Епровка

      Пробудился Асташ, когда за окном смеркалось. В горнице было тихо и, казалось, пусто. Вокруг царил полумрак. День пошёл на убыль. Асташ неторопливо повернулся на бок и приподнялся, опираясь на руку. Зоркие молодые глаза быстро нашли источник тепла. В горящем очаге камина весело потрескивали поленья, прогоняя прочь затхлость и сырость. Над огнём висел котёл, а рядом с ним полубоком к Асташу стояла молодуха с длинной в пояс косой и не спеша помешивала булькающее в нём варево. Вдруг она покачала головой, нахмурилась чему-то, спрытно подхватила кочергу и поправила огонь. Асташ натянул на плечи одеяло, чем и привлёк к себе внимание. Острый взгляд молодого лица впился в кузнеца.       — О… Вот и гостенёк проснулся, — протянула она. — Ничего не болит?       — А должно? — ответил вопросом на вопрос Асташ.       — Да кто ж вас знает, — подбоченилась молодуха, поигрывая бровями.       — А где?..       — Дела у князя Валамора. Не может он в палатах сиднем сидеть да твой распрекрасный зад охранять.       Щёки Асташа опалил жар. Он опустил светлые очи к долу, услышав язвительные речи и, как ему показалось, осуждение в голосе.       — Я и не думал ни о чём таком, — пробурчал он. — Мне до хаты надо. Мои, чай, извелись все.       — Извелись, конечно. Ты ж тут без малого три дня валяешься, — упёрла молодуха руки в бока.       — Что?! — разом подскочил Асташ на ноги.       От резкого движения в голове его помутилось, в горле запершило и повело в сторону. А молодуха тут как тут: не дала упасть, а быстро поднырнула под руку и приняла тяжесть тела Асташа на себя.       — Да чего ж ты буйный такой?! Тебе лежать надо. Не окреп ещё. Я тебе сейчас отвар подам, и силушки враз прибавится. Посиди-ка пока.       Асташ послушался и опустился на ложе. Ноги его тряслись, как у новорожденного жеребчика, и едва держали.       — Величать-то тебя как, знахарка? — спросил Асташ, придя в себя и наблюдая, как поворотливая баба хистается от стола к котлу.       — Не узнал, значит, — ухмыльнулась она на слова Асташа. — А так?       При приближении к Асташу лик молодухи поплыл, и вот перед ним предстала старуха с молодым вострым взглядом.       — Зофея! — Асташ едва не опрокинул отвар, который та подала. — Так ты что, тоже из этих?!       — Их каких? — полюбопытствовала она, искоса глядя на Асташа и снова меняя лик.       — Из нечисти вестимо, — сказал Асташ, склоняя голову к правому плечу и пристально разглядывая знахарку.       — Это для вас, тёмных, мы нечисть, а тут за завесой мы самые простые жители, связанные особым образом с матушкой природой.       — О как! И сейчас я гость в вашем княстве, если всё верно разумею, — кивнул сам себе Асташ, осторожно отпивая горячий отвар из кубка.       — Да, кузнец. Ты за теневой завесой в Беловодье, — улыбнулась Зофея. — Вокруг кажется всё тем же, как ведомо тебе, но всё-таки другое.       — Так всё-таки есть рай на земле?! Не вымысел? — подивился Асташ.       — А как же, чего этому благодатному краю сделается. Срединный мир всегда был рядом с людьми. Кому-то и в самом деле он может видеться раем. Однако, как и в рай, попасть сюда не каждому дано. Изредка люди забредают к нам через прорехи в завесе, но долго не живут без поддержки пары. Не для вас этот мир.       — И много этих прорех? — спросил Асташ, допив отвар.       — Нет, но случаются. Их-то хранитель Валамор и штопает. Нечего смертным соваться меж мирами и нарушать равновесие, что было испокон веков. Вот и ты очуняешь маленько и геть отседова на свою сторону.       — Дык я хоть сейчас, — насупился Асташ. — Не по себе тут как-то.       — Ишь, нетерпеливый какой, — махнула Зофея рукой. — Валамор сам решит, когда выпроводить своего гостя, а пока отдыхай. Одёжа твоя чистая в ногах ложа. Не тряси колокольцами почём зря. И вот что, кузнец… Выходить из палат без хранителя не советую. Ты чужой здесь. Мало ли. У нас тут упыри бродят и не только кровь сосут, но и жизненные силы здорово убавляют. Мне ненадолго отлучиться придётся. Не один ты хворый на моём попечении. Так что не балуй, — погрозила пальцем Зофея.       С уходом знахарки стало как-то совсем тоскливо. Лежать без дела Асташ не привык, а потому попытался встать. Получилось. На радостях облачился он в чистое и решил размять косточки. Слабость ещё ощущалась в теле, но уже не тянуло к земле. Вскоре Асташ уже вполне резво перебирал ногами по горнице, радуясь исцелению. Он на цырлах подошёл к приоткрытому окну и выглянул на широкий двор. «Ух, ты! — подумал Асташ. — Частокол-то вокруг палат высоченный, аккурат в рост соснового леса. Кажется, что в облака острыми пиками упирается. Только верхушки деревьев с другой стороны и видать». Невдалеке от Асташа по зелёной траве служки сновали туда-сюда, выполняя свою нехитрую работу. И вроде люди как люди, но если приглядеться хорошенько, то у одного торчали небольшие рожки из нечёсаной шевелюры, у другого уши острые, а у кого-то и вовсе не человеческие ноги из портков выглядывали, а копыта.       — Вот тебе и Беловодье, — произнёс вслух Асташ. — Тут и старуха запросто молодухой оказаться может, а за девичьей красой уродство прятаться.       Отвернулся он от окна и посмотрел на крепкую дубовую дверь. Нет, выходить он не дурак, но так хотелось перемолвиться хоть с кем-то из местных словечком. Покачал Асташ головой, отговаривая себя от глупости, притащил стул к камину и сел возле горящего очага. Тепло ему стало, спокойно, да и на огонь глядеть было приятно. Разморило Асташа, и не заметил он, как задремал, свесив голову на грудь.       Дёрнулся он словно от толчка и проснулся. Очаг почти потух, и в горнице стало доволе прохладно. От открытого окна ощутимо тянуло вечерней сыростью. Поёжился Асташ, поднял голову и едва слышно застонал. Ноги от неподвижности затекли, и теперь при шевелении казалось, что он встал на ежа.       — Холера ясна! — шикнул Асташ, поднимаясь со стула и кривясь от колючей боли в подошве.       Когда немного полегчало, он размял плечи и шею. Повернув голову к окну, Асташ замер. На широком подоконнике спиной к нему сидела дева. В свете полной луны ясно было видать ладную женскую фигуру. Густые длинные волосы гостьи, словно посеребренные лунным светом, касались подлоги. Дева явно слышала кузнеца, но не шевелилась, будто бы даруя тому право самому её заметить и разглядеть хорошенько. А потом нежданно-негаданно крутанулась на месте, ловко перебросила ноги в горницу и очутилась лицом к Асташу. Если и считал Асташ первой красавицей в Епровке Клементину, то сейчас понял, что сильно заблуждался, ибо от красы стоящей рядом девы аж дух вышибло. Высокая, стройная, с крепкой грудью и дивным ликом… Да ни один церковный мастак не передаст такое великолепие! Она казалась тонким гибким стебельком прекрасной кветки с чудной, величаво поднятой головкой. Ни одной неправильной черты — всё совершенно. Не могли столь пленительный образ породить простые люди. Глядеть, не наглядеться на тёмные брови вразлёт, аккуратный прямой нос, нежный полный рот и большие сияющие во тьме глаза, опушённые длинными ланитами. Сукенка на ней шёлку синего, позументы позолоченные, золочёные височные кольца, усыпанные самоцветами серьги и бусы в три ряда. Порода в ней видна была за версту.       — Что глядишь так? Аль девок никогда не видел? Нечего задарма глаза пялить. За погляд-то тоже платят, — поддела она Асташа, молчаливо стоящего чуть в стороне.       — Твоя правда. Таких, и правда, не видел, — не стал отпираться он.       — И боле не увидишь, кузнец. Мне вот любопытно, что ты здесь забыл, и как вообще оказался в чертогах хранителя?       Асташ крякнул, сложил руки на широкой груди и прищурил светлые очи.       — Мне вот тоже любопытно, а тут принято лазать в окно, когда есть дверь? И вопрошать у всех гостей вашего хранителя?       — Хм, а ты забавный малый, — протянула дева. — Не боишься перечить?       Асташу на миг показалось, что по синему шёлку сукенки прошла рябь, словно от порыва ветра, тронувшего водную гладь.        «Ой, непростая это гостья, — подумалось ему. — Слишком властный и твёрдый голос. Ясное дело — привык повелевать».       — А чего мне бояться? Я не вор. По чужим хатам без дозвола не шастаю, — пожал плечами Асташ.       — Это как сказать, — недобро усмехнулась гостья. — Как величать-то тебя?       — С маленства родные Асташем кличут.       — А я Берегиня. Чай, слышал обо мне?       — А должен? — нахмурился Асташ. — Нет, не слышал, но звучит сильно.       — До чего докатились, — наигранно-печально произнесла Берегиня. — Старые боги совсем забыты. А ведь когда-то…       — У нас один Бог и почитаемый сын его Езус Хрыстус с матухной его Марией.       — О как! А ты сам видел воочию своего бога или сына его? — распекала Асташа Берегиня.       — Нет. Но истинные христиане веруют.       — Вот оно как. Понятно. Тёмный народ так и остался тёмным, — снисходительно молвила Берегиня.       — Да как ты можешь сумлеваться?! Это ж чистой воды богохульство! — воскликнул Асташ.       — Молчать, смертный! — вспыхнула Берегиня.       Асташа мигом заняло, словно кто тисками сжал горло. Он схватил ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег жестокой волной, но не издал ни звука. Берегиня же махнула рукой в сторону стула, и он сам по себе придвинулся к ней. Дева царственно села на него и грозно глянула на Асташа.       «Как есть непростая гостья», — наконец дошло до Асташа.       И то, что голос его внезапно пропал, лишь подтверждало догадку о том, что дева промышляет волшбой.       — Слишком непочтителен и дерзок ты, мужик. Видимо, это и привлекло Валамора. Он любит упрямых гордецов. Вот только ты всего-навсего неотёсанная деревенщина. Не правильно подать себя, не вести беседу не умеешь. Не соперник ты мне. Только и есть в тебе, что удалая стать да светлый волос. А этого богачества и у нас тут хватает. Ум-то короток. Нет в тебе ни очарования, ни гибкости суждений. Пустозвон.       Видя возмущённое лицо Асташа и крепко сжатые от обиды кулаки, она зашлась звонким смехом, вдруг обратилась серой кукушкой и вылетела в окно, оставив после себя золотую пыль, что медленно осела на подлогу, а посля и вовсе растаяла.       Ноги у Асташа от напряга подкосились, и он кулем свалился на медвежью шкуру. В голове стоял сплошной туман. Ужель эта заморская краля имеет виды на лесового? Неужто невеста? Если так, то Асташ заведомо останется ни с чем. Куда ему тягаться с прелестницей такой. Это пава любого приворожит. Сильней ланцуга объятия властной девы опутают. Да и голос у неё тягучий, чистым мёдом в уши вливается. «Твою же маковку! — подумал Асташ. — Где Валамор, а где я. Не ровня деревенщина ему. Пора бы запомнить. Он хранитель. С древними богами дружбу водит, а я простой кузнец из Епровки. Вот только отчего ж от разумения сего так больно тянет в груди? Ведь не баба, чтобы убиваться о несбыточном и искать выход там, где его нет и быть не может?»       Расставив в мыслях всё по местам, Асташ решил, что нужно смириться со своим положением и уходить до хаты восвояси, но сердце было не согласно. Не хотело оно глупое принять, что нет никакого будущего у двух мужиков из разных миров.       Меж тем луна спряталась за тучу, уголья в очаге погасли и горница полностью погрузилась во тьму. Хоть глаз выколи. Только обременённый тяжкими думами Асташ ничего не видел вокруг себя.       За дверью послышались шаги. Вернулся хозяин палат.       Валамор недовольно цокнул языком, закрыл окно и щёлкнул перстами. Вспыхнувшая в ночи искра пронеслась по стенам, зажигая диковинные светильни. Он скинул с себя удлиненный жилет, оставшись в белоснежной рубахе с широкими рукавами, облегающих панталонах и высоких мягких сапогах для верховой езды. Заметив возле камина на шкуре Асташа, Валамор в удивлении приподнял одну бровь.       — Странное ты выбрал место для ночлега. И окно не закрыл. Всё тепло выдуло.       Асташ поднял печальные очи на Валамора и хотел было ответить, как горло мгновенно сдавило, перекрыв дыхание. Он засипел и схватился на шею. Валамор тут же оказался рядом, напряжённо всматриваясь в скорчившегося на подлоге Асташа.       — Кто здесь был, кроме тебя и Зофеи? — потребовал ответа Валамор, проведя рукой по шее кузнеца и снимая чары.       От ладони Валамора по тонкой коже прошёл обжигающий жар, но Асташу сразу полегчало. Он прочистил горло и тихо прохрипел.       — Она назвалась Берегиней.       — И чего хотела? — в голосе Валамора Асташу послышалось напряжение.       — Думаю, от кого-то прознала она, что гощу я тут. Вот и пришла поговорить да указать мне на место.       — И как, удалось? — игриво хмыкнул Валамор.       — Будто сам не видишь, — буркнул Асташ.       — Я-то вижу, что прогневил ты богиню. Обычно она снисходительна к людям и помогает, коль случается им забредать в наши края.       — А вот меня она сразу невзлюбила. Видать, ликом не вышел, — криво усмехнулся Асташ, поднимаясь на ноги.       — Не бери в голову. Я разберусь. Идём спать. Утро вечера мудреней, — сказал Валамор, отходя в сторону.       — Погоди-ка… Это ты что, со мной спать собрался?! — выпучил глаза Асташ.       — А что? Места много. И если ты помнишь, то мы ещё не то на этом самом ложе творили. Сейчас же я предлагаю обычный сон.       — Ладно. Только не вздумай руки распускать, — воинственно приподнял подбородок Асташ и прошёл мимо Валамора.       Тот хмыкнул, а посля и вовсе расхохотался.       — Ну ты и нахал, — сквозь смех сказал Валамор. — Это ж надо такое самомнение иметь. Тоже мне приз желанный.       — Может, и приз. Может, кому-то и желанный, — пробурчал Асташ, умащиваясь на ложе спиной к Валамору.       Асташ не видел, но прекрасно представлял по шороху одёжи, как неспешно разоблачался здешний хозяин. Лежал он тихо, и так увлёкся грёзами, что едва не подскочил на месте, когда рядом под одеяло скользнуло твёрдое прохладное тело. Асташ только затаил дыхание и заставил себя не шевелиться. Ещё долго не мог он заснуть в эту ночь. Всё прислушивался к лёгкому дыханию за своей спиной, ожидая незнамо чего, но в тайне желая этого. И если Замятина за греховные помыслы в сторону мужеложства Асташ готов был убить, то Валамора наоборот подбить на действо. И это ни в какие ворота, и совсем не вязалось с его желаниями ранее. Вот только виновник дум Асташа не был сейчас похож на того, кому есть надобность в плотских утехах. В горнице стояла мёртвая тишина, а Валамор не выдавал интереса к столь необычному соседству. Наконец, Асташ перестал яростно бдить, и сон сморил его. Уловив изменившееся дыхание кузнеца, Валамор улыбнулся. Очи его распахнулись, и в них полыхнуло синее пламя.       Проснулся Асташ от того, что всё тело странно кололо и чесалось. Оказалось, что лежал он в скирде соломы в чистом поле. Тут часто ночевали деревенские пастухи, укрываясь от ветра и дождя. От удивления Асташ не знал, что и думать. Ну не могло же ему присниться всё?! Или могло? Нет, он ещё умом не повредился, чтобы такое скумекать. Он хорошо помнил разговор с Михасём, реку и мальцов, жаркие объятия лесового, Зофею и Берегиню. Вот только как попал внутрь скирды, вообще никак. Вылез Асташ из соломы, отряхнул одёжу, что откуда-то взялась на нём, пригладил непослушные вихры и осмотрелся.       — Ага, чу, петухи горло дерут. Это я как раз к утренней мессе поспею, — сказал себе Асташ и пошёл напрямки через поле к Епровке.       А в хате его встретил вой матули, скавытание Стешки и круглые перепуганные глаза Василя.       — Боже милостивый, где ж тебя столько дней носило, Асташ?! — завывала Соня. — Мы уж хотели мессу на упокой души твоей в костёле просить.       — С чего это? Рано ховать собрались. Жив я, — передёрнул плечами Асташ.       — Дык мальцы, которых ты из Дыморки вытянул, как один скулили, что потонул ты, — поведал брату Василь.       — Не привиделось, значит, — выдохнул довольно Асташ. — Ничего не потонул. Хопить вам выть. Отнесло течением далече. Насилу выбрался. Здорово помотало тогда меня. А посля оказался у какой-то бабули на хуторе. Три дня она меня выхаживала и целебными травками отпаивала. Отдал я ей ту серебрушку, что в потайном кармане порток носил и поспешил пешим до хаты.       — Ой, счастье то! — воскликнула матуля. — Нужно непременно свечу за здравие этой доброй бабули поставить.       — Угу, матуля, непременно поставим. Но это не к спеху. Сейчас мне бы поесть чего-нибудь. А то отощал я у бабули на травках, отварах и пустых бульонах.       — Вай, дык это я мигом! — подскочила с лавы Соня.       Стежка же так осталась на месте, обнимая Асташа за пояс и хлюпая носом. Василь улыбался, держа тёплую руку брата, присев возле его ног на корточках. Про себя он горячо дяковал богу, что всё обошлось. Сам Асташ сидел в кругу родных, видел их радость и слёзы счастья, но на душе его не было покоя. И вроде рад, что снова в родной хате, а часть души в Беловодье осталась. Долг Валамору не вернул, а сердце своё, видать, даровал этому незримому хозяину заповедного леса. Ничего не сказал ему лесовой на прощание. Не позволил ни говорить, ни видеть себя. Понял Асташ, что тоскует, а ведь он только вернулся. И что ждёт дале, неведомо.