Епровка

      Эта зима была долгая, снежная, с промозглым сильным ветром и завирухами, но и она, как все предыдущие, сдалась перед ласковым теплом весны.       Огромные наросты сосуль таяли, проливаясь на землю весёлой капелью. На первые проталины налетели крумкачи и жаворонки. За ними в родные места вернулись буслы, скворцы и гуси. Люди в Епровке тоже словно очнулись от зимней спячки и закопошились во дворах. Кто плетень да упавшие заборы чинил, кто двор да хлев чистил, кто-то даже в лес спозаранку тащился берёзовый сок спускать.       Приближался Вяликдень. Снег в деревне почти сошёл на нет, и вверх к солнцу потянулась молодая зелёная поросль. В небе над полями зависали сладкоголосые жаворонки, оглашая звонким пением окрестности.       Хлопотная вербная неделя осталась позади. Народ готовился к празднованию воскресения господня. В чистый четверг Асташ с Василём с утреца посетили лазню, а к вечеру стали выпроваживать и матулю со Стешкой мыться.       Матуля не спеша приготовила себе и дочке чистую одёжу. Украдкой она оглянулась на Асташа, что был в хате и колол смольняк у печи, и по-тихому взяла из тайника серебрушку. Асташ же видел её хитрость, но лишь усмехнулся. Матуля, как и многие деревенские, свято верила, что при мытье в чистый четверг в лохань с водой непременно нужно бросить серебряный грош, чтобы никакая хворь да сглаз не приставали.       В пятницу матуля и Стешка затеяли выпечку чёрного хлеба и паски, а посля ближе к вечеру красили яйца луковой шелухой и собирали снедь в плетёную из лозы корзину. А в субботу всей семьёй пошли в костёл — освещать дары божьи и да споведи, чтоб очиститься от грехов перед великим праздником.       С наступлением сумерек семья Асташа снова вернулась к костёлу.       На всенощную завсегда надевали всё самое лучшее, что у простых людей было. Вот и семья Асташа прибралась в выходное.       Народу в храм божий набилось полнёхонько, поэтому ждать крестный ход многим пришлось у ворот. А пока все томились в ожидании, Асташ успел заметить и переговорить с мужиками из усадьбы Замятина, что тоже пришли поклониться богу. От них и узнал, что сгинувших зимой мужиков так и не нашли, как и внучатого племяша знахарки Зофеи. И ведь какие упорные служки при дворе Замятина, оказывается. Не зная, как быть, они удумали саму знахарку к борону для острастки привести и засаду на её племяша учинить, а всё бестолку. По всему выходило, что кто-то сторонний представился роднёй знахарки, не имея к ней отношения, а желанной целью был Алексей Замятин. Но вот за что на него обозлились и порешили, так и осталось вся всех загадкой.       После крестового хода, когда из каждого двора поутру орали петухи, семья Асташа наконец-то потянулась до хаты, то и дело по дороге раскланиваясь с соседями, покрикивая «Пан Хрыстус с марлых встал!» и получая в ответ «Воистину встал!». Войдя в чистую горницу, все скинули верхнюю одёжу и чинно сели за стол. Асташ проговорил молитву и разделил свенцоное яйцо на кусочки, а посля достал из корзины паску и вяленое мясо. Матуля подала крынку молока и поставила кубки.       После нехитрой еды матуля прибрала стол и, повернув голову, спросила Асташа:       — Ты завтра отдыхаешь или пойдёшь в кузню?       — Некогда отдыхать. Игнат в город к родне на три дня подался. Просил выйти на работу, коль никуда не надо. Мало ли. Да и из Кукуевки должны сечкарню привезти. Нужно глянуть, что там отлетело и можно ли что-нибудь скумекать.       В кузнице Асташ надолго не задержался. Народ гулял, и к обедне он был свободен, что ветер в поле. Солнце ласково пригревало, и небо, куда не глянь, было чистое и ясное. Вот и шёл кузнец до хаты, едва переставляя ноги и вдыхая весенний чистый воздух полной грудью. По дороге он поздоровался с односельчанами, постоял и посмеялся с Алесей и её подружками над пьяным батей Зоськи Кондратом и таким же готовым старостой Агафоном. Глядя на этих хистающихся в разные стороны мужиков, непонятно было, кто ж кого до хаты-то вёл. Оба были хорошо навеселе и то и дело подпирали друг друга посередине дороги. Кончилось всё тем, что бабы попросту растащили своих мужиков по хатам, не дав им как следует попрощаться.       Асташ, повеселев, шёл мимо подворка Михася. Махая хатка, больше походившая на сарай, казалась пустой. От новой, что не так давно красовалась рядом, осталось одно пепелище. Вот и пришлось семейству Хоружего, батькам и детям, подлатать её с большего и ютиться там.       Погружённый в свои мысли Асташ не заметил бывшего дружка, сидящего на старой, покосившейся от времени лаве возле ганка. Так и прошёл бы кузнец мимо, коли б Михась его не окликнул. Насупил брови Асташ и глянул недобро через правое плечо.       — Чего тебе? — нехотя отозвался Асташ.       — Поговорить хотел, — ответил Михась. — Сам видишь, не ходок я боле.       Асташ ухмыльнулся, перемахнул через покосившийся плетень и подошёл. Сложив мощные руки на широкой груди, он встал напротив Михася. Любопытно всё же, что этой погани от него надобно.       — Ну, говори, — фыркнул Асташ, разглядывая бывшего дружка.       Выглядел тот, положа руку на сердце, плохо: худой, бледный, с немытыми всклокоченными рыжими патлами. Одни зелёные глазюки на лице и остались.       — Скажи, что ты пообещал лесовому за это судилище? — в лоб спросил Михась.       — Ты это про что? — выгнул недоумённо тёмную бровь Асташ. — Никак умом повредился после пожара? Лесовой с меня ещё тот должок не взыскал, чтобы на другой напрашиваться. Этак я по гроб жизни ему должен буду.       — Тогда почему он сделал то, что сделал? — прищурился Михась.       — А мне почём знать. И с какого перепугу ты вообще взял, что он тут каким-то боком замешан? Может, это промысел божий за дела твои паскудные.       — Ты меня не путай. Я видел лесового собственными глазами перед тем, как меня прямо на пороге хаты завалило. Я дверь на себя, а он в двух шагах, прямо как ты сейчас. Очи змеиные холодным пламенем полыхнули, что уголья в печи на раздуве, и коварная клыкастая улыбка от уха до уха расползлась. Щёлкнул лесовой нарочито перстами, и тут же рухнула крыша. Вот и не понимаю, какое ему дело до людских дрязг? Не его это дело. Ведь нечисть же окаянная!.. Что ему с того? — сплюнул Михась себе под ноги.       — А у нечисти этой оказалось больше чести, чем у дружка закадычного, с кем я рос и мужал, да из одной миски ушицу у реки хлебал, — прошипел ядовито Асташ. — Забавно, правда? Я только в толк не возьму, что ж я тебе такого сделал, раз ты со мной так?       Глянул Михась исподлобья и хмыкнул, впившись узловатыми пальцами в край лавы.       — Это ты у нас такой праведный олух, а другим ещё зайздрость известна, понял? Тоже мне первый парень в Епровке! Всё лучшее тебе. А как же: пригож, удачлив, маешь доход, любимец девок и силой не обделён. Даже в своей хате от тебя покоя не было. Асташ это, Асташ то! Но достало до горла меня не это, а то что я первый Алесю заприметил. Терпеливо ждал, пока девка созреет, а она… Она тоже, дура, тебя выбрала. Сквозь меня глядела, будто я пустое место, а завидев тебя, прямо загоралась соломой. Ласково так говорила, стреляла глаза и завсегда вертелась побач. А ты?       — А что я? — не понял Асташ.       — А ты не оценил! — взвился Михась. — Решил, что так и должно быть! Что она, как все девки, должна бегать за тобой, да глаз влюблённых не отворачивать! — грудь Михася ходила ходуном от бурлившего в недрах гнева.       — Дурак ты, Михась, — ровно ответил Асташ на эту отповедь. — А в дурной голове где уж взяться розуму. Я ведь ни одной девке ничего не обещал не потому что гордец, а потому что про долг свой перед лесовым никогда не забывал. Да и некогда мне было. Это у тебя батька ещё крепкий и брат всего на пару годов моложе тебя, а я всё сам. Не баловень судьбы. На мне мать, меньшой брат и сестра. Да что уж! Живи, как знаешь, Михась. За подлость твою хотел я позднее поквитаться, но убого трогать — грех, — развернулся Асташ и пошёл прочь со двора.       Посля такого разговора муторно на душе у кузнеца стало. Это ж до чего людская зайздрость привести может! Не думал, не гадал он, что Михася так время измордует. Они ведь с маленства все тяготы делили да друг дружку выручали, а вон оно как всё обернулось. Вот и верь после этого людям. Если даже тот, кто считался не иначе как побратимом, за девичью благосклонность, не моргнув глазом, предал, то чего ждать от других.       В хате Асташ ходил из угла в угол, не находя себе места. В натопленной горнице ему нечем было дышать и душила обида. В конце концов решил он выйти во двор. Спустился с ганка, а там ноги сами понесли за околицу. Асташ и не заметил, как оказался далеко за деревней. Остановился, когда впереди показалась речка Дыморка. Лёд ещё полностью укрывал холодные воды, но уже пожелтел и вот-вот должен был тронуться.       Несмотря на весну, вечерело рано. Однако Асташ ещё мог различить на зарослях вербы, что насаждали пологий берег, пушистые котики. Да, тихо и мирно у реки. Постояв немного, Асташ хотел было поворачивать назад, когда услышал детский гомон. Застыв на месте, он прислушался.       — Господь милостивый! Не может быть! Мабыть дух нечистый мутит розум. Часто о нечисти думаю, вот и мерещится теперь, — сказал вслух Асташ. — Всё, хватит, пора до хаты.       И тут снова послышался смех, а за ним громкий отчаянный крик.       — Растудыть твою! — взвыл Асташ и кинулся со всех ног к реке.       Чтобы сократить путь, он ломанулся через кусты вербы, прямо к дровяному настилу, где деревенские бабы часто бельё полоскали. В голове не осталось ни одной здравой мысли. Крик повторился, и ему ту же вторил второй.       «Только бы поспеть!» — подгонял себя Асташ.       Выскочил он лёд и остановился как вкопанный. Под ногами заскрежетало, и по хлипкому льду расползлась паутина трещин. А впереди в полынье трепыхались двое мальцов, пытаясь ухватиться за обломанный край льда. Рядом на ледяной глади, задом кверху, лежал третий малец и тянул руки к приятелям, чтобы помочь хоть кому-то из несчастных. Асташ осторожно присел, посля лёг на живот и пополз к вопящим от страха тонущим мальцам. Когда он оказался рядом, то мелкий спаситель уже держал одного приятеля за намокший ворот тулупа, не давая пойти ко дну. Крепкая рука кузнеца ухватила тонущего мальца за шиворот, а сам он тихо, но твёрдо сказал на ухо спасителю:       — На счёт «три» тяни дружка, что есть силы, понял?       — Да!       — Три!       Вдвоём они справились быстро, и вот уже мокрый и продрогший неслух оказался на льду.       — Я… Мы… — силился сказать он.       — Ух, и влетит же вам. Чего разлеглись?! А ну, ползком на берег, живо! — рявкнул Асташ, не оборачиваясь и пытаясь дотянуться до второго тонущего бедолаги, что ещё ногами брыкал в ледяной воде.       Вдруг наст, на который почти заполз малец, обломился, и лёгкое тело мгновенно утянуло под лёд. Асташ понял, что дело труба. Наскоро скинув с себя сермяк, он, вскочив на ноги, бросился вперёд. Его бег был недолгим. Лёд проломился, и Асташ тоже оказался в воде. На его удачу задумка удалась, и он тут же схватил за волосы выплывшего и нахлебавшегося воды мальца. Однако радость быстро сменилась озабоченностью, ведь под ногами у них не было дна, а вокруг ледяная ловушка. Ухмыльнулся Асташ. Где наша не пропадала! Перехватил он хрупкое тело под грудью и, поднатужившись, подкинул вверх, уложив дитё грудью на лёд. Получилось. Посля оттолкнул Асташ мальца, что было силы от себя под задок.       — Ползи к берегу, дурень! — крикнул он. — Давай же! Ну!       То ли от испуга, то ли от радости, но мелкий засопел и заработал руками и ногами, уползая подальше от огромной полыньи. Асташ же глядел ему вслед и думал, что ему самому сейчас придётся худо. Одёжа намокла, сам окоченел до костей, а помощи ждать неоткуда. Но делать нечего. Подтянулся он, опёрся на лёд руками и попробовал бросить тело тело вперёд. Да куда там. Хлипкий пласт под тяжестью кузнеца тут же обломился. Фыркнул Асташ. Не привык он отступать, и пытался выбраться снова и снова. Но только изрезал руки об острые края льда и окончательно выбился из сил. Холод уже одолевал, сковывал тело ниже пояса, движения стали повольными, и зубы, не переставая, лязгали друг о друга. Огляделся Асташ, чуя свою погибель. Никого. И спасённых мальцов не видать. Наверное, выбрались всё же несмыслы. Полынья вокруг Асташа разрослась, а толку не было. Устал. Положил голову на лёд.       — Как же хочется спать, — прошептал обречённо он.       Измученный кузнец не видел, как с другого берега со стороны леса в холодные воды Дыморки на всём скаку влетел вороной, управляемый твёрдой рукой молодого всадника. Раздался громкий хруст ледяного наста и конское ржание. Уже проваливаясь в темноту, Асташ услышал рядом с собой забористую брань, и его с силой потянуло куда-то вверх. На краткий миг приоткрыв глаза, он заглянул во встревоженные васильковые очи и с лёгкой улыбкой скользнул в небытие.       Очнулся Асташ в тёпле. Знакомо пахло хвоей и ягодами. Он медленно открыл глаза и уставился в незнакомый высокий расписной потолок из добротного светлого дерева. Опустив взор, Асташ понял, что лежит на настоящем ложе, под ним перина, а под головой мягкая подушка явно из нежного пуха лебяжьего. Накрыт он не домотканой радюшкой, а добротным одеялом. Повезло так повезло. Асташ завозился, приподнялся на локтях и осмотрел всё ещё мутным взором светлую, чистую и богато обставленную горницу. Столько разных красок он отродясь не видел, разве что в костёле. И куда это его занесла нелёгкая? Даже в усадьбе Замятина куда проще было. Тут один камин из добротно обработанного камня чего стоил. Да ещё эта дорогая шкура медвежья у очага. А изысканной работы цветастый ковёр на подлоге — просто верх славы искусных мастериц! На светлых стенах настоящие картины, в углу расписная скрыня в форме хатки. Стулья возле дубового стола просто на загляденье. Покатые, да обиты настоящим бархатом. Восторженный взор Асташа переместился на витражные окна. Вот уж где красота несказанная! И возле одного из этих окон стоял, слегка расставив ноги и сложив руки на груди, хозяин дорогих палат, задумчиво и внимательно рассматривая своего гостя.       — Вот скажи мне, кузнец, ты намерен пожизненно свои долги отрабатывать? — вкрадчиво сказал лесовой.       Асташ слушал этот шелестящий в тишине голос и плыл, как воздух в летний зной. Глядел на подтянутое ладное тело, спрятанное под дорогой одёжей, на густые чёрные кудри, рассыпавшиеся по плечам, и понимал, что вот оно счастье. Большего и не надо. Только бы изо дня в день видеть этот чудесный лик, смотреть в синие омуты очей, обнимать, когда вздумается, и знать, что это никогда не закончится. И плевать с большой колокольни на нелёгкий нрав, на недовольное ворчание, на сведенные сурово брови и часто обидные слова обладателя сих прелестей. Громко кашлянув и прочистив горло, Асташ ответил:       — То ж дети малые были. Бестолковые ещё. Не мог я по-другому.       — А сам-то чем лучше?! — Лесовой в одно мгновение оказался прямо перед Асташем. — Каким местом думал, когда на шарый лёд полез?!       Синие глаза гневно смотрели в голубые.       — Да не думал я! — воскликнул Асташ, облизнув в раз пересохшие губы.       — Именно! — рявкнул лесовой. — Олух и есть. Ты ж сам мог отправиться на корм рыбам, понимаешь?! Да если бы не я!.. Пришлось лезть в реку, чтобы тебя, дурня этакого, из ледяного полона вызволить.       — Мог и не лезть, — обиженно процедил сквозь зубы Асташ.       — И что я с тобой вожусь?! Подумаешь, великая цаца! — задел за живое Асташа лесовой.       Асташ вскинулся, обхватив лесового за плечи, и с силой дёрнул на себя, враз позабыв о необычной силе последнего. Не ожидавший от не так давно полуживого мужика такой подлянки Валамор не удержался на ногах и кулем свалился на ложе. Асташ тут же мигом подорвался с места и оказался верхом на бёдрах лесового. И даже не помыслил, что под одеялом он, в чём матухна на свет божий родила, пока не узрел воочию свой промах. Что ж, дело сделано, и Асташ, пылая от сорама щеками, склонился над распростёртым под ним пленником, прижимая своими ручищами тонкие запястья к ложу по бокам от головы. Глаза лесового широко распахнулись и в изумлении взирали на Асташа.       — И?.. А дальше-то что? Я ведь запросто могу одним махом снести твою необременённую розумом голову, — протянул пленник, давая своим словам достичь цели, но не делая попытки избавиться от нахального седока.       Асташ же, позабыв страх, с восторгом глядел на разметавшиеся в беспорядке на одеяле чёрные кудри, на капризно изогнутые губы и глупо улыбался. Вот не до упреждения ему сейчас было. Осоловел совсем. В голове ощущалась лёгкость, в теле сила, а в чреслах копилось напряжение.       — С огнём играешь. Слезь с меня, пока я добрый! — приказал лесовой.       Асташ слышал каждое слово, но не вникал в суть. Словно не ему было велено, а кому другому. От лихорадочно горящих напротив глаз, от неимоверного сильного желания коснуться пухлых губ ему делалось дурно. Голова кружилась, сердце заполошно громыхало в груди, дыхание перехватывало, а внизу живота зарождалось знакомое до боли томление. Не удержавшись, Асташ приник поцелуем к сильно бьющейся голубоватой жилке на шее лесового.       — Ты из ума выжил, кузнец? — выдохнул тот.       — Не серчай. Нет никакой мочи болей терпеть, — сказал вслух Асташ, склонившись к губам добровольного пленника, снова пропуская мимо ушей предостережение.       — Ба, да твоей наглости нет предела! — слегка дёрнулся под Асташем лесовой. — Не смей!       Асташ всё больше пьянел он страсти, чувствуя голым задом, как твердеет в паху его норовистого пленника. И вместо того чтобы внять словам лесового, он жадно приник к полуоткрытым губам. Это было волшебно. Чистое удовольствие на грани помешательства, потому что ему ответили. Да ещё как! Лесовой неожиданно ловко освободил руку, вцепился в светлые волосы и выгнулся дугой, приникнув твёрдой грудью к разгорячённому и жаждущему ласки Асташу как в последний раз. По телу Асташа внезапно прошёл табун чувственных мурашек, поднимая тонкие волоски на теле дыбом. Он потёрся о плоский живот лесового каменно стоящей плотью, дав почувствовать силу своего желания, вызвав тем самым сладкую дрожь предвкушения в последнем. Лесовой тоже не остался в долгу. Он трепетно ласкал Асташа, отыскивая, слегка покусывая и вылизывая особо чувствительные местечки. То и дело лесовой возвращался к губам, жадно впиваясь в податливый рот, а пальцами в сильное тело. Задыхаясь от вождения, они неистово изучали руками друг друга, постанывая от удовольствия и забывая про всё на свете. Было жарко, сладко и даже больно от сжигающего нутро желания. Асташ и лесовой остервенело ласкались, катаясь на огромном ложе и пытаясь перехватить главенство. Лесовой так увлёкся любовной игрой, что не заметил, как остался голым, и только почувствовав чужую руку на своей вздыбленной плоти, немного пришёл в себя. Асташ же даже не вникал, когда в его руке оказались сразу два крепких влажных ствола. Он с упоением наглаживал их, даря себе и полюбовнику незабываемые острые ощущения. Асташ словно оглох от происходящего. Он видел перед собой лишь лихорадочно блестящие синие глаза, изнывающее от желания гибкое тело, которое страстно извивалось под ним, приподнимая бёдра. Нежная плоть приятно тёрлась о такую же другую, заставляя хотеть большего. Асташа рвало изнутри на части. Он, не помня себя, ускорил движения рукой, и горячая волна омыла тело, скручиваясь в бараний рог внизу живота и обжигая жаром пах. Чувствительный ствол, не выдержав такого накала, отдал семя, низвергнув его на белый живот лесового. Сразу же за ним с громким стоном пролил семя и любовник, загнанно и надрывно дыша. Ещё несколько осторожных движений туда-сюда, и мокрый, как мышь, Асташ рухнул на лесового с гулко бьющимся в груди сердцем. Оба находились в полном смятении чувств и молчали. Асташ перевёл дыхание, скатился с тела лесового, и сам от себя не ожидая, нежно коснулся губами голого плеча любовника и тут же повалился в сон.       Валамор плавно встал с ложа, посмотрел на испорченную шёлковую рубаху на подлоге и хмыкнул.       — Доигрались.       Он обернулся и посмотрел на разметавшегося на ложе во сне Асташа и прикрыл его одеялом. Неспешно переодевшись, Валамор потянулся сытым котом и двинулся к двери, столкнувшись у входа с вернувшейся со двора Зофеей.       — Как наш гость? — спросила она, вглядываясь в бесстрастное лицо князя.       — Спит праведным сном. Но судя по недавней прыти, он здоровее всех живых и помирать не собирается, — небрежно откинув волосы с лица на спину, ответил ровно Валамор.       — О, что-то случилось, пока я травки запаривала? — повеселела Зофея, озорно сияя глазами.       — Ничего такого, с чем бы я не справился, — бросив колючий взгляд на кикимору, проговорил Валамор и, обогнув её, скрылся в темноте коридора.       Зофея с подозрением посмотрела ему вслед и покачала головой. Эти двое, сами того не понимая, всё больше увязали друг в друге. Иначе с чего бы хранителю спасать простого деревенского кузнеца? Мало что ли на его веку выпадало видеть утопленников по дурости да по пьяни. И что, каждого спасать? А этот Асташ как прилипчивый клещ. Даже в беспамятстве этот надоеда цеплялся за князя Валамора, словно тот самое важное в его серой короткой человеческой жизни. Тяжко вздохнув, Зофея поспешила в горницу. Так, важно как можно скорее поставить на ноги кузнеца, и до того как про него прознает Берегиня. Никогда ещё в постели князя Валамора не лежал чужак, а тем более мужеского роду. Нет, конечно, у Валамора были любовные утехи с парнями, всё-таки долгая жизнь располагает пробовать новое, но никто из них никогда не был за завесой и не приглашался в палаты князя.       В светлой горнице стоял устойчивый запах соития и страсти.       — Да не может этого быть! — всплеснула руками Зофея и приложила ладони к горячим щекам. — Ой, не к добру это.       Поставив на стол кубок с отваром, она кинулась к окну. Раскрыв настежь створки, Зофея впустила в терем свежий воздух. Она искренне недоумевала, как удалось Асташу проникнуть в душу закрытому на стопудовые замки замки Валамору и оборотить взор князя на себя.