Епровка

      Асташ сдержал слово, данное бортнику Каменскому. Его пути с Зоськой не пересекались. И как он трохи позднее докумекал — не без подыгрывания самой Зоськи. Как оказалось, она намеренно избегала тех мест, где они могли споткнуться. Зоська теперь днём безвылазно сидела в хате, а посля захода солнца точила лясы в толпе подружек, никуда не отлучаясь. Все ж любили девки собраться у кого-то на подворье и до сна поговорить о своём о девичьем. В один из вечеров Зоська и поведала с тихой печалью в голосе о том, что, видимо, скоро быть в её хате веселью. Мол, Ясю невтерпёж болей ждать единения с ней, а до Богача-то ещё далече. Вот и порешил он с Зоськиными батьками на семейном совете, что можно взять шлюб в пору, когда нет поста. Год был не високосный, никто из родни ни у кого не помер, чтобы повременить, так что большого страху нет, чтобы скрепить по чести договор меж женихом и невестой записью в костёле. Только вот сама Зоська пока слово своё веское не сказала. Боязно. Чай не близко из Епровки уехать придётся. Ясь торопил, а она всё сумневалась и отмахивалась.       Вот только чему быть, того не миновать. В один из погожих солнечных дней не выдержал Ясь метаний Зоськи и напомнил невесте про заручины да про её невесть какое приданое. Ещё и про обмен кольцами и про серебро не забыл, которое давно передано по уговору Зоськиным родным и прибранное её батькой к рукам. Возврат всего больно бы ударил по кишени Полешуков. И под этим напором Зоська сдалась, повесивши голову ниже плеч.       Нежданно-негаданно на смену весенней духоте пришли затяжные дожди. Земля напиталась водой и болей не хотела пить. Парность и мелкие кровососы просто жить не давали не только домашней скотине, но и добропорядочным сельчанам. Дороги размыло, кругом грязь да чавкающая под ногами глина. Вода в Дыморке поднялась так, что и гребли не стало. Не пройти, не проехать. Для тех, кому непременно нужно было попасть в Епровку, это стало настоящим испытанием воли. Можно, конечно, добраться и через Амельники, но на болотах, как на зло, поднялась вода, скрыв от глаз дровяной настил. Так что и в Амельники попасть стало непросто. Лучше не мучиться, а сразу через гостинец, хоть это и немалый крюк. А посля ещё по ухабистой просёлочной дороге чёрную жижу колами воза месить.       Накануне Асташ чинил допоздна заднюю ось воза звонарю Миканору и лёг на боковую только к полуночи. А спозаранку поднял его невыспавшегося с топчана громкий грук в дверь.       — Открывай, хозяин!       — Кого это чёрт принёс? — рявкнул Асташ.       — Свои, — послышалось за дверью.       — Свои в этот час ещё спят, только чужие по хатам шастают, — отозвался Асташ.       — Ратуй, Асташ! — взвыли за дверью. — Хотел поспеть до перших петухов. В струге засел! Коло отлетело и потонуло. А куда ж возу без него! А там и мука, и разная снедь на веселье Зоськи.       — Ты, что ли, Миканор?       — Да.       Отворил Асташ сени и впустил незваного гостя на порог. Миканор взвыл побитой собакой и попросил Христом Богом у Асташа его воз.       — Ты ж ближей за других живёшь, одолжи, будь ласков. Век не забуду.       — Добре. Чего так пыжишься? Что я зверь какой и не понимаю, что дело твоё дрянь, — кивнул на речи Миканора Асташ. — Пошли уж, помогу перегрузить твоё всё добро.       Плюгавый и мелкий Миканор едва поспевал за широкими шагами Асташа, что устремился вниз по деревне, придерживая под уздцы резвую Маланку. В конце концов Асташ не выдержал мельтешения Миканора, подхватил его под пахи и закинул на воз.       К пятнице распогодилось, словно кто-то прознал про большое веселье в Епровке и разогнал хмары.       — Асташ, матуля в поле, а я всю хатнюю работу справила. Можно я с подружками пойду на выкуп Зоськи погляжу? — спросила Стешка большего брата. — Василь, поди, давно уж там околачивается.       — Ступай, свербигузка, — усмехнулся Асташ, глядя на переминающуюся в нетерпении Стешку.       Сам он решил не ходить к хате Полешуков. Мозолить глаза девке чести ему не добавит. Он и так знал, что по своей воле Зоська ни за какие посулы не пошла бы за бортника. Не выглядела она довольной невестой в ожидании супружества. Вот никак не выглядела. А за поздней вечерей Стешка и Василь наперебой доложили матуле и Асташу, как всё у Полешуков прошло.       — Ой, какая умора была, когда свояка Полешуков в бабью одёжу обрядили и вместо невесты вывели к жениху. Мол, вот твоя зазноба, забирай, — гоготнул Василь.       — Ага, — поддержала Стешка. — Как громко Ясь скардился и с охотой торговался за свою Зоську. И ведь не скупился. Щедрый он мужик. Свезло Полешучке.       — Верно. Весело было, — важно сказал Василь. — Давно у нас в Епровке не гуляли с таким размахом.       — И не кажи. Вот только в костёле стало сусим не до веселья, — скривилась Стешка.       — Это ты про то, когда молодые встали на рушник? — глянул на неё Василь.       — Угу. Ксёнз стал править обряд венчания, а Зоська возьми и зареви. Так, роняя на шлюбную сукенку слёзы, и простояла до самого конца. И чем ей Ясь не угодил? Он же весь из себя и не бедняк.       — Ну и дурында ты, Стешка, — хлопнул себя по лбу ладонью Василь. — А тем не угодил, что нужен Зоське Ясь, как собаке пятая нога.       — Так по что тогда согласилась пойти за него?! — выкрикнула Стешка, уперев руки в бока.       — Да кто её спрашивал! — хохотнул зло Василь. — Сговор-то был с её батьками. А Полешук хоть за беса лысого отдал бы Зоську, абы в кишени серебро водилось.       — Тьфу ты! Тпру-у-у, ретивые! Хопить лясы точить почём зря, — строго сказала матуля. — Як бы то не было, а всё, замужем Зоська. В костёле сказала «да», значит признала Яся своим мужем перед богом и людьми.       Асташ слушал молча. Но не потому не встревал меж родными, что не его дело в чужие жизни нос совать, а из-за тревоги за Зоську. Впереди у молодых супружеское ложе. Уж Асташ-то не понаслышке знал, какая беда будет, если вскроется, что младая девка нечестна. Сам видел в соседней с Амельниками Кунеевке, как народ чествовал порченную девку наутро после первой ночи. Ладно ещё ворота да плот дёгтем измажут ретивые правдолюбы. Это ещё куда ни шло. А если в конскую упряжь батьков запрягут за махлярство, то ж позор на всю округу.       Однако зря он страшился за Зоську. На утро всё было тихо, и второй день гулянья прошёл в песнях да плясках. Стешка и Василь снова ходили в хату Полешуков, поглядеть на забавы, что придумали для гостей подружки невесты, а за поздней вечерей на матулю и Асташа снова вылились все их восторги.       На третий день Василь никуда не пошёл и в хате остался, а Стешка побежала поглядеть на делёж каравая меж гостей. По традиции сие событие означало конец гулянья. Стешка с нескрываемым интересом взирала на то, как матухна Зоськи заменила венок невесты на цветастую хустку. Теперь Зоська стала замужницей и должна была покрывать голову и носить косу, уложенную ковшом на потылице. Венок, как сильный оберег, там же, при честных гостях подняли на шесте и установили на крыше хаты, оставив там до следующего дня.       В эту же ночь снова разыгралась непогода: поднялся ветер, загудел в печных трубах, нагнал чёрные хмары с громом да маланками, и полил дождь. А на утро по Еправке слух прошёл, что маланка попала прямо в венок Зоськи и спалила его дотла. На такое старики сразу закивали, что не получил этот поспешный шлюб божьего благословения.       Асташ на все эти байки плевался, качая головой. Ну что за народ! Плетут злыдни языками, незнамо что. Ну кто из смертных знает волю Всевышнего? Балаболят попусту, а тут доброе слово молодым нужно. Небось, переполошились. Матуля Асташа на стрекот говорливой соседки только и сказала, что венок-то сделал своё дело: отвёл беду от хаты Полешуков. Ведь сгорел он, а не нажитое добро. На том и разошлись.       Зоська с Ясем в Епровке не задержались и сразу посля веселья уехали. Всё встало на места. Жизнь в деревне вошла в привычное русло и потекла своим чередом. Вот только Асташ так и не обрёл душевный покой. Тянуло его куда-то, хоть волком вой. В хате тесно, в кузне скучно, а в поле одиноко. Прочно завладела печаль-тоска Асташем. Вот если бы было кого к сердцу прижать, миловаться, к кому в хату скорей вертаться… Э, нет, так не пойдёт. Этак до запретных мар рукой подать, а им, горячим да манким, Асташ всеми силами хода не давал.       Простым людям некогда отдыхать и проводить время в лени и праздности. За обычными делами и заботами незаметно подошёл день Аграфены Купальницы. Девки со старшими бабами апосля обедни отправились в лес ломать молодые берёзовые да дубовые ветки, а по возвращении разбрелись по хатам вязать веники для лазни да вешать над печью сушиться. На этот праздник, как и на Купалле, повсеместно гадали на грядущее будущее. Для этого посля помывки в лазне каждый охочий бросал веник из папоротника или богородицкой травы на крышу и глядел, как именно тот упал. Коль вершиной к погосту, то бросивший скоро преставиться, а нет, то в этот год жив и здрав будет. Никто из семьи Асташа не решился на гадание. Помылись, взбодрились и будет. Зачем сердце тревожить. Суждено помереть, дык лучше не знать, не ждать.       А на вечерней зорьке Соня распустила волосы, надела длинную неподпоясанную рубаху на белое тело и взяла из сундука холщовый мешок. На Аграфену Купальницу бабы да молодицы покидали деревню, чтобы собирать целебные травы да вечернюю росу. Испокон веков шла по свету молва про целебную силу той росы. Мол, кто ею умоется, того недуг да хворь будут обходить стороной до следующего праздника. Также в Епровке неукоснительно соблюдался негласный закон, что в этот день нужно держаться как можно дальше от открытой воды. Никаких купаний на реке, ведь чествование Аграфены совпадало с именинами самого водяного. А коль выдастся в эту пору гроза, то ещё и шлюб чёрта со своей нежданной невестой.       До сбора трав простые мужики, не промышлявшие целительством, и юные девы не допускались. Под мужицкой тяжёлой рукой они теряли половину чудодейственной силы, а юные прелестницы могли стать в два счёта лёгкой добычей для нечисти и навсегда затеряться на болотах, коварно притянутые ворожбой.       Проводив Соню до калитки, Асташ, Стешка и Василь дружно повернули обратно к хате. Младшие легли почивать, а Асташ зажёг благословённую в костёле свечу, поставил на окно и сел ждать возвращения матули. Вернулась она после полуночи вся расхристанная, сама не своя. Выпила жбан холодной колодезной воды, перевела дух и тихо поведала Асташу, что с ней за оказия приключилась. Начала разговор с того, что до появления ясного месяца всё шло хорошо, но вдруг само собой появилось странное ощущение лёгкости и беззаботности, захотелось парить в небе, как вольная птушка. Соню словно подхапил на крылах лёгкий ветер и увёл вправо от Епровки к реке Дыморке. Очнулась будто от оплеухи на краю мостика, что вдавался в реку: вот-вот готовая шагнуть в тёмные воды. Вокруг ни души, только запах свежести, суниц, шелест камыша да тихий плеск воды. Страху натерпелась Соня на годы вперёд. Бежала до деревни без оглядки, будто кто-то за ней гнался. Где-то по дороге обронила мешок с травами да посбивала в кровь ноги об острые камни.       Выслушал Асташ матулю, успокоил и сказал, чтобы ложилась отдыхать, а сам сунул ноги в сапоги и вышел вон из хаты. Прошёл до ворот, глядь, а на плоте висит мешок, полный редких целебных трав.       — Мог бы и поздороваться, сиятельство, — вполголоса сказал Асташ, всматриваясь в темноту.       В ответ ни звука.       — Я знаю, чую, что ты рядом. Можешь молчать, коль на то твоя воля, а я вот скажу. Благодарствую от всего сердца за матулю. Это ж ты морок с неё снял, умыкнув из-под носа добычу водяного. Долг мой только растёт. И знаешь, я ни о чём не жалею. Не каждому смертному посчастливится воочию увидеть хранителя завесы Беловодья. Не каждого он из беды выручит, не каждого одарит нежным взором и лаской. А ещё, уж если на то пошло, позволю себе напомнить про свиток. Рано или поздно, а свидеться нам всё равно придётся. Такой долг ни забыть, ни простить, ибо подписано кровью. Поэтому я буду терпеливо ожидать твоего решения. Я готов нести этот крест, — и совсем тихо добавил: — Только не гони и не отрекайся.       Асташ ещё некоторое время постоял у ворот, всей душой надеясь на чудо, а посля в сердцах рванул мешок с плота и ушёл, не оглядываясь. Закрыв сени и завалив бревном дверь, Асташ понуро вошёл в печную и вытряхнул травы на стол. Отбросив мешок на лаву, будто тот был в чём-то виноват, он тяжело опёрся на стол, до боли вцепившись пальцами в его края, и низко опустил голову. Его потряхивало от обиды, безнадёжности своих чаяний и невозможности ничего изменить. Что он себе возомнил?! Вот, знай своё место мужик-лапотник.       Асташ так торопился прочь, что главное действо прошло мимо его взора. Как только ступил кузнец на ганок, из тени сада выступила тонкая женская фигура в нарядной сукенке, окутанная длинными густыми волосами, как плащом. Но ничего не случилось, ибо ей наперерез вышла и заступила дорогу другая фигура.       — Что забыла в этой деревенской глуши прекрасная Берегиня? — прошелестел в ночной тиши вкрадчивый мужской голос.       — Валамор, душа моя, как странно встретить тебя вне лесных троп, — улыбнулась Берегиня самой обворожительной улыбкой, не тронувшей однако хлад очей.       — Я живу на два мира, неужто запамятовала? Это ты покинула людей, не простив им предательства старых богов.       — Но иногда всё же заглядываю сюда. Приятные воспоминания бередят душу.       — Угу. Но при чём тут хата кузнеца? Какие такие воспоминания будит в тебе этот простой род?       — Ну, знаешь ли… — фыркнула Берегиня, недовольно поджав губы.       — Мы, кажется, всё решили меж собой, не так ли, Великая? — с нажимом произнёс Валамор. — Ты сама выбрала любовь Перуна, отодвинув меня в сторону, честно упредив, что не чета я ему. И вот те на, сколько внимания отставной персоне. Чего ты теперь хочешь?       — Скучно мне. Опостылели белокаменные чертоги. Любовь померкла, потеряв свою остроту. Хочется яростной страсти, соперничества, ревности, вожделения! Чтобы всё это в клубок и на разрыв, — на одном дыхании прошептала она.       Высокая грудь богини быстро вздымалась, тонкие ноздри раздувались, а в очах вспыхнул давно сгинувший огонь предвкушения. Берегиня в этот миг была чудо как хороша. Глядеть не наглядеться.       — Ух ты! А Перун знает о твоих желаниях? — усмехнулся Валамор.       — Ему не привыкать. Он не раз и не два закрывал глаза на мои шалости, — тонкая рука тыльной стороной ладони нежно скользнула по щеке Валамора.       — Э, нет, дорогая. В эти игры я больше не играю, — отступил он на шаг от Берегини. — Бросай взор куда угодно, только не сюда. Остыло сердце.       — Ой ли?.. Уж не из-за этого ли грубого деревенского увальня? — в голосе богини послышался холод лютой стужи. — Он не ровня нам. От простого подневольного батрака его отделяют только умелые руки. Забудь его, мой хранитель. Перестань таскаться в Епровку. Смотри, как прежде, лишь на меня, целуй, как прежде целовал, и, возможно, я забуду про семью кузнеца.       — Или что? — сияющие в темноте синие глаза с вызовом уставились в такие же зелёные.       — Узнаешь, — протянула Берегиня.       Горделиво вскинула она голову, ударилась оземь, обернулась кукушкой и скрылась среди деревьев.       — Что ж, — цокнул языком Валамор, — Берегиня слов на ветер не бросает, но и я не отступлюсь, если всё так, как вижу и разумею. И уберечь, что дорогого стоит, смогу, даже если придётся открыть Перуну глаза на его занозу сердешную. Я услышал тебя, Асташ. Добрых снов.       Едва петухи прокричали поутру второй раз, как Епровка ожила. Пришло Купалле: один из самых почитаемых праздников, и встречать его народ привык с размахом. Поэтому мужики подались в лес, едва рассвело, чтобы привести на подводах загодя нарезанные и припрятанные дрова. Ни одна купальская ночь не обходилась без костров, которые любому пришлому видать за версту. Очищение огнём считалось важным ритуалом.       Подготовкой главного костра на берегу Дыморки занимались молодые парни. Именно в его пламя на вечерней зорьке бросят старые, ненужные вещи сельчане Епровки.       Никто не должен остаться в этот день дома. Не прийти на купальский костёр считалось принять большой грех на душу. Во всех хатах готовились разные яства, чтобы потом принести с собой к общему обрядовому столу. Столы сельчане поставили кругом, ибо он символ солнца, как и горящее колесо, которое мужики подняли на шесте вверх.       Молодые девки на Купалле не стояли у печи. У них было другое дело. Ближе к полудню отправились они в чистое поле за кветками для венков.       Началось гулянье на закате с угощением со щедрого стола, заводных песен и хороводов. Девки и парни понемногу раздухарились и с азартом прыгали через костёр, очищаясь купальским огнём. По поверью, кто выше всех прыгал, тому вскоре прибудет счастье. Пары, что хотели испытать крепость чувств, брались за руки и скакали через огонь вместе, стараясь не разорвать связь. Коль не расцепились руки в полёте, то быть им вместе. Но если потерпели неудачу, то это знак того, что разбегутся вскоре.       Алеся издали заметила Асташа и Василя и, оттеснив подружек с середины поляны, пустилась в пляс, спрытно перебирая ногами всем на диво. Кружась, как быстрая ваверка, она остановилась прямо перед Асташем и схватила его за руку.       — Айда через костёр!       Асташ не стал отпираться. Переплетя пальцы, они ринулись к очистительному пламени. Да только при их приближении огонь взвился в воздух, будто-то кто-то подбросил в него охапку сухого хвороста. Всего на миг замешкалась Алеся, но этого хватило, чтобы руки их в полёте расцепились.       Дряхлый Антипыч, что ближе всех стоял к огню и грел старые кости, ухмыльнулся.       — Не твоя он судьба, девка. Не по себе свалить дуб решила.       — Байки это всё! Вот увидишь, Антипыч, после Богача мы с Асташем шлюб в костёле возьмём, — упрямство проговорила Алеся, топнула босой ногой и убежала к подружкам.       Асташ же, услышав такие смелые речи, подивился бахвальству юной девы, однако морочиться не стал, а махнул на всё рукой и пошёл искать Василя. На этом волоцуге шкура горела. Присмотреть бы надо.       Народ тем временем разгулялся. Кто пел да плясал, кто пил и ел вдоволь, кто у огня стоял и байки травил, а кто-то шёл к тихой заводи на Дыморку. Ведь по преданию не только огонь на Купалле обладал очистительной силой, но и вода. Незамужницы кучкой на берегу плели пышные венки, а посля гадали на суженого. Девки пускали венки по воде, молясь про себя, чтобы, чего доброго, ни один не потонул, ибо это не сулило долгой жизни гадальщице. Некоторые парни тоже крутились рядом и были не прочь попытать счастья. Завидев у пологого берега Асташа, девки кинулись к нему и уговорили пустить в путь по реке венок. Чтобы отчапиться от надоед, он кивнул, скинул сапоги, закатал портки по колено и вошёл в воду, держа купальский венок в вытянутых руках. Опустив его на воду, Асташ оттолкнул венок от себя. Сначала тот столкнулся с венком Остапа, который повернул к берегу, а посля, подхваченный лёгкой волной, поплыл по течению. Так и сгинул с глаз.       Зашушукались девки.       — Ну, каков приговор? — развёл руками улыбающийся Асташ.       — А тут ничего этакого, — подняла на Асташа взор тайная зазноба Василя Аленка. — Твой дружок Остап скоро до хаты суженую приведёт, а твоя судьба не в нашей стороне живёт.       Рассмеялся Асташ.       — Знать, гулять мне ещё да гулять. Бывайте, девоньки! Хороших вам женихов! — подобрал он сапоги, сунул подпаху и пошёл себе восвояси.       Выпил Асташ наливки с мужиками, нашёл Василя и матулю со Стешкой. Честно выиграл новые боты в игре, когда резво смог залезть наверх по высокому гладкому бревну и самолично снять свой приз. Поиграл в «Горелки» и «Ручеёк». Хотел было передохнуть маленько, как Стешка утащила его играть в «Купальский венок».       Все желающие сложили венки в середину круга. Посля стали под музыку водить хоровод. Как только музыканты перестали играть, народ сорвался с места и расхватал венки, украсив головы. И так как венков ровно на одного меньше, чем игроков, то тот, кому не хватило венка, вышел из игры. Желающих попытать удачу понемногу убывало, как и венков. И так пока не осталось двое: Асташ и чернявая Галинка. Асташ нарочно запнулся на ровном месте, дав расторопной Галинке выиграть, и теперь с улыбкой глядел, как та радостно скакала босыми ногами по траве.       За весёлым гуляньем подошло время идти в лес — искать кветку заветную. По народному поверью не узнать её нельзя, найти можно, но взять трудно, ибо нечистая сила не пускает и всячески пугает смельчаков. Цветёт же кветка одно мгновение. Как старые люди сказывали: нежданно-негаданно полыхнёт она в ночи кроваво-красным заревом и сгинет, будто и не было. Нашедший кветку и не отступивший перед нечистью получит в дар понимание молви животных, сможет видеть под землёй богатые схроны и даже находить потерянные тропы.       Малую Стешку матуля в лес не пустила, мало ли. В эту ночь не только папарать-кветку добывают, а ещё и блудят в своё удовольствие мужики да бабы. Нечего Стешке на это глядеть, да и сильничать кто чужой может. Ищи потом виновного. А вот Асташ и Василь поклонились на четыре стороны, взяли факелы и пошли. Вскоре они разминулись. В лесу Асташ знал каждую тропку и потому не робел. Не за тем в лес подался, чтобы трястись, как заяц. Не раз набредал он на любившиеся под кустами парочки, слышал гукание сельчан и весёлый пьяный смех тискающейся деревенской молоди. Поддавшись всеобщему страстному порыву и желанию сорвать куш, он уходил всё дальше и дальше в лес. Вот уже и людской гомон стих, а средь густого ельника поблизости ни одного факела не видать. Понял Асташ, что очутился один в лесной глуши, а страху всё одно ни в одном глазу. Поднял он голову вверх, на усыпанное звёздами небо, и вдохнул вечернюю прохладу. Так-с, какую прохладу? Подивился Асташ и прислушался. Вода! Он поспешил на тихий шелест и выскочил из кустов олешины на поляну у лесной реки Хитрой.       — Это ж как меня угораздило-то? — Асташ в недоумении прошёлся пальцами по спутанным волосам.       Река Хитрая была неширокая, но глубокая, и петляла по всему лесу вдалеке от Епровки. Как это он смог незаметно миновать болота и выйти к ней? Непонятный случай. От реки по траве стелился серебристо-белый туман. Сказочно красиво. Воздух был напоен чем-то таким, что наполняло сладким томлением грудь и будило неясные желания. Справа от Асташа берег Хитрой порос папоротником, уходящим вверх по склону в старые хвойки. Вот к нему и направил шаги Асташ, зусим позабыв про парать-кветку. В лесу душно, да паскудные кровососы одолевают, а тут лёгкий ветрик обдувает: перекантоваться до утра в самый раз будет.