Be My Memories

      В голове это было по-другому. Казалось, будут слёзы, бушующие эмоции, бьющие через край совершенно бесконтрольно. Или, может, плохую погоду вмиг сменит теплое солнце, мир окрасится во все краски, что потерял. Дышать станет легче, в конце концов. На деле всё не так. Реальность другая.       Они молчат. Слишком громко молчат, честно, так громко, что хочется закрыть уши и зажмуриться. Сынмин долго смотрит на Хёнджина. Он проходит по нему взглядом с ног до головы и понимает, что это другой человек. Что-то, ожидаемо, сильно изменилось. Хёнджин не тот, кем помнился, и это чувствуется, весь его внешний вид кричит об этом. И ещё о чём-то. О многих вещах, Сынмин уверен. Не потому, что это видно, не потому, что понятно, просто, кажется, внутри ещё осталось что-то, что на подсознательном уровне могло считывать эти исходящие импульсы. Полумёртвое умение, оно не использовалось за ненадобностью, попросту некого было читать. И сейчас оно почти не работало, сильно барахлило, то ли это на Хёнджине сейчас совершенно другой замок, старые ключи к которому не подходят. И чем дольше Сынмин смотрит, тем больше задаётся вопросом, хочется ли ему вообще что-то понимать? Страх, окутавший его, отпускает, и Сынмин понимает, что внутри пусто. Он может предположить, что это от того, что он больше ничего не чувствует, и что фигура перед ним и воспоминания, которые она за собой несёт, ничего для него не значат, но тогда он абсолютно точно ошибётся. Скорее всего, эмоций внутри, наоборот, слишком много. Шок, неуверенность, боль, страх и куча других чувств, что Сынмин испытал за несколько последних минут, смешались в непонятную кашу так, что их стало просто не отличить друг от друга. В конце концов, они все превратились в опустошённость. Такую, которая уже успела стать доброй подругой. Но это какая-то лицемерная дружба, потому что Сынмин, как бы не делал вид, что привык, никогда не рад был этой пустоте. Она заставляла пытаться заполниться и делала это многочисленными мыслями. Неприятными, болезненными. Но не сейчас.       Сейчас в голове никаких мыслей нет. Сынмин пытается придумать, что сказать, но не видит ничего, за что можно зацепиться. Совсем недавно было так много вопросов, но теперь они все исчезли. Потому что Сынмин, как и все, смелый только на словах, но, как бы не старался, не может быть таким же мужественным в реальности. Хёнджин вообще по стечении времени превратился в сон, миф, что-то придуманное, как-будто его никогда и не было. А теперь он вот, тут сидит, сжимает своими тонкими пальцами этот чёртов конец своего шарфа, и, может быть, чего-то ждёт. Страшно думать, что правда ждёт, но всё указывает на это.       — И что? — подаёт голос Сынмин, кажется, впервые за несколько минут моргая.       Хёнджин реагирует тут же, резко поднимая голову и слегка удивлённо смотря. А чего он удивляется? Сынмин не знает, чего он хочет. Сынмин не знает даже, чего хочет сам.       — Что? — глупо переспрашивает Хёнджин. На несколько мгновений он снова напоминает Сынмину того ребенка, которого он видел ещё три месяца назад, но этот образ быстро испаряется, заменяясь новым, до боли незнакомым.       — Что теперь? — невозмутимо дополняет свой вопрос Сынмин, физически ощущая ту пропасть, что сейчас перед ним и Хёнджином. После каждого собственного слова что-то внутри взволнованно вздрагивает, Сынмин пока не совсем понимает, почему. — Что всё это вообще значит?       Хёнджин, видно, удивлён. И непонятно, почему, ведь, казалось бы, вопрос логичный. Он ничего не отвечает некоторое время, пока Сынмин вновь начинает чувствовать. Чувствовать подкрадывающуюся к горлу обиду. Ему вдруг кажется, всё должно быть не так. Где-то внутри, в конце концов, он ожидал получить хотя бы извинения. Но вместо этого молчание. Пожирающее всю уверенность, заставляющее хотеть сжаться до размеров тех снежинок, что всё ещё валятся с неба. Нескончаемо, их так же много, как вопросов в голове, и они так же быстро тают, как эти самые вопросы.       Сынмин видит, как Хёнджин думает. Судорожно так, очень испуганно. Это могло бы удивить, но Сынмин всё ещё помнит такого Хёнджина. А это значит, что что-то с этим новым образом не так, и он ломается время от времени, рушится под напором другого, старого, переодически побеждающего и возвращающегося. Сынмин думает, что на самом деле не хочет этого делать, и вполне мог бы вообще сейчас уйти, не дождавшись ответа, но почему-то всё-таки берёт инициативу в свои руки. Не может же он оставить Хёнджина одного тонуть в, он уверен, бесконтрольном потоке своих неутешительных мыслей.       — Хёнджин, — произносит Сынмин, и в конце голос немного надламывается. Он давно не произносил это имя. Действительно давно, особенно, перед человеком, кому оно непосредственно и принадлежало. — Хёнджин, посмотри на меня.       Честно, Сынмин чувствует усталость. Это очень обидно — Хёнджин сам сюда пришёл. Судя по всему, пришёл к нему, Сынмину, а теперь сидит и молчит, заставляя того самого пытаться что-то сделать. Сынмин чувствует себя так, будто его используют, его заставляют делать то, чего он не должен, и это напрягает.       — Посмотри на меня, — требует Сынмин, удивляясь холоду своего голоса. Хёнджин возвращает свои глаза, блуждающие до этого по снегу, окружающему их. — И ответь, что это всё значит? Зачем ты пришёл, что ты хочешь этим показать?       Хёнджин сглатывает. Громко, очень заметно. Сглатывает и ощущает себя самым беспомощным, жалким и ужасным человеком на Земле. Он и так, по его мнению, им был, но сейчас, не в силах выдавить ни слова, когда Сынмин прямым текстом сказал, что ждёт ответа, Хёнджин в своих глазах стал ещё хуже. Он боится отвести взгляд, потому что, кажется, Сынмин вот-вот встанет и уйдёт. В его глазах обида, непонимание и удручающее ожидание и… ещё что-то, что Хёнджин не видит. Или не хочет видеть. Он вспоминает доктора Кана, вспоминает его слова, и мысленно даёт себе подзатыльник. И что, что страшно? И что, что кажется, будто всё происходящее исчезнет от одного лишь неверного слова? И что, что всё сейчас особенно хрупкое, легко рушимое? Какая к чёрту разница, если Хёнджин обязан сказать. Обязан, потому Сынмин достоин знать все ответы на свои вопросы, достоин слышать правду.       — Я… — даже для одного слова требуется приложить все свои силы. Хёнджин еле дышит, поправляя на носу очки. — Я не знал, как ещё мог… Сказать тебе, что мне очень жаль.       Сынмин поднимает брови в немом удивлении и, кажется, смотрит чуть более заинтересовано. Хёнджин продолжает.       — Тогда… Тогда я просто сделал какую-то необдуманную глупость, я знаю. Я, вообще… В общем, я все три месяца об этом думал. Мне правда очень стыдно. Я уже понёс наказание за это, я не знаю, могу ли что-то исправить, но я… Чёрт, прости меня, пожалуйста.       Сынмин моргает несколько раз. Потом наклоняет голову на бок и слегка хмурится:       — Глупость? — едва слышно переспрашивает.       Хёнджин закусывает губу, надеясь, что вместе с этим и язык, и вообще лишает себя возможности дальше говорить, потому что щёки наливаются краской, становится ужасно стыдно.       — Херню сделал, — тихо поправляет сам себя Хёнджин, всё-таки отводя взгляд, потому что смотреть прямо просто невыносимо. Пока он изучает свои замёрзшие пальцы, спереди слышится громкий выдох и нервный смешок. Сердце пропускает удар.       Сынмин не знает, какое чувство преобладает внутри после этих извинений. С одной стороны, это то, чего он ждал. Хёнджин искренний, каким всегда и был, и это слышно по его дрожащему голосу, по запинкам. Он весь сейчас до ужаса маленький, беспомощный, кажется, его бы только обнять и спасти. С другой — эти слова звучат так, словно это извинения не за то, что сердце Сынмина выкинули, растоптали и обрекли на последующие три месяца нескончаемых страданий, а за что-то другое, за какую-то более незначительную ситуацию. Сынмин не знает, чего ждет, но это явно не то.       Хёнджин вновь смотрит большими глазами, и теперь, когда из них сочится призрачная надежда, Сынмину кажется, он умирает внутри. Необъяснимые чувства захлёстывают его.       — Чёртовых три месяца, — отворачиваясь от Хёнджина, нервно говорит он, может быть, даже больше самому себе. — Я свыкался с мыслью, что между нами всё кончено. Я каждый день просыпался и настраивал себя на то, что тебя нет рядом, что нет смысла надеяться, потому что ты сам ясно дал понять, что видеть меня не хочешь. А теперь ты просто, блять, приходишь и говоришь, что всё не так? Что ты жалеешь, и мне, по сути, вообще не нужно было переживать? Какой реакции ты тогда ждёшь? Я кинусь тебе на шею, обливаясь счастливыми слезами, и всё действительно станет так, будто этих трёх месяцев не было? Да я никогда себя так растоптано, как сейчас, не чувствовал…       Сынмин лишь на секунду останавливает свой поток мыслей вслух, чтобы бросить взгляд на Хёнджина, и этого мгновения хватает, чтобы увидеть всю палитру эмоций того. Его рот в смятении приоткрыт, глаза, наверное, на мокром месте, потому что чертовски блестят на свету, должно быть, слезами, и Хёнджин, кажется, ещё больше вжался в скамейку. Сынмин видит эту картину какую-то ничтожную секунду, и внутри уже всё рушится. Он прикрывает глаза, выдыхая через рот, чтобы успокоиться. Хёнджин не издаёт ни звука. По ощущением, проходит полчаса, пока Сынмин вновь не начинает говорить.       — Я… — он зол. Он правда зол и сильно обижен, но даже при таких обстоятельствах он не хочет звучать безрассудно. Не хочет, чтобы им управляли лишь эмоции. И, прежде всего, не хочет всё неверно донести до Хёнджина. Поэтому он старается смягчить голос, чувствуя, как буря внутри непослушно, но медленно становится тише. — Ты просто заставил меня потерять всю надежду, пытаться полностью перевернуть своё восприятие мира чтобы элементарно, блять, не умереть, а сейчас взял и обесценил это?       К слову, Сынмин матерился очень редко. В очень крайних случаях.       — Я знаю, — Хёнджин отвечает неожиданно быстро. Его голос даже неожиданно более твёрдый, чем предполагал его внешний вид. — Я знаю, как это может выглядеть в твоих глазах, я просто… Я хотел сказать всё, что было в моей голове все эти три месяца. Они были невыносимыми для меня тоже. Я… я даже к психотерапевту пошёл. Я всё хотел что-то сделать, просто не знал, что. Мне было очень страшно… Да мне даже сейчас страшно.       Сынмин верил. Ему где-то глубоко тоже было страшно. Хёнджин всегда был тем, кому трудно было прятать свои эмоции. Не удивительно, что сейчас он весь дрожал, и далеко не от холода. Сейчас Сынмин был благодарен за эту особенность, потому что, смотря на такого Хёнджина, он мог точно сказать, что тот говорит правду. Это было важно сейчас, очень важно.       Тем не менее, обстановка из-за такой откровенности Хёнджина почему-то потеплела. Совсем чуть-чуть, но это уже значило, что прогресс есть, и именно это позволило Хёнджину впустить в своё сердце ещё немного лучиков надежды. Сынмин всем телом повёрнут к нему, судя по движениям его груди, он дышит гораздо более спокойно, чем раньше, и, пусть его лицо отвёрнуто, и смотрит он куда-то в сторону, а не на Хёнджина, это даёт хоть какую-то уверенность в том, что всё не бесполезно. На самом деле, Сынмин всё ещё невозможно красивый. Капюшон от чёрной толстовки закрывал его уши, и из-под него выглядывала длинная отросшая чёлка. Хёнджин помнил, что у Сынмина очень красивые черты лица, но сейчас по-настоящему ощутил старые чувства на себе. Эта красота казалась фарфоровой, лица хотелось коснуться, хотелось убрать эту чёлку с глаз, чтобы их было лучше видно, чтобы рассмотреть в них все отражающиеся звёзды. Сынмин, на самом деле, сам был звездой. Только, сейчас она не горела. И вся его красота именно сейчас казалась недосягаемой. Будто с другой планеты, то, что никогда больше не будет его, Хёнджина. Упущенное всегда ещё более красивое.       — Прийти сюда было моей последней надеждой, — говорит Хёнджин, понимая, что не в силах оторвать взгляд. Сынмин от этих слов хмыкает как-то очень горько, красноречиво.       — Ты свалил ответственность на волю случая? — спрашивает тихо. — А если бы я не пришёл?       Хёнджин уже не уверен, что было бы тогда. Тон Сынмина обвиняющий, имеющий на это — напоминает себе Хёнджин — полное право. Но от этого всё равно жжёт в груди, всё равно больно. И стыдно, но к стыду Хёнджин уже начинает привыкать.       — Я не знаю… — признаётся в ответ.       — И не нужно, — будто бы успокаивает Сынмин. — Я бы в любом случае пришёл. Видимо, для меня это много значит, раз я припёрся сюда в отвратительную погоду, чтобы отдаться, как и обычно, воспоминаниям, только теперь на, если честно, ужасно неудобной скамейке, да?       Хёнджин только кивает, не сумев произнести ничего внятного, потому что в то время, когда он застал Сынмина, казалось, спящим, тот просто вспоминал…о них? И не в первый раз, судя по всему. Эти мысли порождают трепет в груди, и Хёнджин давит желание расплакаться. Такое признание от Сынмина звучит, как что-то очень личное, и Хёнджин абсолютно точно не в праве его слышать, но почему-то Сынмин решил по-другому. И это трогает, даже слишком.       Сынмин думает, не зря ли сказал так много. Хотя смысла в этом нет, потому что ничего уже не изменить, и, видимо, ему нужно было это сказать. Потому, что нужно было самому себе наконец признаться, что возможная годовщина была правда важной для Сынмина даже сейчас. И он пришёл сюда не от того, что делать было нечего, не от того даже, что не отдавал себе отчёт о своих действиях, а потому, что хотел. Сам, действительно хотел быть здесь и встретить пятнадцатое декабря, как символ того, что конец всё-таки наступил. Да, скорее всего, чтобы опустить себя с небес на землю ещё больше. Чтобы собственными глазами увидеть, что Хёнджин не придёт, ничего больше не изменится. Но что-то пошло не так.       — Я не ждал тебя, — говорит Сынмин, предугадывая, как он думает, немой вопрос Хёнджина. Он честно врёт. Это почти чистая правда. Только он никогда не был человеком, умеющим отчаиваться полностью. В нём всегда оставалась слабая, но надежда. И это, наверное, больше проклятие, чем чудесный дар, потому что в последнее время от этой надежды всё только больнее.       Хёнджин понимающе кивает. Сынмин поднимает взгляд на него и сталкивается с его глазами. Чувствует, он так много чувствует. В этих глазах умещается столько всего неизведанного, непонятного, заставляющего иной раз разрываться на части, но Сынмин скучал по ним. Очень сильно скучал по ощущению дома, что они всегда несли в себе. Тёмные, как ночь, но очень тёплые, несравнимые ни с какими солнечными лучами. Родинка под левым глазом, такая маленькая, её иногда под слоем макияжа было даже не заметить, придавала им такой особый шарм, что в них хотелось утонуть. Это было что-то до невозможности элегантное, утончённое, что-то даже болезненно красивое. Такими эти глаза запомнились. И даже в них сейчас всё поменялось. Прошлая наивность и беззаботность, заставляющая их сверкать, куда-то исчезла. На Сынмина, если быть честным, смотрел кто-то очень надломленный. И ему, всё ещё очень по-честному, не хотелось думать, что этим надломленным был сам Хёнджин. Тот не был тем, кому бы в глазах Сынмина шёл такой образ. Тот, объективно, не был тем, на переживания кого Сынмину было бы легко смотреть. Нет, никогда.       Хёнджин не знает, почему не отводит взгляд, он просто зацепился за еле заметный, появившийся на долю секунды, нуждающийся блеск в глазах напротив, и всё остальное время просто пытался вновь обнаружить его, чтобы убедиться, что не показалось. Безрезультатно. И тогда становится жутко. Пятнадцатое декабря, какой-то час ночи, и всё происходящее действительно реально. Только, надолго ли? Когда им с Сынмином настанет время прощаться опять, что будет после? Эта встреча останется в памяти, прибавившись ко всем тем болезненным воспоминаниям, и больше ничего за собой не понесёт, кроме жгучей боли внутри, горячих слёз и миллиона сожалений? Страшно, если всё действительно будет так. Потому что сейчас, когда Сынмин всё ещё физически рядом, он ощущается очень далёким. Хёнджину очень хотелось бы сломать эту стену, преодолеть это огромное расстояние между ними, чтобы вновь сблизиться, но вдруг времени не хватит? Глаза слезятся, Хёнджин уверен, что они ужасно красные, хотя и не видит себя со стороны. Зато Сынмин видит. И, кажется, замечает то, что Хёнджин так активно пытался скрыть всё это время.       — Чёрт, ты вообще спал? — в его голосе Хёнджин едва улавливает проскользнувшие взволнованные нотки. Сынмин наклоняется ближе и всматривается в лицо, от чего он, совершенно не желая этого, тянется протереть глаза, но, к счастью, очки мешают.       — Всё… Всё хорошо, — мотает головой, чуть отворачиваясь. — Просто… Так много навалилось.       Глаза Сынмина становятся круглыми, а Хёнджин от этого только чувствует, как начинает краснеть. Он хочет поправить очки, волосы, сделать хоть что-то, чтобы отвлечь внимание, но его рука внезапно становится очень тяжелой из-за внезапно появившейся чужой ладони на ней. Та даже через рукав куртки очень чувствуется, и сердце пропускает удар. Хёнджин заставляет себя повернуться.       Сынмин не совсем понимает, почему ему не всё равно. Почему он чувствует волнение, когда узнает, что Хёнджин не спал уже очень долго. Что-то подсказывает, что думать об этом сейчас не нужно, потому что ответ, что может прийти, ещё непонятно, какую реакцию вызовет. Сынмин сам плохо спит, он слишком хорошо может представить, каково Хёнджину, если тот и вправду чувствует себя так, как говорит. Поэтому он чувствует обеспокоенность. И он не понимает, отчего, но ему кажется, он должен что-то с этим сделать.       — Возвращайся домой, — Сынмин неосознанно сжимает предплечье Хёнджина, но, когда понимает, что делает, убирает руку, чувствуя осадок внутри, образующий какой-то еле заметный ком в горле. — Ты переживал из-за этой ночи? Уже нет смысла, всё случилось…       — Нет, — Хёнджин резко перебивает неожиданно громким голосом. В его глазах испуг. — Я не хочу спать.       Сынмин несколько минут смотрит на него, пытаясь разобрать, какой смысл сейчас во лжи, но не может придумать сам. Все признаки того, что Хёнджин хочет спать, на лицо. И от этого Сынмину ничуть не легче. Он смотрит на время, понимает, что автобусы уже не ходят, и немного напрягается.       — Ты приехал на машине? — спрашивает, оглядываясь, стараясь высмотреть за забором припаркованный белый автомобиль.       — Что? Нет! — всё таким же тоном отвечает Хёнджин. Он правда пришёл пешком, как можно дольше оттягивая момент своего ожидаемого разочарования, и сейчас был рад этому. Да, возможно он правда хочет спать, но уходить он не собирается. По-детски, но очень сильно он боится расстаться с Сынмином снова. Боится проснуться завтра и понять, что от этой встречи ничего не изменилось. Точнее, что дальше ничего не будет.       — Хёнджин, — Сынмин встаёт со скамейки, небрежно отряхиваясь от снега, и выжидающе смотрит, Хёнджин, честно, к месту будто прилип. — Поднимайся, я вызову такси.       — Я же сказал, что всё в порядке.       — Слушай, я тебя знаю, — эта фраза из уст Сынмина для него же самого сейчас звучит неубедительно. У Хёнджина от неё всё внутри холодеет. — Пожалуйста, не нужно рисковать своим здоровьем ради… Ради чего бы там ни было.       — Я не поеду домой, — повторяет Хёнджин, стараясь справиться с подбирающейся истерикой. Это будет глупо, вообще не по-взрослому, но он прямо сейчас готов разрыдаться. Он мог бы вцепиться в Сынмина и не отпускать его, лишь бы не терять контакт, но он всё ещё — слава Богу! — в состоянии держать себя в руках.       — Я отвезу тебя.       Сынмин не то чтобы успевает подумать прежде, чем сказать это. Однако, даже при этом он сомневается всего лишь мгновения. Он просто проконтролирует, как Хёнджин доберётся до дома, ничего такого. Сынмин видит, как глаза Хёнджина лезут на лоб, как он, кажется, перестаёт дышать, и непонимающе смотрит.       — Вставай, я поеду с тобой, — увереннее повторяет Сынмин, и Хёнджин, видимо, под впечатлением, беспрекословно поднимается со скамейки, немного пошатнувшись, но не сводя недоуменных глаз с Сынмина. Тот всё равно переживает, хорошая ли это идея, ехать сейчас с Хёнджином к нему домой, но он уже взялся за него. Он сможет проводить его и уйти к себе, забыв об этом, как о сне. Как о том, чего никогда не было. Конечно, он не учитывает, что сны о Хёнджине никогда не забываются.       До парковки, на которой остановилось такси, они идут молча, потому что говорить неудобно, каждый думает о своём, и на большом расстоянии друг от друга, потому что никто не решается приблизиться. В голове у Хёнджина слова Сынмина отдаются эхом, и он совсем немного не может поверить в реальность происходящего. Он не понимает, зачем Сынмин это делает, но перед глазами всё ещё стоит взволнованное выражение лица того, и оно такое же, каким Хёнджин его запомнил. Такое же, каким было в моменты, когда Сынмин проверял у него температуру раньше, когда просил не ходить в тонких пальто зимой, когда просил заботиться о себе, и когда Хёнджин этого не делал. Потому что был тупой, он так думает.       Сначала он думает, что всё-таки неверно понял, и Сынмин попрощается с ним у машины, но, когда Сынмин закрывает за ним дверь, а сам садится на переднее сидение так, что Хёнджин может видеть только его затылок и то, не очень хорошо, он понимает, что всё куда серьёзнее. Стыд вновь накрывает его, потому что в первый день после долгой разлуки заставить Сынмина волноваться так, чтобы он через весь город тащился с тобой на машине к тебе домой — это надо уметь. Видимо, Хёнджин умел. Видимо, не растерял эту способность даже по прошествии трёх месяцев. Глупо отрицать, что это не приятно. Глупо отрицать, что всё ещё очень больно, когда Хёнджин думает об этом чуть больше секунды. Он слышит, как Сынмин перекидывается парой слов с водителем, то ли прося убавить музыку, то ли вообще выключить. Хёнджин снимает очки, чтобы, наконец, протереть глаза. Он ужасно хочет спать. Он заснул бы здесь, если бы не колотящееся сердце, кричащее о том, что Сынмин вновь возится с ним, как и месяцы назад.       Они выходят из машины, когда Сынмин расплачивается, и водитель уезжает.       — Ты разве… Не поедешь? — спрашивает Хёнджин, неуверенно кивая в сторону удаляющегося автомобиля.       Сынмин, на самом деле, не знает, зачем отпустил водителя. Он правда хотел просто высадить Хёнджина и уехать к себе, но что-то, судя по всему, в его плане пошло не так.       — Не думаю, что ты ляжешь спать, — он старается звучать спокойно и убедительно, хотя собственная отговорка для него же самого ничего не объясняет. — Проконтролирую.       Хёнджин смотрит несколько секунд, но только молча кивает. Сынмин думает, что звучит глупо и неубедительно, и Хёнджин уже просто привык, поэтому реагирует так. Наверное, к лучшему. Объяснить свои действия он сейчас не в состоянии, ведь он точно не хочет этого делать, но почему-то остаётся здесь. Они поднимаются на этаж, и Сынмин понимает, что это определённо была ужасная идея. Он старается смотреть только под ноги, потому что вид знакомого подъезда отдаётся в груди тупой болью. Сначала это не так сильно чувствуется, но, когда Хёнджин неуверенно вставляет ключ в скважину своей входной двери и открывает её, когда перед Сынмином предстаёт вид знакомой квартиры, именно тогда всё ломается внутри. Он старается не подать виду, как пробирает холод, как сердце начинает бешено стучать, он сглатывает, когда делает шаг за порог и, по просьбе Хёнджина, закрывает дверь. Он всё ещё старается смотреть под ноги, потому что эти стены сейчас ощутимо давят на него воспоминаниями. Они помнят слишком много. Уже поздно разворачиваться и уходить, да и как это объяснять? «Извини, я немного не учёл, что здесь каждый чёртов уголок будет напоминать мне о том, что между нами было» звучит недостаточно, чтобы делать шаг назад. Да и кто Сынмин такой, он что, не может засунуть свои болезненные ощущения в зад и просто сделать то, зачем пришёл?       — Я буду ужасно негостеприимным, если не предложу тебе чай, — пытается улыбнуться Хёнджин, неловко почёсывая шею.       Сынмин хочет сказать, что ему не то, что чай не нужен, ему вообще бы уйти отсюда, но проглатывает это. Только мотает головой.       — Ты хотел пойти спать, — напоминает он. Он не может смотреть на Хёнджина, уже не может смотреть на свои ноги, потому что теперь это уже выглядело бы странно, и уж тем более не может смотреть на что-то вокруг. Он думает, зачем вообще затеял всё это, о чём он думал, когда говорил, и понимает, что не может прийти к удовлетворяющему ответу. Тем не менее, оглядывается, будучи, видимо, самым отчаянным мазохистом.       Здесь ничего не изменилось. Лунный свет из окна еле освещает комнаты, ни одна из ламп не включена, и от этой темноты обстановка становится ещё интимнее. Сынмин закрывает глаза. Всё здесь несёт за собой тонны воспоминаний. Сынмин смотрит на подушки на диване и физически чувствует их мягкость, потому что помнит, ощущает руки Хёнджина на себе, будто бы обвивающие его плечи. Смотрит на стол — почти слышит звонкий смех Хёнджина в те моменты, когда они, дурачась, кормили друг друга по очереди. Смотрит на телевизор, вспоминает их совместные просмотры дорам, что они вместе любили. Каждый угол порождает в голове картины: звуки, глаза, волосы, руки, губы… Слишком много. И, будь Сынмин в одиночестве в своей квартире, он бы, может, позволил себе, как и обычно, отдаться этим воспоминаниям, потонуть в них, они бы согревали его. Но не сейчас, когда Сынмин непосредственно здесь, в этой квартире, вместе с Хёнджином, и все воспоминания кажутся куда ближе, чем обычно.       — Сынмин…       Он вздрагивает, когда слышит своё имя за спиной, и в голове слишком много всего, от чего скорее нужно избавиться. Сынмину нужно на свежий воздух, вдохнуть и выдохнуть, чтобы вместе с воздухом из него вышли все ненужные мысли. Но сейчас Сынмин не может даже нормально дышать. Он поворачивается, и видит Хёнджина. Тот уже переоделся в домашнюю одежду, пока Сынмин несколько минут старался вернуться в нормальное состояние, стоя здесь, в коридоре, и в целом выглядит как что-то очень маленькое, нежное и тёплое. Милый, проносится в голове Сынмина, и тот почти впадает в панику от этого.       — Что такое? — спрашивает, стараясь не выдать своей подавленности, и что-то ему подсказывает, что получается из рук вон плохо.       — Слишком поздно, — тихо отвечает Хёнджин, отводя взгляд и закусывая губу. Он запускает руку в свои розовые волосы, и Сынмин нервно сглатывает от этого. Странные нотки в голосе пугают. — Тебе… очень долго ехать домой. Ты мог бы. Ну, остаться?       Хёнджин знает, что совершает ошибку, знает, что не должен был позволять себе надеется настолько сильно, знает, что совершенно зря поверил в себя. Потому что он видит смятение в глазах напротив, видит, как Сынмин открывает и закрывает рот, кажется, передумав что-то говорить, и остаётся молча стоять, глядя совершенно испуганными глазами. Хёнджин проклинает себя раз пятисотый за эту ночь. Он спешит оправдаться, что-то сказать, чтобы отвлечь Сынмина, спешит исправить ситуацию, но все слова, которыми он умело пользовался все свои двадцать два года, куда-то исчезают. Он просто выставляет руку вперед и не успевает ничего сделать прежде, чем Сынмин отвечает сам.       — Кхм, я поеду, — он кивает сам себе, выуживая из кармана телефон.       Сынмин в несколько шагов оказывает в прихожей, быстро надевает ботинки и торопится уйти. Он вышел, хлопнув дверью, немного не рассчитав своей силы, не услышав даже тихое прощание от Хёнджина. Сынмину жизненно необходимо оказаться на улице.       Снег перестаёт валить хлопьями, он вообще заканчивается, и в свете фонарей, пока Сынмин идёт вдоль парковки, выискивая машину таксиста, ночь ощущается по-другому. Сердце всё ещё грозится выбиться из грудной клетки, Сынмин в ужасе замечает, что ещё несколько мгновений назад готов был разрыдаться. Он не знает, что именно его напугало, и он точно не понимает, в какой момент своей жизни он свернул не туда, чтобы пережить столько всего за одну ночь, что должна была стать почти такой же, как остальные. То ощущение, что он испытал, зайдя в дом Хёнджина, выбило из него весь оставшийся здравый смысл. В этом доме когда-то всё было родным, знакомым и своим, и от этого внутри Сынмина началась вакханалия. Он чувствовал себя неправильно, будто он не должен здесь быть, будто теперь ему здесь не место. И Хёнджин. Его глаза, в которых Сынмин увидел искрящуюся сомнениями надежду. Такие чистые глаза, слёзы из которых, казалось, вот-вот польются, и непонятно, от чего именно, но их уже заранее хотелось остановить. Сердце сжалось, потому что Хёнджин искренне поверил в то, что Сынмин может остаться. На долю секунды, конечно, но поверил. И страшно то, что Сынмин, почему-то, совершенно неосознанно, наперекор своему самоощущению заколебался. Он подумал, он правда мог бы остаться. Он мог бы переночевать на диване или даже, если бы был слишком отчаянным, на кровати вместе с Хёнджином. Мог бы проснуться завтра утром и уйти, убежать, сославшись на какое-нибудь плохое самочувствие или важные дела. Но не сделал этого. Не согласился и теперь был бесконечно благодарен голосу здравого смысла в своей голове. Потому что то, что он сейчас поедет через весь город к себе в квартиру, было действительно правильным решением. И хорошо, что он ушел, хорошо, что выкинул все пугающие, волнующие мысли из своей головы. Возможно, ему даже удастся проснуться не полностью сломленным наутро, но это, конечно, уже жалкие мечты. Сынмин знает, что не сможет забыть сегодняшнюю ночь, знает, что не сможет перестать думать о том, что произошло, о чём они говорили. Знает, что ничего не решено, и что продолжение будет. Неизведанное, тревожащее мнимый покой продолжение, и Сынмин, на самом деле, пережил сегодня слишком много, чтобы думать об этом сейчас. Он садится в машину, водитель везёт его по горящему огнями городу, а мысли невольно улетают к удаляющемуся дому. Ощущение чего-то упущенного пронзает почти насквозь. Сынмин знает, что Хёнджин не спит, да и вряд ли сегодня заснёт.

— ➵ —

      Хёнджин ужасно себя чувствует, вырубившись на какой-то жалкий час совсем под утро, он плохо соображает, всё ещё хочет спать, а миллионы мыслей из его головы никуда не делись, заставляя его чувствовать себя ещё более отвратительно. Он лежит, широко открыв глаза, и просто смотрит в потолок, чувствуя, как в правое плечо утыкается холодный нос. Кками видит десятый сон, кажется, пропустив все события прошлой ночи, даже неожиданного гостя несколько часов назад. Хёнджин неосознанно возвращается к этому сам. Он думает, что было бы, если бы Сынмин тогда увидел Кками, что было бы, если бы Кками увидел Сынмина? И приходит к выводу, что это хорошо, что встречи не состоялось. Что-то подсказывает Хёнджину, что сейчас это было бы слишком неожиданное и от того эмоциональное и неправильное нечто, особенно, учитывая то, как сильно эти двое были привязаны друг к другу. Потом он думает, не показалось ли ему вообще всё то, что было? Но, вспоминая, какой опустошенный он ложился в эту кровать, как сдерживался, чтобы не бросить телефон с включенным теперь уже пустым чатом в стену, как громко хотел кричать, и как физически больно было сдерживаться. Эти ощущения даже сейчас были реальными, но мысли о том, что Сынмин снова мог появиться в жизни Хёнджина, казались фантастическими. И тот не знал, счастье это или наоборот, потому что чувство вины обострилось. Теперь, когда есть перед кем принимать все свои ошибки, становится страшно. И кажется, сбежать от этого гораздо легче. Просто снова оборвать все способы связи с Сынмином, закрыться, может даже переехать в другой город, это всё просто. Может, чувства исчезнут, перестанет быть так тяжело от постоянных попыток разобраться в себе. Хёнджин обещает себе, что не сделает этого, в своей голове он обещает это и Сынмину. Может, всё гораздо сложнее, чем ожидалось, но Хёнджин, в конце концов, может взять себя в руки и постараться вновь что-то построить. Хотя бы узнать, нужно ли это самому Сынмину, хотя маленькое зёрнышко надежды было посажено тем, что ночью они встретились на их месте. И пусть никто из них больше не назовёт эту скамейку так.       Хёнджин тянется за телефоном на тумбочке и сомневается лишь секунду, набирая сообщение.       Хёнджин       Привет       Это может показаться глупым       Но если всё, что произошло этой       ночью, реально было, мы должны       встретиться.       Хёнджин старается игнорировать, как в одну секунду статус сменился на «онлайн», а сообщения оказались прочитанными. Он старается не думать о том, как сжимается сердце в ожидании ответа, и как тело напрягается, когда этот самый ответ не приходит.       Кками, обидевшись, что тепло человеческого тела у него забрали, отвернулся на другой бок совсем к стене, и Хёнджин на цыпочках выходит из комнаты, понимая, что заснуть не сможет. Удивительно, как за одну ночь может всё поменяться. Ещё вчера вечером Хёнджин смотрел на себя в зеркало, полный жалости и ненависти, а уже сейчас — по-другому: решительно. Даже непривычно, давно он не был таким.       В собственной квартире теперь будто стало холоднее, но при этом очень душно. Отделаться от мыслей, что несколько часов назад Сынмин стоял прямо здесь, просто не получается, и приходится с ними мириться, хоть они и совсем немного выбивают из колеи. Хёнджин поражен, что, помимо огромной ответственности, что вернулась на его плечи после этой ночи, надежды тоже стало больше. Если подумать чуть дольше, всё ещё страшно, что это ложное, но почему-то казалось, что всё сейчас складывается хорошо: Сынмин, хоть Хёнджин и не может судить сейчас полностью здраво, вроде бы, шёл на контакт.       Конечно, это трудно. Трудно, когда воспоминания, несмотря на большой промежуток времени, свежи, словно это было ещё вчера, смотреть на далёкого, отстранённого и потерянного Сынмина. Трудно понимать, что его руки, что когда-то обнимали, теперь не хотят даже прикасаться к тебе, что эти губы, сейчас искусанные до крови, месяцы назад дарили тебе самые нежные поцелуи. Честно, Хёнджину в глубине души — а может и наоборот, на самой поверхности — не верится, что они были близки. Свидания, объятия, поцелуи — всё это кажется сейчас чем-то нереальным, потому что такой слабый и отстранённый Сынмин просто не мог это делать. Но делал. И всё, что они, Хёнджин уверен, оба помнят, было на самом деле. И, если можно ещё вернуться, можно докопаться до того, разрушив выстроившуюся стену, то он приложит свои усилия. Впервые в жизни он правда готов всё делать самостоятельно.       И первая половина дня проходит так, как давно ни один день не проходил. Хёнджин даже может назвать своё настроение «хорошим», даже учитывая то, что ответ ему так и не пришёл. Он волнуется, но что-то внутри не верит, что ему не ответят. Просто позже. Сынмин не станет игнорировать. А вечером, на очередном приёме, доктор Кан слушает немного нервный, но не лишённый энтузиазма рассказ о прошедшей ночи.       — Значит, он пришёл… — доктор Кан протирает очки, сидя в кресле. Хёнджин на диване перед ним, очень занятый, рассматривая свою новую кружку с чаем. — Получается, вы поговорили?       Хёнджин мотает головой.       — Я думаю, мы встретимся завтра, — говорит он, ставя кружку на место. Он поднимает взгляд и привычно встречается с глазами доктора Кана. Тот смотрит, и в его взгляде читается удивление.       — Ты так уверен? Вы договорились?       Хёнджин хочет сказать, что ещё нет, но, когда Сынмин ответит, они обязательно назначат встречу. Но, только открыв рот, к нему приходит осознание, как это звучит. Насколько наивны эти мысли. Хёнджин верит в себя так, будто трёхмесячной разлуки не было, будто они даже не расставались. И теперь розовые очки, появившиеся из ниоткуда, падают и разбиваются о плитку в кабинете доктора Кана. Тот же повторяет свой вопрос.       — Чёрт, я, наверное, что-то перепутал, — выдыхает в ответ Хёнджин.       — В каком смысле?       — Я… написал ему сегодня утром, после того, что произошло… Написал, что мы должны встретиться и поговорить. Он ничего не ответил, но я подумал, что ему просто нужно время, но прошло уже много часов, а он всё ещё ничего не написал.       — Может, он не ждал твоего сообщения? — интересуется доктор Кан, подливая чай в кружку.       — Он прочитал его сразу же. Дело не в этом, наверное. Я просто… Мне показалось, он тоже не против, как и я. Ночью он, знаете, быстро разговорился? Не знаю, мне казалось, он хочет попробовать заново…       — Подожди, — Кан прочищает горло прежде, чем вновь взглянуть таким взглядом, от которого становится не по себе. — Я ошибся, что не спросил у тебя сначала. Какую именно цель ты преследуешь? Наладить общение или поставить точку?       Хёнджин мнётся, только не между теми вариантами, что предложил психотерапевт. Он думает, стоит ли говорить то, что давно на уме, в мыслях, в мечтах, но кажется, теперь вновь, чем-то невозможным.       — Честно, — решается. — Я думал, я хотел бы вернуть наши… отношения? Стать парой, я имею ввиду. Снова.       Он наблюдает, как доктор Кан медленно кивает, бросает сомневающийся взгляд в окно и вздыхает.       — Ты всё же надеешься на это, — говорит он, и его выражение лица на несколько секунд напоминает такое, с каким взволнованный родитель смотрит на своего ребёнка. — Конечно, я не хочу тебя отговаривать и не имею на это никаких прав. Только, чтобы твоё моральное состояние не усугубилось, будет не лишним напоминать себе, что всё зависит не только от тебя и твоего желания.       Хёнджин понимающе кивает, хотя, возможно, внутри что-то всё ещё противится принимать эти слова.       — Сынмин, как мы уже говорили, может хотеть того же или наоборот, вообще не желать общаться. Между вами много недопониманий и, я уверен, разногласий. Настоящий и прошлый Сынмин могут оказаться совершенно разными людьми. К сожалению, мало у каких пар получается выстроить счастливые отношения заново после расставания друг с другом. И дело даже не всегда в желании.       Хёнджин хотел кивнуть, всё так же спокойно соглашаясь, но тело не двинулось. В голове эхом отдавались слова доктора Кана, пробуждая прежнюю тревогу. Собственные сомнения, мысли о том, что что-то точно пойдёт не так, не давали такого эффекта, как сказанные Каном слова. Сейчас, когда это произнёс он, человек знающий, имеющий огромный авторитет к глазах Хёнджина, все опасения будто стали реальными. «Мало у каких пар получается…»       — Я не говорю это с целью забрать у тебя надежду, — спешит добавить доктор.       — Всё в порядке, — немного врёт Хёнджин. — Я просто был так воодушевлён тем, что увидел его этой ночью. Не во сне, как раньше, а в реальности… Как будто чудо свершилось, о котором даже подумать нельзя было.       — Я понимаю, — кивает Кан. — Только, не стоит отпускать себя в самые смелые мечты хотя бы до того, как вы поговорите.       Хёнджин подавляет тревогу после этих слов, подавляет тревогу, когда покидает кабинет в восьмом часу вечера и направляется домой. Он чувствует вибрацию, оповещающую о новом уведомлении в телефоне, когда напрягается ещё сильнее.       Ким ♡       Ок       Завтра в пять за кофейней.       И так непослушное до того сердце уходит в пятки, а от слов на экране становится не по себе. В них чувствовалось что-то фальшивое, нарочито безразличное. Хёнджин ощущает, как на сердце становится тяжелее каждый раз, когда он перечитывает ответ. Он прекрасно помнит тепло, разливающееся по телу после сообщений Сынмина в прошлом. Теперь всё не так. От старого контакта сейчас веет холодом, сухостью и, если не равнодушием, то ещё хуже, какой-то неприязнью. Боль от этого была засунута Хёнджином в дальний ящик своего сознания, потому что заслужил… Он не может винить в чём-то Сынмина. Ведь, тем не менее, тот ответил. Он согласился встретиться, даже сам назначил место — свою кофейню. И от мыслей о ставшем когда-то родным запахе кофе, о знакомой алее за кофейней, о самом её здании, где почти всегда раньше шумела кофемашина, где люди, что всегда казались Хёнджину особенно свободными и счастливыми, сидели за столиками в компании или одиноко. Где создавалось ощущение, что время останавливается, потому что было слишком уютно и тепло даже в самых холодный зимний день. Кофейня Сынмина — как Хёнджин назвал это место позже — всегда обладала для него особой атмосферой, какую почувствовать больше нигде было нельзя. Возможно, потому что там они познакомились. И именно по этой причине сердце Хёнджина взволнованно трепещет, отвлекая от тревожных мыслей. Сынмин выбрал это место. Возможно даже потому, что оно тоже, как и злосчастная скамейка, значило очень много.       И где-то в районе пяти часов следующего дня руки трясутся сильнее обычного, колени подкашиваются, а сердце угрожает выпрыгнуть, потому что внутри, кажется, скоро произойдёт взрыв. Хёнджин идёт специально медленно, чтобы не прийти слишком рано и не ждать Сынмина, убивая себя предвкушением ещё больше, и чтобы иметь больше времени для успокоения. Он сомневается, что ему удастся привести свою голову в порядок, потому что то, что происходит сейчас, всё ещё не кажется реальным. Как-будто Хёнджин просто не выдержал всей боли, впал в кому и теперь ему снится то, что Сынмин снова в его жизни, со своими лохматыми волосами и какой-то особенной мягкостью во взгляде. И скоро они встретятся. А вопросов так много, мыслей целый ураган, и Хёнджин надеется, что будет в состоянии что-то сказать, объясниться так, как он хочет. Но, пусть он и так понимал в себе мало, из головы вылетело всё, стоило только свернуть за угол кофейни.       Узкий переулок еле освещён и в тёмный зимний день кажется ещё менее привлекательным. Но у самой стены здания, облокотившись на неё и склонив голову, фигура, будто даже светящаяся в темноте своей толстовкой, выглядывающей из-под расстёгнутой куртки. Сынмин тряхнул головой, откидывая чёлку, когда поднял голову, чтобы встретится взглядом с Хёнджином. Он благодарит потёмки за то, что они скрывают его ужасные синяки под красными глазами, потому что Хёнджин выглядит так, будто собирался на эту встречу вечность: несмотря на то, что одежда его ни модная, ни особенная, а скорее комфортная — тёплая, по погоде, даже с расстояния было заметно, как он старался выглядеть хорошо. Возможно, даже накрасился. А Сынмин что? Сынмин не спал всю ночь после того, как кое-как смог ответить на сообщение Хёнджина, выпил все возможные снотворные, и вырубился только утром, проспав всё-таки какую-то жалкую пару часов. Он устал, вымотан своими мыслями и очень переживает. Он стоит здесь, слизывая кровь с искусанных губ, уже примерно полчаса, потому что не мог сидеть дома, он не мог оставаться наедине со своими мыслями там, поэтому пошёл раньше, надеясь, что Хёнджин тоже придёт задолго до назначенного времени. Он сделал бы так в прошлом, но сейчас даже задержался на несколько минут.       — Привет? — Хёнджин больше спрашивает, выдавливая из себя улыбку, пока в груди что-то трепещет, волнуется, и воображаемые птицы там начинают петь какую-то неуверенную, но радостную песню.       — Привет, — кивает Сынмин.       Хёнджин сомневается. Он сглатывает, делая шаг ближе. Как и предполагалось, голова опустела моментально. Они что, просто будут стоять здесь? Или сейчас пойдут куда-нибудь? Почему Сынмин молчит, неужели Хёнджин должен начинать разговор? Сынмин не выглядит так, будто чего-то ожидает, но Хёнджин чувствует это, физически ощущает тяжесть образовавшейся обстановки. Будто веса от гор на плечах обоих сложились воедино, и теперь двоим было тяжело держать этот груз на себе. Слишком много чего думалось и хотелось сказать, слишком мало получилось бы выдавить — целое ничего.       — Прости, я… так резко написал, наверное, — нарушает молчание Хёнджин. Он запинается несколько раз, его голос заметно дрожит, потому что горло сдавливает волнение. Кажется, одно неверное слово и Сынмин, как фантом, рассеется. Но вместо исчезновения, тот слабо улыбается в ответ, и Хёнджин может видеть это в потёмках только благодаря тому, что улыбка Сынмина всегда светила для него ярче всяких огней.       — Всё нормально, — говорит так тихо, что Хёнджин подходит ближе и встаёт, опираясь на стену рядом с Сынмином. Чтобы слышать лучше. — Я понимаю. Ты хочешь поговорить. Я и сам бы хотел, может быть.       Его голос звучит серьёзно и горько, но Хёнджин ловит в нём нотки чего-то иного, выбивающегося на фоне — светлого, и, может даже, тёплого. Какие-то искорки. Хёнджину кажется так.       — Да… Казалось, логичнее было бы поговорить там. Ну, при первой встрече, — хмыкает он первое, что приходит в голову.       — Не думаю, — спустя небольшую паузу мычит Сынмин. — Тогда и так случилось слишком много всего…м, эмоционального. Если бы мы начали обсуждать всё, что было…       — Согласен, — сдувается Хёнджин. — Глупо. Прости.       — Прекрати извиняться. Это не то, за что надо.       Сынмин замолкает, и конец фразы получается еле слышным, но тишина вокруг всё равно позволяет Хёнджину разобрать слова. Сердце замирает. Он смотрит — Сынмин глядит прямо перед собой, на его лице не дрогнул ни один мускул, сам он сейчас будто бы не дышит, просто застыл. Чувствуется, что всё его внимание сконцентрировано, он напряжен, и Хёнджин из-за этого сам напрягается больше. Чего он хотел — он знал, что должен извиниться несколько, много раз. И он будет это делать. Но слышать это от Сынмина пугающе, неожиданно и, Хёнджин думает, вряд ли совместимо с жизнью. Потому что боль, с которой приходит всё больше осознания, насколько большую ошибку он сделал, что Сынмин, учитывая то, что раньше прощал ему всё, никогда не требовал извинений, теперь и сам обвиняет его, просто невыносима.       — Я… да, — сокрушается Хёнджин, стараясь выровнять дыхание. — Я не знаю, сколько моих слов нужно, чтобы искупить вину, я… не умею говорить.       Сынмин молчит, кажется, с минуту, прежде, чем всё так же тихо ответить:       — Мне это не нужно.       И спустя ещё несколько секунд:       — Я просто ничего не понимаю.       Хёнджин вжимается спиной в стену, запрокидывая голову. Он тоже ничего не понимает. Над ним тёмное-тёмное небо, слова застыли где-то в горле, и зимний вечерний ветер обдувает лицо. Глаза щиплет чувство безысходности. В голове всё было по-другому. Всё рисовалось складно, там всё получалось, и нужные слова находились, и смелость, что исчезла так быстро на деле, тоже была. Казалось, будет и понимание, то, что всегда существовало между ними. Часто не нужно было слов, чтобы считать настроение друг друга. По крайней мере, создавалось такое впечатление. А сейчас ничего этого нет. Хёнджин смотрит наверх, Сынмин — под ноги. Они даже мир видят по-разному.       — Это всё кажется какой-то шуткой, — фыркает Сынмин и мотает головой. Хёнджин жмурится, чтобы не дать волю эмоциям. — Тогда… всё так быстро закончилось, что я уже не верю, что и было по-настоящему.       Его голос звучит измучено, даже безжизненно, и от этого Хёнджин лишается всего воздуха в лёгких, которого и так не хватало. Его сердце то замирает, то колотится бешено, внутри вообще происходит невесть что, и единственное, чего хочется — переместиться в прошлое, чтобы следить за собой и своими словами, чтобы никогда в жизни не делать человеку рядом больно, потому что нет ничего хуже, чем слышать этот сломленный голос и понимать, что тому причиной ты.       Вина хищным зверем пожирает внутри последние надежды, и кажется, что ничего не выйдет, всё бессмысленно, Сынмин рядом с Хёнджином страдает, тот не способен принести ему даже капельку радости, а значит, нужно отвязаться. И глупо, слишком самонадеянно было думать, что всё быстро станет в порядке. Что после того, что было сделано, вообще может что-то выйти.       «Мало у каких пар получается…»       С чего вообще Хёнджин решил, что они с Сынмином — исключение? Всё не могло сложиться замечательно. Человеку, кто всю свою жизнь терпит боль, вечные неудачи в отношениях, не может повезти настолько, чтобы человек, способный дарить ему столько бескорыстной и чистой любви, навсегда стал бы его. Сынмин не заслуживает такого проклятья, Хёнджин должен оставить его в покое. У него есть лучший друг, психотерапевт, деньги, в конце концов, есть внутренняя сила, чтобы двигаться дальше, есть зрелость и ум для того, чтобы найти верный путь. Сынмин всегда знает, как правильно, он всегда всё решает. Хёнджин, будучи его ровесником, остался где-то далеко, в детстве, когда всё было просто, когда не нужно было думать, что ты теряешь единственное и самое главное в своей жизни. Что ты должен это отпустить… Или нужно было, но детский мозг не понимал этого.       Сынмин внутри хрупкий, но крепкий, снаружи — очень красивый в этом свете луны. Он произведение искусства, звезда, до которой Хёнджин никогда не будет способен дотянуться, потому что однажды она сама упала ему в руки, а он обронил. И миллиарды сожалений ничего не исправят. Сынмин должен светить высоко и ярко, Хёнджин же может просто любоваться.       — Наверное, — он не знает, зачем говорит это, делая себе больнее. — Это всё зря.       Но почему-то Сынмин мотает головой.       — То есть, конечно, если ты так думаешь, — тут же поправляет себя он. Хёнджин только бессильно хнычет.       — Да нет же…       Тишина длится ещё несколько секунд прежде, чем Сынмин отходит от стены. Хёнджин испугано смотрит, как он зачёсывает волосы назад, выдыхая, и впервые за эту встречу их взгляды пересекаются больше, чем на секунду.       — Мне это не нравится, — голос Сынмин неожиданно твёрд. — Это всё какая-то детская чушь, мы просто топчемся вокруг одной темы. Если мы так и продолжим, то всё вправду бессмысленно.       Хёнджин только моргает несколько раз, в испуге кивая.       — Хёнджи, — плечи Сынмина опускаются. — Ты сам позвал поговорить. Тебе это нужно. Да, чёрт возьми, мне нужен этот разговор. Поэтому, говори. Ничего не выйдет, если мы просто будем стоять и молчать.       Он смотрит прямо в глаза, пока Хёнджин старается заставить себя заговорить, потому что смена настроения Сынмина оказалась слишком резкой для него, уже представившего, как они расходятся, так ни о чём и не поговорив. Хёнджин с разочарованием замечает, что слишком дрожит сейчас, и далеко не от холода, чтобы быть в состоянии сказать что-то, пока внутри от такого резкого тона всё скручивается, и становится слишком нервозно.       — Эй, — выдыхает Сынмин вымучено. Он на секунду прикрывая глаза, видимо, справляясь с какими-то своими эмоциями. — Я не хочу гадать, что ты думаешь. Ты сам должен говорить. Почему ты не отвечаешь?       — Да не могу я ничего сказать! — вырвалось без какого-либо предупреждения. — Я, блять, просто не умею вот так! Я не могу сказать тебе того, что мог раньше, потому что… Всё изменилось. Мне, сука, так трудно вообще в руках себя держать!       — Зачем ты тогда позвал меня? — кажется, вообще безэмоционально спрашивает Сынмин.       — Да потому что я убью себя скоро от того, как мне хуево из-за чувства вины! Я всё понимаю, Сынмин. Я всё понимаю. Я просто не могу выразить всё то, что чувствую от этого.       Его грудь вздымается вверх-вниз, а глаза, полные слёз от каких-то громких сильных чувств, злости на себя и на ситуацию, тут же теряют весь свой пыл, сталкиваясь с глубокими напротив. Сынмин смотрит спокойно, но это лишь на первый взгляд. Слишком наивно думать, что его ничего не трогает.       И Сынмин еле стоит. Ноги подкашиваются от каждого слова, что летит в него, и это слишком сложно, переживать вот так, он не знает, как держится. Кажется, он давно потерял все силы, всю решительность, и не хочет ничего, кроме спокойствия. Чтобы все проблемы и трудности ушли, чтобы всё снова стало хорошо, хотя бы нормально. Но жизнь чётко дала понять ему, что этого не будет. Никакого спокойствия, пока в груди бурлит тревога, обида мешается и сожалением и абсолютным, отброшенным до этого на целых три месяца куда-то далеко чувством нежности. Потому что, Хёнджин выглядит потерянным не меньше, забитым в угол и, что хуже, не знающим из этого дорогу. И этот маленький Хёнджин всем своим видом просит помощи. Просит взять его за руку и вывести из этой тьмы, своим прощением, своим принятием и понимаем. Сынмин понимает. Он знает, что он всё ещё может читать его, как никого другого. И на эти немые просьбы Сынмин всегда отвечал, он ответил бы и сейчас, если бы не устал.       Устал гадать, устал чувствовать ответственность не за себя одного, устал ощущать, что тянет всё на себе, спасает двоих в одиночку. Он слишком слаб, вымотан и сломан для этого. Он просто хочет, чтобы в коем-то веке, наконец, услышали и помогли ему. Поэтому, смотря в слезящиеся глаза напротив, он не выражает никаких эмоций, глуша бурю внутри.       — А я больше не хочу додумывать, — говорит слабо, но так, чтобы Хёнджин точно услышал.       Это ощущается, как конец. Конец какой-то новой, не успевшей начаться истории. Вторая часть бестселлера, которую автор не осилил, потому что изначально понятно, что лучше первой ничего не выйдет. Осознание даётся Хёнджину слишком больно, чтобы быть в состоянии сказать ещё хотя бы слово. Он чувствует себя брошенным и оставленным, но только в этот раз тем, кто всегда раньше протягивал свою руку в ответ. Слышать, что Сынмин отступает, невыносимо тяжело.       Этого стоило ожидать. Поэтому, чтобы не выглядеть в глазах напротив последним наивным ребенком, оказавшимся способным предположить, что, совершив грубейшую ошибку в прошлом, он не поплатится за это потерей своей опоры и поддержки, своего дома, потерей себя самого, что он сможет вернуть это, будучи жалким и глупым, Хёнджин просто кивает и под внимательным взглядом разворачивается туда, откуда пришёл. На ватных ногах получается сделать лишь несколько шагов до того, как из глаз брызгают слёзы. Ощущение собственной никчёмности прошибает насквозь, и это самый главный позор. Хёнджину искренне не хочется, чтобы Сынмин в последний раз запомнил его таким: слабым, трясущимся и глотающим ртом воздух. Он увеличивает скорость, готовый уже просто сбежать, как тепло касается его холодной руки. Сынмин крепко держит его, и Хёнджин не успевает ничего осознать, когда его сразу же поворачивают обратно.       Сынмин близко. Гораздо ближе, чем был до этого, его хватка крепкая, прямо на запястье, пускающая по телу Хёнджина оглушительные искры, от которых голова кружится. Лицо Сынмина размыто из-за слёз в глазах, но Хёнджин всё равно может разглядеть в его взгляде проблески чего-то особенного. Он слишком слабеет от этого. Кажется, они смотрят друг на друга вечность, но на деле проходит пара секунд.       — Стой, — когда голос Сынмина дрогнул, Хёнджин начал волноваться за свою возможность стоять на ногах. — Давай… чёрт, — он неровно выдыхает, видимо, не в силах закончить начатую фразу.       Это будет трудно.