сама слышала. И ещё: барон приказал найти племяша Зофеи. Меру серебра за поимку предлагал. Да только нет у знахарки никакого племяша. Одна, как перст на болоте. Все об этом знают. Но дворовые мужики в надежде поживы всё равно были в хатке на болотах и всё обыскали. Никаких следов. Барин никак не успокоится и всё ищет виновного, а старый Антипыч давеча мужикам сказал, что найти нечисть без её на то желания нельзя. И мужики ему верят. Меж собой гутарят, что всё это дело рук лесового. Насолил ему барчук, вот он и пустил того в расход без сожаления.       — Да, дела… — покачал головой Асташ. — Сколько же всего я пропустил.       — Вот-вот. А сегодня лично сам слышал, как Остап по возвращении из усадьбы Замятина говорил лесничему, что там продолжается чертовщина. Трое дворовых мужиков сгинули. Нет их нигде. Все в крепости. Знать, побег затеяли. Вот только непонятно с чего? Замятин особо не лютует. Чего им в бега-то подаваться? Ведь все трое на хорошем счету были. Зад господский исправно лизали.       — Да, странно всё. Вот только думается мне, что не найдут их, — сказал с ухмылкой Асташ, отчего-то догадываясь, о каких мужиках зашла речь.       — Не знаю, Асташ. Скорее всего, ты прав. Пока и следа нет, что они добрались до города, а все ближайшие деревни люди барона уже прочесали.       — Хм, сдается мне, что всё это связано: Михась, Замятин, мужики, — почесал колкий подбородок Асташ.       — С чего это? Не вижу никакой причины лепить всё воедино, — важно напыжился Василь. — Замятин — барчук, а эти так, мелкота.       Ничего не ответил на это Асташ. Сославшись на усталость, он отвернулся на топчане к стене и затих. Слышал он, как Василь доставал из печи вареную капусту, как стукал посудом и наливал в миску, но не оборачивался. Уж кто-кто, а он сразу смекнул, что это лесовой всех порешил. И что хочешь-не хочешь, а надо идти на поклон. А если всё же не лесовой… Вот же засада, тогда его приход будет ни к месту. Нет, нужно обождать маленько, авось там что-то проясниться.

***

      Зоська после ухода служак барона вылезла из потайного шкапчика в стене и глянула на учинённый в хате знахарки бардак. Зофея находилась тут же. Она отрешённо сидела на длинной лаве возле стола и глядела невидящим взором в разрисованное морозным узором окенце.       — И какого рожна принесла их нелёгкая? — упёрла Зоська руки в бока. — Какого такого племяша искали?       — Не бери в голову, — подала голос Зофея. — Барону нужно на кого-то вину за смерть нерадивого сына скинуть. Вот и стараются его люди выслужиться. Плата за поимку виновного немалая.       — Да какой племяш с котом?! У нас нет тут никого, разве что кошка Мурка. И то дикая да царапучая, появляется на ганке раз в несколько дней. А вот что правда, дык это пьянство Замятина младшего по-чёрному. Цедил он медовуху, как песок воду. Видать, сел навеселе на коня, а тот понёс, вот и навернулся.       — Так-то оно так, но барону не хочется верить, что его сын сам себя по дурости жизни лишил. Как говорится, сам себя наказал, а всё одно: виноват кто-то другой.       — Ну и поделом. Сколько он крови честным людям попортил. Нехорошие байки про него по Епровке ходили. А дыма без огня не бывает.       — Будет, Зоська, чесать языками. Порядок сам собой не сделается. Давай прибираться.       — Ой! — схватилась за немного выпирающий живот Зоська.       — Что? — вскинулась Зофея.       — Он толкнулся! — заулыбалась Зоська.       — Дык давно уж пора. Не камень в животе носишь, — усмехнулась Зофея.       — Только не растить мне это дитя, — загрустила Зоська. — Мои батьки ни за что не позволят вернуться с ним в Епровку. И жених ещё этот… Будь он неладен!       — А ты думай о том, что твой сын будет жить. Это самое важное.       — Сын? — недоверчиво поглядела на Зофею Зоська.       — Он самый. Не спрашивай ничего. Я просто знаю и всё. Собери-ка ты лучше одёжу да попрячь в сундуки, а я подлогу протру. Вон как снег от гостей незваных потаял, сколько воды растеклось.       Зоська пошла в горницу на чистую половину, а Зофея осталась хлопотать возле печи. Это хорошо, что Зоська не проявляла сверхлюбопытство: ни про сына, ни про то, откуда узнала Зофея про нежданных гостей сегодня, ни про травы, что она каждый день в ступке толчёт. Живёт себе девка одним днём и ладно. Меньше знает — крепче спит.