Епровка

      Сельчане из Епровки недоверчиво косились на Асташа, когда он на следующий день шёл в кузницу. Кто-то и вовсе шарахался в сторону и осенял себя крестом при его приближении. Асташ не понимал их страхов, и про себя посмеивался над суеверным народом. Ясно же, что он человек, а не упырь, так чего трясутся, как зайцы? Он ходит не таясь средь бела дня, а не пробирается в хаты под покровом ночи стылым туманом.       Игнат же, завидев в проёме двери кузницы Асташа, не крестился как оголтелый, а схватил того в медвежьи объятия и сдавил со всей дури.       — Где тебя черти носили, ирод окаянный?!       — Ты полегче, друже, раздавишь, — пропыхтел Асташ. — Как ты тут справлялся без меня?       Игнат разжал свои тиски и ухмыльнулся.       — Пока ты где-то прохлаждался и от работы отлынивал, я за двоих спину гнул.       — Вот лучше бы и я гнул, чем между жизнью и смертушкой бодяться. Спасибо бабульке-травнице, что живёт вниз по течению Дыморки на дальнем хуторе. Вот она-то меня из воды вытащила и выходила.       — Эх, за дурной головой ногам покоя не видать, — сказал, покачав головой, Игнат. — Вечно ты сунешься, куда нияки собака нос не сунет.       — Ай, не нуди, Игнат. Лучше скажи, что тут перво-наперво делать нужно.       — Вот принимайся за мудрёную загородку на могилу барчука Замятина. Сам барон нам заказал.       — Что ж, уважим старого борона, — проговорил чуть слышно Асташ, привычно закатав рукава рубахи по локоть.       Сначала Асташу тяжко пришлось. Он задыхался от жары и обливался потом, но мало-помалу втянулся в работу, и до самого позднего вечера из кузницы был слышен перестук молотков да забористая брань мужиков.

***

      Дни сменяли недели. Люди в Епровке оттаяли и перестали дичиться Асташа. К тому же многие уже разузнали его нехитрую историю и меж собой гутарили, что молодого кузнеца от смертушки сам бог бережёт. От лихоманки Всевышний избавил и тут пособил живым до хаты вернуться. До Асташа через третьи руки доходила народная молва, на что он только диву давался. Мёдом не корми ушлых деревенских кумушек, дай только повод плётки разводить. Знали бы они, кто не раз с того света его едва ли не за волосы вытягивал, дык недолго думаючи прокляли бы, обвинив, что душу нечистому кузнец продал.       А ведь верно. Если поглядеть да покрутить, то он и продал всего себя с потрохами, ибо не проходило ни дня, чтобы не вспоминал Асташ о лесовом. Да и как забыть-то, когда на днях Марыська Лукьянова и Дунька Горшенина в лесу до ночи плутали. Пошли подружки за пахучими ландышами и незнамо как сбились с пути. Сами же девки потом сказывали, что там, где должна быть дорога хожалая, невесть откуда вырос словно из-под земли и раскинулся лес. Пошли в другую сторону и оказались на берегу реки Хитрой, что петляла по лесу не хуже зайца. А это ж так далече от деревни! Целый день несчастных по лесу водило, и только на вечерней зорьке, когда они сбили ноги и выплакали все глаза, открылся им путь в Епровку. И чем только не угодили Валамору? Разве что кветок больше нужного набрали. А он этого страсть как не любит.       Самого Асташа хозяин леса сторонился и на глаза не показывался. Несколько раз Асташу приходилось покидать деревню и в Амельники по делам через гать топать да по темре обратно вертаться, а лесовой ни гу-гу. Не знал уж, что и думать. Ждал он первого покоса, как манны небесной, авось там удастся свидеться. На той стороне реки Дыморки больше всего случалось людям с проказами лесового столкнуться. Вот только и тут прогадал Асташ. Не вышло днём желанной встречи. В тайной надежде остался он с Василём на ночлег под укрытым радюшками возом, чтобы якобы рано по прохладе докосить траву. Долго в ту ночь ворочался он без сна на подстилке из сухого сена, слушая песнь соловушки в кустах у реки. А поутру встал смурной ни свет, ни заря, вылез из-под воза и молча пошёл косу вострить.

***

      Конец мая был на удивление жарким и без дождей. Зоську к полудню разморило, и она вышла на воздух из духоты хаты. Присев в тени на зэдлике возле тёмной стены, она стала поглаживать выпирающий вперёд живот. Ещё с вечера ей скупой болью отдавало в спину, а с утра всё тянуло до ветру, кусок в горло не лез, и к тому же неприятно крутило низ живота.       — Полдень уже. Поешь, — сказала Зофея, появившаяся в покосившемся проёме двери.       — Неохота. Спину ломит и живот книзу тянет.       — И давно? — прищурилась знахарка, окидывая Зоську вострым взглядом.       — Почитай, как небо за окном посветлело, — ответила Зоська. — Плохо мне.       — Погоди, к обедне не то будет, — усмехнулась Зофея и скрылась в хате.       Знахарка неторопливо достала из-под печи два самых больших сагана, налила в них воды и ухватом протолкнула в горячее жерло печи. Достала из старого сундука чистую тканину из выбеленного льна, в малом сагане запарила нужные травы и стала ждать.       Зоська вошла в хату едва переставляя ноги, испуганная, красная и надсадно дышащая.       — Зофея, из меня что-то течёт, — всхлипнула она.       — Чего глаза выпучила? Не боись. Так и должно, — ровно ответила знахарка. — Пришло твоё время родить. Давай ступай малыми шажками на чистую половину. Я помогу.       Долго мучилась Зоська. Трудные это были роды. От боли она взмокла, то и дело кричала, сорвала голос. Измучила себя и Зофею. Наконец всё свершилось и дитё покинуло её тело, скользнув на руки Зофеи. Сама Зоська от боли и натуги лишилась чувств, поэтому не ведала о том, что случилось неладное: дитё не двигалось и не закричало, как положено. Зофея опрометью выскочила в другую половину хаты, прижимая к себе неживого мальца, и увидела сидящего на лаве Валамора.       — Не в себе она. А дитё родилось мёртвое, — на одном дыхании выпалила она.       — Дай сюда! — резко сказал Валамор, тут же выхватив из рук Зофеи синюшное тельце.       Открыв рот мальцу, он проверил, нет ли чего там. Убедившись, что всё чисто, он извлёк спрятанный за манжетой рубахи чистый платок, положил на лицо дитю и стал давить пальцами на грудь, вдыхать и выдыхать через платок воздух в рот мальца. Не помогло. Тогда он откинул с детского лица платок, набрал в грудь воздух и раскинул руки, что-то тихо бормоча. В хате сразу дохнуло волшбой, мощь которой всколыхнула стоячий жаркий воздух, как перед грозой. Глаза Валамора загорелись синевой.       — Ты что удумал?! — воскликнула Зофея, стряхнув с себя морок. — Ему ж тогда не будет места среди людей!       Но Валамор только глянул свирепо на неё и даровал свой живительный вдох дитю. Отстранившись, Валамор криво улыбнулся. Дело сделано. Малец в его руках посветлел, пошевелился, скривил лицо и вдруг вздёрнул вверх руки и ноги, издав первый крик.       — Нарекаю тебя Дар, — сказал спокойно Валамор. — Мы уходим, Зофея. Ты всё верно сказала. Ему больше не место в этом мире.       — Погодь маленько. Я Зоську проверю да мальца в одеяльце заверну, — произнесла Зофея.       Вернулась она быстро.       — Как она? — спросил Валамор.       — Всё обошлось. Спит, как любая слабая здоровьем роженица. Ты снеси Дара к кружевнице Василисе. У неё молока на двоих хватит. Прокормит и твоего, — напутствовала тихо Зофея.       Валамор кивнул и вышел вон из хаты, унося с собой сына Асташа. Хотел он ранее подбросить кузнецу его дитя, но видно не судьба Асташу сына своего увидеть. Придётся расти Дару и найти своё место среди вольного волшебного народа.       — Что ж, дело осталось за малым, — выдохнула Зофея. — Надо сказать о гибели дитя Зоське и выдержать вытьё и укор.       Зоська долго скатывала раненым зверем, узнав о мертворожденном мальце.       — Как же так?! — причитала она. — Ты же говорила, что сын у меня родится живым.       — Он и родился, но сразу помер. Слабый сусим был и немощный. Я не Господь Бог, а знахарка. Не умею вертать с того света. Ты поплачь, девонька, легче станет.       А на третий день пришла в хату на болотах матухна Зоськи Ядвига.       — Добрый день в хату! — громко оповестила она о своём появлении прямо с порога. — Я пришла, как ты и наказала, знахарка.       Зофея вышла к ней, вытирая рушником руки, и указала кивком головы на чистую половину за занавеской.       — И тебе всего доброго, Ядя. Иди к девке своей. Горе у неё: малец и дня не прожил. Родился и тут же помер.       Ядя покачала головой. Ей не раз приходилось слышать о таком. Поэтому, цокнув языком, молча прошла мимо Зофеи.       Зоська сидела на топчане и смотрела перед собой невидящим взором. Ядя подошла к ней и погладила по голове.       — Ничего, Зоська, всё в жизни бывает. Может и к лучшему, что всё так обернулось. Знать, на роду нежданному дитю так писано.       Зоська дёрнулась от этих слов и отшатнулась от Яди.       — Да что ты такое говоришь! Кому лучше?! Разве что тебе! А мне нет, — вызверилась Зоська. — Пусть бы не со мной, но дитё было бы живое!       — Не дури, — строго сказала Ядя. — Что есть, того не миновать. Жизнь долгая. Ещё родишь.       — А я не хочу детей от бортника! Слышишь, не хочу! — Зоська оттолкнула матухну, вскочила на ноги и выбежала через другую дверь в сени.       — Где хоть схоронили? — устало спросила Ядя у подошедшей к ней знахарки.       — На болоте, где ж ещё. Зоська место знает. Я показала.       — Вот и правильно. Нечего тут могилки плодить, — сказала хмуро Ядя. — А Зоська перебесится. Вот выйдет за Яся, переедет в мужнюю хату и супокоится. Не она первая, не она последняя, кто потерял дитя родами. Я так двоих по молодости схоронила. Одного сына недоносила, а другой всего неделю пожил.       — Трудно ей будет, — молвила Зофея. — Она хотела этого мальца. От любимого мужика ж понесла.       — Мало чего она хотела! Вышло, как вышло, — скривила вусны Ядя. — От своего мужика ещё понесёт. И даст бог не одного ещё родит. Давай рассчитаемся, знахарка. Пора нам. Нужно засветло в Епровку попасть.       Весть приезда Зоськи мигом облетела всю деревню. Сама же Зоська не спешила покидать хату и с подружками увидеться не пожелала. А через день в Епровку пожаловал её жених — бортник Ясь Каменский, и тем же вечером видел народ, как гонорово прохаживался он по деревне со своей нареченной. По блеску в глазах Яся было видно, что он одобряет некоторые изменения в Зоське. За время, что они не виделись, та стала ещё краше и соковитей. Пышная грудь, румяные щёки, округлости в нужных местах — всё это заставляло Яся желать Зоську ещё сильнее, чем при первом знакомстве. Ясь заливался соловьём, разглагольствуя про себя и семью, стараясь понравиться и расположить к себе. Зоська же на жениха не глядела вовсе и казалась скованной и отрешённой. Её пустой взгляд блуждал по разным сторонам от хат, ни на чём не задерживаясь, пока не наткнулся на Асташа, затеявшего свару со старостой. От нежданности встречи Зоська остановилась, как вкопанная, чем и привлекла внимание Яся. Он замолчал, настороженно глянул на притихшую Зоську, а с неё перевёл и вперил взор на светловолосого здоровяка, стоящего рядом с плюгавым мужичком с жиденькой бородкой, на которого неотрывно глядела его невеста. Ясь не был дураком и сразу скумекал, что Зоська сохнет по другому мужику. И ведь соперник был недурён собой: молодой, высокий, видный. Именно таких бабы любят, провожая ласковым взглядом. Толкнув невесту в бок, Ясь наклонился к её уху и прошипел:       — Ты бы хоть сорам поимела. Просватана как-никак. Со мной на людях гуляешь, а на другого неприкрыто глаза пялишь. Нехорошо это.       Зоська моргнула и повернула голову к Ясю.       — Так отступись, человече, коль всё разумеешь, — прямо и открыто посмотрела Зоська в глаза Яся. — Не будет нам счастья, коль жизнь вместе с обмана начнём.       — Раньше надо было разговоры разговаривать, а сейчас поздно. Опозорить себя отказом не дам. И чудить не советую, — твёрдо сказал Ясь, неотрывно глядя в лицо Зоське. — Веселью быть. А тебе лучше норов-то попридержать. Не ко времени он. Ещё пригодится.       В это время Асташ закончил свару с Агафоном, и махнув на него рукой, направился к кузнице, ни сном, ни духом не ведая, что стал причиной нешуточной размолвки молодых.       Дело шло к ночи, когда уставший за день Асташ шёл до хаты знакомой с маленства дорогой через людские огороды. Вслед за ним следом припустил и вскорости нагнал приезжий бортник.       — Постой, кузнец!       Асташ не сразу его услышал, так как голова гудела от работы и от назойливых и ставших привычными мыслей о лесовом. Оглянулся Асташ на незнакомый голос после третьего оклика, остановился и стал ждать, когда приезжий бортник с ним поравняется.       — Ну, чего надобно? — спокойно спросил Асташ, сложив руки на груди, и вальяжно прислонился к старой хвойке, что росла возле хлева, сколько он себя помнил.       — Пробач. Я тут человек новый, но уже наслышан про тебя.       — Да? И что по деревне про меня бают? — ухмыльнулся Асташ.       — Что во всём ты хорош, только девку себе никак не найдёшь и не остепенишься. Добром прошу, кузнец, не подходи к Зоське, не сбивай с пути. Она моя, — с ходу взял быка за рога Ясь.       — Ба, а я что, её трогаю? Ищу встречи? — нарочито медленно протянул Асташ.       — А то, скажи, не знаешь, что она любит тебя. Вот только просватана девка за меня. И я не хочу кривотолков за спиной. Знаешь ли, звание «рогоносца» никого не украсит.       — Понимаю и внимаю. Только я не соперник тебе, бортник. Если и была думка взять с Зоськой шлюб, то давно быльём поросла. Можешь не верить, но я не искал её любви и преть не буду.       — Что ж, я тебя услышал. Бывай, кузнец, — сказал Ясь, протягивая руку.       Асташ оттолкнулся от стены и крепко пожал мозолистую, твёрдую ладонь.       — И тебе не хворать, — ответил Асташ.       Так и разошлись они по разным сторонам, не заметив в кустах пахучего бэза белую сукенку.       Зоська, которая ждала возвращения Асташа из кузницы, чтобы поговорить, слышала и видела решительно всё. Выбралась она из своего убежища, приглушенно рыдая, размазывая горькие слёзы по щекам. Теперь она твёрдо знала, что Асташ не любил её никогда. Не дрогнув, он отказался от неё и её чувств, растоптав веру в сказку, где всё заканчивалось хорошо. В той сказке была она, Асташ, их дети, дом, полная чаша и счастье через край. Явь же была жестока, неумолима и больно терзала душу. Уж лучше пойти за Яся, как хотели батьки. Этому чужому мужику она хоть по сердцу пришлась. Авось житьё с ним не будет горьким и марудным. Нечего больше пестовать мару о том, чему не бывать. Не смогла её любовь пробудить сердце Асташа для ответа. Не хватило силы её чувств на двоих.       Асташ пришёл до хаты поздно, поэтому вечерел в одиночестве. Все спали, умаявшись за день. Сложив грязные миски в деревянную лохань, он достал с полавочника самодельную щётку из пучка свиной щетины, порошок и почистил зубы. Из другой половины хаты к нему вальяжно вышел чёрно-белый, гладкий кот и потёрся о ноги.       — Что, не спиться тебе, проныра. Дык лови полёвок. Это у вас котов здорово выходит, — и почесал котейку за порванным в дворовых распрях ухом.       Посля скинул сапоги возле печи, прошёл на чистую половину и завалился прямо в одёже на топчан. Сон бежал от него. Как говаривал некогда батька: нельга кластися отдыхать, коль в голове бардак. Покрутившись с боку на бок, Асташ тихо встал, обул лапти и вышел в сени через дверь горницы. Отворив входную дверь и поставив бревно в закуток, где стояли мешки с мукой, он вышел на ганок и вдохнул полной грудью ночную прохладу.       Запах цветущего бэза, казалось, проник в голову, делая её лёгкой, пробуждая чувства и рождая неясные желания.       «Почему у меня всё не как у людей? — в который раз за последнее время задал себе вопрос Асташ. — Почему я больше не хочу навещать охочих до ласк молодиц? Почему все сны наполнены горячими ласками синеглазого демона-искусителя? Что со мной? Может сходить к ведунье? Вдруг кто порчу навёл».       И сам едва не расхохотался в голос от бредовых мыслей. Ведь единственная сильная бабка на всю округу, делающая заговор, снимающая порчу да сглаз и умеющая обманывать смерть была никто иная как Зофея. А она бы сразу углядела на нём порчу, когда он оказался в Беловодье. И раз молчала, значит он по собственной воле, при трезвом уме и памяти подпустил к себе другого мужика. И как теперь быть с этой правдой о себе, он не ведал. И не с кем ему посоветоваться. О таком никому не скажешь. Бог создал каждой твари по паре, чтобы плодились они и размножались, он же, получается, пошёл супротив закона божьего.       «А если уйти в Беловодье и жить рядом со своим искушением…»       И сам себя остановил. Уйти-то завсегда можно, но примут ли его там? Да и Берегиня эта какая-то слизкая, что слимак, и у себя на уме. Асташ нутром чуял, что не понравился он ей не из-за того, что он простой кузнец из Епровки, а потому что находился в палатах князя Валамора. И кто эта краля хранителю? И вообще, куда, чёрт побери, делся он сам?! Асташ всю голову сломал, как увидеться с ним. Он и в лес ходил, и через гать, и на покос, а всё бестолку. Не бегать же по лесу в поисках, гукая. Для этого он ещё имел гонор. От постоянных дум и умом повредиться недолго. Тяжко вздохнул Асташ, потряс головой, быстро спустился с ганка к длинной лаве, с рыком плеснул из ведра холодной воды на лицо, повернулся и размашистым шагом направился снова в хату. Завтра будет новый день.       За терзаниями души Асташ не заметил, как из-под лавы следом за ним метнулась чёрная тень и остановилась возле ганка, словно налетела на невидимую стену. Асташ скрылся за дверью и завалил бревном сени, а кот всё стоял с поднятой вверх лапой, будто хотел зацепить кузнеца когтями за портки, но так и не решился. Присев на задние лапы, кот опустил голову и помотал ею, а потом резко сорвался с места и метнулся за угол хаты, скрывшись в ночи.