Be My Memories

      — Давай… попробуем? — глаза Сынмина становятся решительными спустя секунду после сказанной фразы, и Хёнджин обмякает.       Он смотрит, в смятении хлопает глазами, чувствуя, как его запястье всё ещё сильно сжимают, и какое-то время вообще ничего не понимает. Но сейчас, кажется, понимать и не нужно, всё видно. Прямо перед его глазами — чужие, полные каких-то ярких, бушующих чувств. В этих глазах всё и ничего, в этих глазах тревога, потерянность, боль, метания, жалость, — и всё это сейчас борется между собой. Хёнджин видит, как взгляд Сынмина заполоняют сомнения, и тот чуть дёргается, потом накрывает тревога, затем они вдруг темнеют от побеждающей жгучей боли и обиды. Удивительно, как много они в себе сейчас хранят, и как не слезятся.       — П-попробуем? — переспрашивает Хёнджин, не отводя взгляда от глаз Сынмина. Они осознанные. Успокаивающе осознанные, какими и всегда были, и Хёнджин, утопая в них, на самом деле чувствует, как всплывает со дна, делает глубокий вдох, пропуская в свои лёгкие столько недостающего прежде воздуха, и становится немного легче. Сынмин знает, что делает, он никогда не действует необдуманно — и эти мысли оседают внутри Хёнджина тлеющим чувством безопасности. Таким неожиданным и, кажется, неуместным здесь и сейчас.       — Я знаю, что ты боишься, — низкий голос Сынмина так близко. — Я всё вижу и понимаю, Хёнджин. Пожалуйста, не беспокойся о том, что тебе нужно говорить правильно, чтобы донести что-то для меня. Я просто хочу услышать тебя. Настоящего и искреннего. Для меня. Прошу.       Сынмин не знает, что говорит, он мало успевает подумать, насколько хорошо поступает по отношению к себе, по отношению к самому Хёнджину, и он совсем не успевает подумать, как именно звучат его слова, потому что всё, что он видит — бледного и испуганного человека перед собой. Человека, которого раньше он ещё мог без колебаний притянуть к себе, сжать крепко-крепко в объятиях, мягко поглаживая по голове, целуя в висок, приговаривая какие-то успокаивающие слова, и спрятать от всех его сомнений, всех необоснованных переживаний. И пусть, сейчас Сынмин так уже не мог, пусть мешала огромная пропасть глубиной в три чёртовых месяца, пусть между ними всё ещё была история общих взаимных ошибок, обид, недопониманий и ссор, несмотря на всё это, он всё ещё не мог не спасти. Не успокоить, не уверить, что рядом с ним безопасно, чтобы увидеть перед собой доверчивые, благодарные глаза, каждая слезинка в которых до сих пор принадлежала лишь ему, Сынмину, каждый блик и блеск — всё это всё ещё было отдано ему, было для него. Знакомое забытое чувство, как собственное разогнавшееся сердцебиение приходит в норму от того, что дрожь рук Хёнджина слабеет, как пробивают на глупую, счастливую, но совершенно непрошеную сейчас улыбку его искренние глаза, будто он действительно не верит, что Сынмин, как и всегда, не сможет оставить его в тревоге. Как бы не хотел, не сможет. Улыбку получается спрятать внутри, хотя едва ощутимое тепло всё равно греет где-то под сердцем.       — С-спасибо? — Хёнджин слегка, скорее всего, нервно, дёргает рукой, и Сынмин спешит высвободить её из своей хватки. Он не знает, почему его всё время тянет коснуться. Не обнять, не прижать к себе близко и не отпускать — нет. Просто коснуться. Провести пальцами по коже, вплести их в волосы, дотронуться, взять за руку. И если с контролем первых пунктов проблем не было, то за последним не всегда получалось уследить. Возможно, Сынмину просто нужно было напоминать, что Хёнджин настоящий. Что он правда здесь, его можно коснуться, и всё взаправду. А то, переодически, понимание реальности исчезало, и всё становилось похоже на очередной сон.       Сынмин делает шаг назад, неловко глянув на застывшую в воздухе руку Хёнджина, которую отпустил, и вновь старается привести свои мысли в порядок.       — Послушай, — говорит и понимает, что именно поэтому не может оставить Хёнджина, не может выплеснуть всю свою обиду наружу и наплевать на их общее прошлое и, теперь, уже настоящее.       Потому, что Хёнджину всегда нужна была помощь, и, может, Сынмин и считал его сильным, но на самом деле он был маленьким запуганным кем-то котёнком, которого всё время нужно было придерживать, чтобы не упал. Потому же и сейчас Сынмин думает, что, даже если разговор ни к чему путному не приведёт, он должен постараться обсудить всё. Или, хотя бы большую часть из тех вопросов, что засели в их головах. Может быть, он даже хочет этого. Поэтому начинает сам, надеясь показать пример Хёнджину:       — Я не знаю, каково тебе сейчас это всё слышать, но, когда мы были вместе, я был правда счастлив, — его голос подрагивает, сам Сынмин, как показывает сердцебиение, совсем был не готов к такой своей откровенности. Он не смотрит на Хёнджина, только привычно под ноги. — И я всегда тебе говорил это. Про то, как я благодарен тебе, как ты много для меня значил, и как я…. любил тебя. Я, думаю, не должен объяснять, как я себя чувствовал, когда ты бросил меня.       Говорить трудно, как бы Сынмин не старался выглядеть сильным и бесстрашным. Когда перед тобой человек, что слишком много значил для тебя, когда от одного его вида что-то мёртвое внутри слабо, но взволнованно оживает, трудно не забыть все слова, трудно сохранить возможность связно говорить о том, о чём больно даже думать спустя столько времени. Хёнджин, на вид совершенно застывший, еле дышащий, было открывает рот, чтобы что-то сказать, но Сынмин мотает головой:       — Ты понимаешь, как с моей стороны это выглядело? Это было… трудное время для нас, я помню, мы виделись мало, много спорили… Но я никогда не мог подумать, что эти проблемы дойдут до такого. Ты разлюбил меня, и, что ещё лучше, променял на того Феликса. Вот, как я это видел.       — Сынмин, я…       — Я более чем уверен, что ты понимаешь. Потому, что я знаю, что ты чувствовал такое. Когда тебя грубо бросают, растаптывая все твои чувства и попытки всё наладить, да? Теперь я могу понимать твои рассказы лучше, потому что испытал это сам. И время нихрена не лечит, — Сынмин зачёсывает волосы назад, краем глаза замечая, как Хёнджин нервно переминается с ноги на ногу. — Мне все эти месяцы было больно. А сейчас…я ничего не понимаю, кроме того, что мы, наконец, должны быть честны друг с другом. И поэтому, если честно, я не знаю, рад ли, что мы снова можем говорить. Мне, на самом деле, очень обидно, сейчас я понимаю это, и, будь я немного несдержаннее, я бы наговорил тебе много… Что не хочу тебя видеть, например. Но я не буду, потому что не хочу быть слишком громким и нечестным.       Хёнджин на улице, но ему всё равно не хватает воздуха. Он знал. Знал, что Сынмин это чувствует, знал, что слова, сказанные им, до кома в горле искренние, знал, что был достоин этих слов. За свою ошибку, на самом деле, он не только слов был достоин: Сынмин вообще не должен был сейчас распинаться перед ним, стараясь что-то сказать. Хёнджин бы принял плевок в лицо вместо этого. И примет, если Сынмин решит покончить так. В таком случае, он уйдет, хотя бы объяснив, в чём причина, и даже с этим останется лучше всех людей, что когда-либо были в жизни Хёнджина.       — Твоя очередь, — говорит Сынмин как-то слишком неуместно просто, поднимая свои глаза на Хёнджина. Будто сейчас вспоминал совсем не то, что разбило его, а просто историю из детства. — Расскажи, как это было с твоей стороны.       Хёнджин успевает подумать, что, если бы не Сынмин, он бы вряд ли смог что-то сказать, как тот уже вновь оказывается ближе.       — Вдруг…тебе будет легче, если я.? — неуверенно смотрит Сынмин куда-то вниз, и Хёнджин почему-то думает, что понимает этот намёк.       — Я не знаю, тебе, может быть, противно, — лепечет он, но замолкает, когда Сынмин берёт его за руку. И это прикосновение ощущается по-другому. Не так бездумно, неловко и неправильно, как прошлые. Сейчас Сынмин сжимает его руку увереннее, и смотрит как-то чересчур мягко. Сначала прямо в глаза, потом опускает взгляд и, сталкиваясь, судя по всему, с их рефлекторно переплетёнными пальцами, отворачивается вообще, едва видно, что он смертельно смущён. И от этого напряжения Хёнджину почему-то хочется улыбнуться. Когда Сынмин перед ним такой — знакомый.       — Это последний раз, когда я читаю между строк, — Сынмин говорит, стараясь игнорировать, как холод чужой ладони обжигает кожу, от того, какая податливая она у Хёнджина.       — Спасибо…       Хёнджин не думает, что может быть благодарен больше, чем в эту секунду, когда их пальцы переплетены. Сынмину всегда удавалось оказывать поддержку лучше всех, и, честно, Хёнджин не представляет, смог бы пересилить себя, если бы не тепло чужой руки, дарующее уверенность в том, что Сынмин никуда не уйдёт. Даже не собирается.       — Я не знаю, — начинает Хёнджин и физически ощущает, как трудно говорить, но чужие пальцы начинают поглаживать тыльную сторону его ладони, и волнение отходит на второй план, настолько это знакомое, до слёз пробирающее движение. — Ты всегда был в курсе моих проблем… На самом деле, сейчас я понимаю, как много тебе пришлось терпеть, потому что ты любил меня, а я… Наверное, я не тот, кого вообще можно любить. Но, в общем, всё, что было между нами, было искренне с моей стороны. Я правда чувствовал…очень много. Феликс… Чёрт, я не знаю, что тогда со мной было. Эти мелкие конфликты, и я очень обижался, что ты уделяешь мне мало времени… Феликс просто создавал впечатление того, кто всегда будет рядом, и я…доверял ему? Он очень сильно на меня влиял, — всё, что не без труда выговаривал сейчас Хёнджин, дошло до него не быстро. Сколько времени потрачено было на приёмы доктора Кана, чтобы разобраться, в чём же всё-таки крылась причина. Сейчас Хёнджин благодарил себя за то, что когда-то пошёл к психотерапевту. Из-за этого теперь он мог попытаться внятно объяснить всё Сынмину, для которого, не было сомнений, это было действительно важно. — Честно, ох, мне так жаль… Он часто говорил мне о том, что ты разлюбил меня, потому что мы редко виделись, что ты скоро меня бросишь, потому что всё, якобы указывало на это. Я верил ему. Прости, я правда верил, потому что сам переживал об этом же… Мой мозг, он просто не способен был принять, что ты серьёзно дорожишь мной. Я был тупым. Я и сейчас, на самом деле…       — Ты всё-таки бросил меня из-за него? — резко оборвал Сынмин. — Феликс много значит для тебя?       — Нет. Уже ничего. Он ушёл почти сразу после нашего расставания. Он никогда не значил для меня больше тебя, Мин. Просто, тогда… Всё слишком сложилось в моей голове, понимаешь? Меня очень легко было убедить.       Чувство вины комочком свернулось в горле Сынмина. Если бы он дарил Хёнджину больше времени, влияния Феликса можно было бы избежать. В конце концов, если Хёнджин так доверчив, нужно было огородить его от небезопасных отношений. И пусть Сынмин понимал, что, возможно, виноват в этой ситуации меньше всех, мысли о том, что в его руках была возможность это всё предотвратить, поселилась в голове.       — Не смей винить себя, — вдруг говорит Хёнджин, будто услышав, о чём Сынмин думает, уставившись на свои ноги. — Ты не виноват, это всё я, моя голова, мои больные мысли… Ничего бы не было, если бы я умел думать, мы бы не страдали сейчас.       — Ты слишком много на себя берёшь, — качает головой Сынмин, делая шаг назад и чувствуя, как ладонь Хёнджин выскальзывает из его собственной. — Мы оба были в отношениях, и мы оба потеряли их. Значит, мы оба и виноваты в этом. Только, я не думаю, что сейчас это уже так важно.       Хёнджин поднимает свои большие искрящиеся глаза, и Сынмин под этим взглядом немного робеет, но продолжает:       — Ты сделал шаг, чтобы искупить свою вину, ведь так? — он старается звучать ободряюще, хотя у самого энтузиазма очень мало. — Мы снова рядом, и мы снова можем говорить. Если тебя это так сильно тревожит, у тебя есть все шансы всё наладить, если ты будешь учиться разговаривать.       — А ты? — тихий вопрос выбивает из колеи.       — Я?       — Ты хочешь этого? Всё наладить?       На несколько секунд повисает тишина, и Хёнджин за это время успевает тысячу раз пожалеть о сказанном.       — Я очень хочу разобраться, Хёнджин.       И этого сейчас, кажется, достаточно. Хёнджин слышит громкий выдох, надломленный голос и думает, что на ответ лучше он и не мог расчитывать. И «хочу разобраться» в данный момент лучшее, что он может получить. Им правда нужно разобраться, и даже если Сынмин, найдя ответы на все свои вопросы, уйдёт, забрав у Хёнджина все надежды вместе со своим усталым, но невозможно очаровательным лицом, со своей кривой, но искренней улыбкой и путающейся непослушной длинной чёлкой на глазах — Хёнджин бы мог пожалеть, что останется без такой красоты, но на самом деле больно было лишь терять тот свет, который несли глаза Сынмина, то спокойствие, которое дарили его слова, и тепло от его прикосновений — в таком случае, Хёнджин хотя бы постарается наладить что-то между ними. Сынмин дал ему зелёный свет, чтобы действовать.       Хёнджин бегает глазами по всему переулку, только чтобы не сталкиваться с чужим взглядом, который он чувствует на себе слишком тяжелым.       — Не хочу стоять здесь, — говорит Сынмин. — Пройдёмся?       Они оказываются на аллее, той самой, что осталась в памяти Хёнджина так отчетливо, на которой они часто гуляли в прошлом, и здесь, кажется, каждый сантиметр пропитан их совместными воспоминания. Как и много где ещё. Как и во всём этом городе. Хёнджин старается игнорировать это чувство пробирающих картинок из прошлого, но, особенно с Сынмином по правую руку, выходит совершенно безнадёжно. Он приходит к выводу, что сейчас это и не нужно, и нет проблемы в том, чтобы вспоминать то, как они с Сынмином каждый день после его работы бегали здесь с Кками, играли с ним, слушали звонкий смех друг друга, мешающийся с шумом машин не так далеко и тихим воем ветра, когда этот самый Сынмин не спеша идёт рядом, и его, в отличие от прошлого, даже коснуться нельзя. Или проблема всё-таки есть, в виде ноющей боли где-то в области сердца, но и это сейчас можно опустить. Хёнджин не об этом думает.       — Я, на самом деле, во многом виноват перед тобой, — он произносит это совсем необдуманно вслух, когда его мысли вновь прокручивают старые моменты не такого далёкого прошлого. Наверное, Хёнджин вообще не думает, что говорит, потому что запинается и замолкает, успев произнести в продолжение только: — И, будь мы сейчас снова вместе, я бы вёл себя иначе…       Когда Сынмин на это никак не реагирует, Хёнджину кажется, пронесло, но это мнимое чувство сразу же улетучивается, когда:       — Снова вместе? Ты не считаешь это всё ошибкой? — в интонации едва слышна насмешка, какая-то очень горькая и безнадёжная. Хёнджин думает, что никогда в жизни, он думает, что «это всё» — как раз единственное, что за всё его существование было правильным, он думает, что уже достаточно сказал для того, чтобы Сынмин это понял, и та лёгкая колкость в его голосе совсем ни к чему.       — Единственная ошибка — то, что меня всё это время не было рядом, — отвечает Хёнджин как можно серьёзнее. Он видит, как на лице Сынмин дёргается какой-то мускул, но ничего не успевает произойти…       — Чёрт, — Сынмин ругается себе под нос, когда достаёт из кармана куртки телефон с высветившимся на нём, Хёнджин увидел, «Чонин» крупными буквами. Отвечает, кидая на Хёнджина такой взгляд, который тот не в состоянии разобрать. — Чего?.. А, господи, точно… С каких пор я стал твоим рабом, мелкий?.. Понял, иду.       Сынмин убирает телефон обратно, когда поднимает свои глаза, и Хёнджин видит в них что-то очень похожее на сожаление, но не решается точно утверждать.       — Прости, тут Чонин… — говорит Сынмин, тут же отводя взгляд.       — Он вернулся из Америки? — удивляется Хёнджин. Он помнит, что имя Чонина всегда для него было подобно легенде, потому что казалось, этот парень никогда не вернётся в Корею и, на самом деле, вряд ли существует, потому что новостей о нём было мало, а сам Хёнджин с ним даже никогда не разговаривал, знал его только по рассказам Сынмина.       — Третий месяц тут. Прилетел, когда…чтобы…не важно, — чуть нервно отмахивается. — Я должен идти. Мне жаль.       Хёнджин смотрит ему вслед, не в силах выбросить из головы ту лёгкую, но такую искреннюю полуулыбку, что на долю секунды украсила лицо Сынмина во время того короткого телефонного разговора. Хёнджин ощущает себя так, будто заново постигает всю красоту этого человека, и не сказать, что ему это уж совсем не нравилось…

— ➵ —

      — Никто не сказал мне, что наш план поменялся, хён, — Чонин по-хозяйски сидит на кухне, ворчливо помешивая чай в кружке. — Я сделал, как мы договаривались, хрен пойми, зачем, ты вообще ничего мне не рассказал, откуда мне было знать, что ты придёшь и наорёшь на меня за это?       — Ладно, окей, замолчи, — закатывает глаза Сынмин, усаживаясь напротив. — Спасибо, что вытащил меня…       Стоило ему встретиться с Чонином у двери своей квартиры, эмоции взяли вверх. Все скопившиеся переживания и мысли вылились наружу, о чём Сынмин ещё успел пожалеть после. И Чонин отказался уходить без объяснений, за что ему досталась эта ругань.       — Может быть, поделишься со мной, что происходит? — вздыхает Чонин после недолгой паузы. — Почему ты, например, сам не свой последние дни? И что было сейчас?       Сынмин думает, уже правда пора. Пора рассказать Чонину, почему они уже несколько дней не видятся, почему Сынмину нужно было побыть одному, и почему, в конце концов, ему понадобилось, чтобы Чонин позвонил ему через часа два после того, как он уйдёт из дома.       — Я сам до сих пор не верю, поэтому я всё пойму, если что. Хёнджин вернулся, — наверное, не стоило говорить это без предупреждения, потому что счастье, что Чонин ничего ещё не пил. Воздуха, чтобы подавиться, ему вполне хватило.       — Чего? Когда?       — Несколько дней назад…       Сынмин никогда не думал, что может о чём-то в жизни говорить так долго, но благодаря нескольким вопросам Чонина, его понесло. Он рассказал всё с начала, с той чёртовой скамейки, и до конца, до того самого момента, когда Чонин позвонил. Тот слушал, кажется, не дыша, внимательно наблюдая за Сынмином. Сынмин никогда не скрывал всех своих чувств от Чонина, он всегда искренне, без лишних мыслей, вываливал всё, что на душе, потому что точно знал — друг поймёт, на то он и друг. И всё правда было так, поэтому даже сейчас всю свою потерянность хотелось вывалить, даже не задумываясь о том, что Чонин может сказать на это. Мыслей слишком много, и, если их куда-нибудь не деть, голова Сынмина благополучно взорвётся уже через, может, час. Что-то пошло не так, когда оказалось, что из всей каши в голове удалось выделить лишь одно слово, описывающее малую часть её составляющей — «боль». Сынмин обнаружил, что чувствует слишком много. Настолько, что не в состоянии понять, что именно.       — На самом деле, спасибо, — говорит он. — Я не знаю, сколько продержался бы там сам. Так больно. Очень больно смотреть на него. Я как будто всё вижу, но что-то упускаю, мне очень тяжело видеть его и не понимать, что происходит. Внутри меня будто всё ломается. Не понимаю, почему он пытается наладить со мной контакт, не понимаю, почему я так хочу убежать от этого.       Чонин молчит с минуту, уставившись в свою кружку и о чём-то размышляя, а потом неожиданно выдаёт:       — Я подумал, ты боишься? Что всё будет так, как прежде. Что всё повторится, потому что он такой же, да?       Сынмин неопределённо мычит. Хёнджин изменился. Настолько, что иногда его не узнать. Его интонации, взгляды, и внешность — очень сильно. Он другой, но только снаружи. Сынмин, кажется, слишком хорошо его выучил, чтобы не чувствовать того же, старого Хёнджина, маленького и неуверенного, всё идущего и идущего по тонкому краю, один неверный шаг — и ошибётся. Такой Хёнджин, прорывающий иногда свой новый, псевдоповзрослевший образ, заставлял сердце сжиматься. Сынмин прочувствовал это во всех красках, даже за такой короткий промежуток времени. Нежность, разливающаяся и заполняющая лёгкие, была ему знакома, она всегда приходила, когда Хёнджин был таким неуверенным. Хотелось защищать. Однако, теперь к ней добавилось новое чувство, и это действительно был страх. Голоса в голове твердили, что этот самый беспомощный Хёнджин в прошлом сделал больно. По неосторожности, скорее всего, из-за собственного страха, но сделал. Так, что Сынмину не удалось избавиться от боли даже через столько времени. И сейчас, когда Хёнджин снова здесь, он в состоянии сделать то же самое. Неумышленно, но очень вероятно.       Не хотелось верить, что это так, не хотелось допускать даже мысли, что Хёнджин способен на такое, но Сынмин не хочет жить в розовых очках. И поэтому он запутался. Опасения съедают, пока Хёнджин, кажется, искренне старается что-то наладить, пусть и не без помощи Сынмина — но это в порядке, Хёнджина нужно подстраховывать, чего Сынмин, может быть, в глубине души желал. Желал заботиться и быть опорой. Он не признается себе в этом сейчас.       — Он говорит со мной так, будто хочет всё вернуть, — голос подрагивает, но Сынмин не обращает на это внимания. Перед Чонином можно.       — А ты? Если честно, хочешь?       — Я ещё могу мыслить здраво, Чонин, — вздыхает Сынмин после недолгой паузы. — Если сейчас мне нужно будет выбрать между новыми отношениями с Хёнджином и своим ментальным здоровьем, я выберу второе. Тем более, его и так не осталось, нужно уважить беднягу.       — Наверное, это правильно, хён… Хочешь совет?       — Валяй, — бездумно бросает.       — Не отталкивай его. Я имею ввиду, он сделал дерьмо, это факт, я тебя из этого болота третий месяц вытащить не могу, но… Вы закончили неправильно. Вам нужно разговаривать, и ты это знаешь лучше меня. Даже, если ты не хочешь ничего заново, вам просто нужно решить всё. Кто знает, может быть, после этого ты поменяешь своё мнение. Вне зависимости от твоих мыслей, ты не знаешь, какой Хёнджин сейчас. Может быть, совсем другой, и старых чувств вообще не будет. Ты не знаешь, поэтому маешься. Вы, вон, даже поговорить нормально не можете до сих пор, хоть и пытаетесь, а это очень важно.       — Так, в какой момент ты возомнил себя самым умным? — поднимает бровь Сынмин, внимательно следя за выражением лица напротив. — Я не собираюсь…       — Приехали, я помочь тебе стараюсь не для того, чтобы ты тут грубил мне. Ты помогал мне всегда, я все свои верные решения в этой жизни, считай, благодаря тебе только совершил. А сейчас, когда великий мудрый Сынмин не знает, что делать и боится настолько, что просит меня спасти его с намечающейся свиданки, я пытаюсь посоветовать что-то. Потому, что не могу смотреть на твои мучения, а со стороны всегда виднее, как лучше, ты сам всегда мне это говорил. Слушай себя, конечно, — быстро кивает Чонин, заметив, как лицо Сынмина недовольно искривилось. — Только не действуй необдуманно. Не хочу, чтобы ты пожалел после.       Его слова имели смысл, может быть, поэтому Сынмин и злился. Трудно принимать советы со стороны, когда тебя пытаются чему-то учить, а в его ситуации чувство безысходности только усугубляло положение. Чонин звучит, как взрослый, зрелый человек, и что-то внутри Сынмина гордится этим, мол: вырастил из обезьяны человека, теперь такими умными мыслями разбрасывается. Но какая-то часть от этого сопротивляется ещё сильнее. Так не должно быть, не должен младший Чонин учить его, по-настоящему старшего и умного. Унизительно. И тем не менее, в глазах Чонина и доли смеха нет, он серьёзен и, может, даже жалеет Сынмина. Правда хочет помочь.       — Не нужно тут сопли размазывать, — отмахивается тот, игнорируя, что сам в основном только этим в последнее время и занимается. — Сам разберусь.       — Ага, — улыбается Чонин. — Только я рядом всегда, ты помнишь?       Ничего, кроме благодарности, на деле не вмещающей в себя и доли действительной признательности, выдавить из себя не получилось. Чонин был абсолютно прав во всём. Его нужно было послушать. Хёнджина нельзя отталкивать, нельзя обрубать всю связь с ним, точно не сейчас, когда так много нужно узнать. И разговор, который всё никак не получается довести до конца, — необходимость. Они оба в этом нуждаются.       Чонин оказывается благополучно выставлен за дверь уже через несколько минут. Сказал, что у него дела, какие-то важные встречи и вообще, он самый занятой. Сынмину с поселившимися мыслями в голове предстояло ещё переспать, а это сложно.       — Я надеюсь, ты будешь счастлив, хён, — в дверях улыбается Чонин.       — Ой, перестань говорить фразами из слезливых драм, умоляю, — Сынмин хмурится и ворчит.       — Ты никогда меня не ценил, я знал это.       Он дарит по-лисьи хитрую улыбку и шумно сбегает вниз по лестнице. Сынмин чувствует лишь пустоту, разрастающуюся ещё больше с каждым новым звуком отдаляющихся шагов. Сообщение Хёнджину уже отправлено, и что-то подсказывает Сынмину, что оно же уже и прочитано, и завтра они вновь встретятся, потому что Хёнджин не откажет. Ни за что в своей жизни не откажет.

— ➵ —

      — Как, ты думаешь, я бы писал человеку, который сам выгнал меня? Это прозвучало раздражённее, чем следовало, о чём Сынмин сразу же пожалел. «Не знаю, почему, но я, если честно, ждал, что ты напишешь мне, все три месяца…». Хёнджин говорил это, пялясь под ноги, нервно потирая костяшки пальцев и, казалось, сжавшись в два раза. Совершенно непрошеные мысли мысли полезли в голову. Стало вдруг до жути обидно. Чего он ждал? Почему Сынмин должен был писать ему, тогда как явная вина в их расставании на Хёнджине? Как тот вообще мог надеется на то, что Сынмин станет строчить миллионы сообщений, упрашивать вернуться?       — Я п-понимаю это, прости, — мямлит Хёнджин. Сынмин смотрит на него несколько секунд, впитывая в себя весь страх, что исходит от его дрожащих ресниц, и нахлынувшая буря негодования внутри медленно успокаивается.       Это Хёнджин, говорит себе Сынмин. Он всегда был таким, и всегда будет.       — Всё в порядке, — качает головой. — Знаешь, что я хотел?       В самом деле, удивительно, как Хёнджин согласился на это. Сынмин предложил встретится в кафе только из тех побуждений, что там его точно не проберёт на что-то эмоциональное, а значит держать лицо будет проще. Он знал, что Хёнджин не такой. Не такой, но всё равно моментально согласился. Поразительно.       Сейчас они сидят друг напротив друга, а вокруг людей, к несчастью, слишком мало, чтобы это место можно было назвать людным. Пару человек за другими столиками, и то очень далеко от них с Хёнджином. Они почти наедине. Это значило, что всё могло выйти из-под контроля, и Сынмину куда сложнее. Он путается, запинается, чувствует, как неосознанно порывается сделать что-то необдуманное. Взять за руку, например. Очень хочется, глядя на то, как Хёнджин теребит пальцами салфетку. Взять, погладить, успокоить. Показать, что всё в порядке, и не нужно нервничать. Нельзя, Сынмин говорит себе, что слишком рано, если тут уместно это слово, слишком опасно действовать так смело. Хотя сегодня разговор идёт куда легче. Сынмин немного прорепетировал дома, но даже от Хёнджина больше не идёт такая неуверенность в каждом своём шаге. Они даже смогли пошутить друг с другом. И Сынмин игнорировал, как тепло становилось от той улыбки, что он получал от Хёнджина в ответ на свои колкости.       — Чего ты хочешь?       Хёнджина над пропастью держит один несчастный стул, на котором он сидит. Говорить правду, просил Сынмин. Считается ли этот случай исключением? Стойкое ощущение, что всё может рухнуть, стоит лишь сказать, что чувства всё ещё остались, не даёт вдохнуть. Хёнджин вцепился в эту чёртову салфетку под выжидающим взглядом, и всё, что в его голове — будет ли ложью, если он об этом умолчит? Если не скажет, что всё это затеял для того, чтобы вернуть былое? Их отношения?       — Снова общаться, — не врёт. Просто недоговаривает. И надеется, это простительно.       Сынмин молчит, и его взгляд не меняется несколько секунд. Он будто приходит в себя через мгновение, моргает и склоняет голову набок.       — И всё? — есть в его голосе что-то такое, что Хёнджин не может разобрать. На утвердительный робкий кивок, Сынмин облокачивается на спинку стула, вздыхая. — Я думал…       — Я хочу, чтобы мы хорошо общались, — перебивает Хёнджин. Он не сможет соврать, если Сынмин скажет хоть слово про отношения. Легче, когда никто про это не упоминает.       Сынмин надламывается. Хёнджин прозрачен, он так легко читается, что Сынмину иногда неловко, что всё скрываемое оказывается им узнано. Это играет против него и сейчас. Он всё понимает. Понимает, почему Хёнджин нервничает, понимает его потеющие ладошки, оставляющие мокрый след на салфетке, понимает почему он так долго думает над ответом и боится смотреть в глаза. Понимает, он знает, зачем на самом деле это всё.       Он знает, боится, но видит, как надежда плещется в глазах напротив, и ничего не может поделать со своими чувствами. Он думает, Хёнджин не говорит всё, значит, в этом есть проблема. Возможно, он не уверен, возможно, в конце концов, Сынмин просто ошибается? В коем-то веке. Он видит неуверенный блеск тёмных радужек, видит неловкую улыбку, и думает, с этим всем, наверное, разбираться лучше, если всплывёт.       — Общаться, — повторяет Сынмин. В его голове рождаются несколько условий, но он умалчивает их. Условия — глупость. Лучше вообще не упоминать то, что их связывало в прошлом, теперь, когда, кажется, перед ними новая возможность построить другие отношения. Без обязательств, обычные, может, даже дружеские. Что-то внутри говорит, что это даже звучит сомнительно, но Хёнджину, которому, складывалось ощущение, так хотелось верить, что всё получится, Сынмин не мог протестовать. Точно не сейчас, когда они сидят здесь вдвоём, и Хёнджин столько всего рассказал о том, что чувствовал. «Вы идиоты» звучит в голове голос Чонина, и Сынмин подозревает, что в его плане есть что-то провальное, но почему-то пропускает все свои мысли об этом.       — Мин, мне тебя не хватало, — говорит Хёнджин, чуть дрогнувшим голосом.       — Мы можем попробовать заново стать друзьями, — и под слегка смущённую, но яркую улыбку, освещающую всё помещение, Сынмин говорит себе, что никаких чувств не будет. Он засунет их остатки глубоко-глубоко, чтобы не вспоминать, туда, где они вскоре исчезнут, а Хёнджин сможет стать отличным другом, он точно это знает. Они больше не сделают друг другу больно.       Оказалось, Сынмину тоже этого не хватало. Вот так сидеть, напротив Хёнджина, наблюдая за тем, как он набивает щёки едой, за которую потом обязательно заплатит сам, не разрешив себя угостить, за тем, как он улыбается и рассказывает о том, что вычитал в последней книге. Сынмин неосознанно улыбается, думая об этом. Он скучал по этому ощущению, по виду Хёнджина, по его голосу. Он думает, это неправильно, совсем не слушать, утопая где-то в своих мыслях, но сконцентрироваться совсем не получается. Слабый блеск в тёмных омутах Хёнджина притягивает всё внимание, и Сынмин откровенно любуется. Хёнджин красивый, всегда был красивым, по-особенному, как-то даже больновато.       — Мой психотерапевт… — начинает Хёнджин какую-то новую тему после поддерживающего разговор мычания Сынмина.       — Психотерапевт. Кстати. С каких пор ты ходишь к нему? Кто это?       Хёнджин смущается немного, откладывает палочки и прокашливается.       — Ну, я в какой-то момент подумал, что больше не выдержу, — ему не нужно было говорить конкретнее, Сынмин понял и так. Понял и почувствовал, как они оба напряглись. — Я думал, я схожу с ума…я очень хотел что-то делать, но не мог. Ты знаешь, как я боялся этого всего…       — Поэтому и спрашиваю, Джинни.       Сынмин думает, наверное, то была конечная, раз Хёнджин пересилил себя, наверное, то было ему правда нужно. И чувствует слабый укол вины куда-то в сердце, тяжело.       — Доктор Кан оказался хорошим. Он помогает мне, я благодаря ему…решился.       — Доктор Кан? Такой старый, с глазами такими…       — Страшными, да, — улыбается Хёнджин. — Этот доктор Кан. Ты откуда знаешь?       Во-первых, думает Сынмин, такого сложно не знать. Один из самых известных психотерапевтов города, плюс, когда-то его мать ходила к нему, поэтому Сынмин заранее знал о докторе Кане. Во-вторых, Сынмин пьёт таблетки, которые прописал ему он. Пьёт — это, конечно, громко сказано, он часто пропускает дни, но это не отменяет факта, что Кан помогает ему в этом.       — Это и мой психотерапевт тоже, — кивает Сынмин, отмечая, что это какое-то сумасшедшее совпадение. Но Хёнджин, кажется, так не думает. Он говорит что-то про то, как это здорово, и не придаёт этому значения.       Только кажется.       — Долго ты ходишь?.. — спрашивает Хёнджин, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. Неудивительно, что Сынмин начал ходить к психотерапевту. Это мудрое решение, и сам он тоже мудрый. Только, представить фигуру Сынмина в кабинете доктора Кана, представить, как он потерянный сидит напротив него, стараясь выдавить из себя слова так же, как это делал Хёнджин, а то и тяжелее, оказывается как-то слишком больно. Образ Сынмина с таким не вяжется.       — Я сейчас, на самом деле, на таблетках, — говорит Сынмин так, словно это не поразительная новость. — Я давно не был у него, если что, мы списываемся, а так… Не очень люблю такое.       — Страшно?       — Неприятно.       Значит, страшно, думает Хёнджин. Они молчат какую-то ничтожную минуту, но мысли за это время не покидают голову и на мгновение. Их сначала много, они бурные, непослушные, как разыгравшаяся буря, от которой хочется спрятаться так же, как Сынмин прячется от грозы. Интересно, до сих пор ли? И с каждой секундой они успокаиваются. То ли тихая музыка в кафе, то ли вид Сынмина перед собой заставляет Хёнджин расслабляться. Впервые за столько времени кажется, что всё нормально. Без тревоги — она отошла куда-то глубоко, без ненужных и пугающий опасений. Хёнджин доедает заказанный Сынмином самгёпсаль и вместе с приятной сытостью ощущает, как тепло становится где-то под сердцем. Тепло смотреть на Сынмина. Тепло, даже несмотря на то, что всё ещё ни черта не понятно, всё ещё неизвестно, что будет дальше, и смогут ли они? Но прямо сейчас кажется, что на это мгновение они смогли. И вновь сидят вдвоём, вновь на свидании, между ними вновь гармония и взаимность. Хёнджин одергивает себя. Прекращай мечтать, думает, потом может быть больно.       — Извините, — к столу подходит официантка, приветливо, но жалостливо улыбаясь. — Извините, этот столик забронирован, и скоро придут посетители, не могли бы вы…       — Нет проблем, — тут же вскакивает из-за стола Хёнджин, будто знал об этой новости заранее.       — Вы могли бы нас… предупредить, что ли? — говорит Сынмин, вставая медленно. — Вдруг, у нас ещё планы?       — Прошу прощения, — кланяется официантка. — Вы с… вашим молодым человеком можете пересесть за тот столик?       Сынмин думает, его голова сейчас расколется, настолько зазвенело в ушах. Хёнджин громко ойкнул, на мгновение заглушая этот звук.       — Не думаю, что вам стоит настолько входить в наше положение, — Сынмин выдавливает из себя улыбку, прекрасно зная, какой неискренней она получилась. Понимает, что ведёт себя невежливо, но чувство, будто ему прямо сейчас зарядили огромную пощёчину, не позволяет действовать сдержаннее. Внезапно внутри потяжелело.       Он широкими шагами направился в сторону входа, ощущая, как посеменил за ним Хёнджин. Чёрт, Хёнджин.       — Мин, ты чего? — его осторожно хватают за рукав, чтобы остановить.       Сынмин не знает, чего он. Не знает, почему чувствует себя так, будто замок из песка, который он так тщательно строил много времени, подошли и смыли водой из ведра. Он не знает, почему он зол, почему так яростно раздражается сейчас. Будто единственное, чего он просил у мира — не напоминать ему, хранить молчание, и мир эту просьбу не выполнил. Предал.       — Мне жаль, — Сынмин останавливается только тогда, когда они оказываются в нескольких метрах от кафе. — Спасибо тебе за вечер, мне пора.       — Нет, тебе же никуда не надо, Сынмин, — Хёнджин надламывает брови так, будто правда не понимает. Но он не может не понимать. — Что случилось? Тебе не понравилось, что она назвала нас?..       — Нет, Хёнджин, всё в порядке. У меня срочные дела, — отчеканил Сынмин, словно заученный стих, что он помнит с детского сада. — Пока.       Игнорируя какой-то странный всхлип со стороны Хёнджина, он быстро пересёк дорогу. Скорее убежать. И пусть это неправильно, но Сынмину нужно вздохнуть полной грудью там, где никто не заберёт его воздух.       Хёнджин пишет той же ночью:       Хёнджин. Прости, если я что-то испортил сегодня. Я думал, так здорово, что мы поговорили, и всё начало налаживаться, а тут такое. Я должен был отстать от тебя сразу же, да?       Да, думает Сынмин. От былой злости уже не осталось и следа. Да, так было бы лучше. Но Хёнджин не должен был. Сынмин думает об этом, не спеша отвечать, и приходит к выводу, что подзатыльник от Чонина ему бы сейчас не помешал. Хёнджин волнуется. Сынмин знает, но позволяет себе поступать эгоистично.       Вы Я не злюсь. Это я не должен был так вспыхивать.       Хёнджин. Ты ни в чём не виноват, я понимаю твои чувства…       Вы Джинни.       Сынмин не знает, почему продолжает использовать эту форму имени. Не знает, почему именно она вылетает так легко и правильно в те моменты, когда нужно и хочется быть ближе. Не знает, но не сопротивляется. Это всё равно ничего не должно значить. И главное, Хёнджин так всё понимает.       Хёнджин. Хорошо Мне было немного обидно, но я не виню тебя.       Вы Я знаю, что не «немного». Мне жаль.       Хёнджин. Мин, ничего такого, всё правда в порядке.       Сынмин чувствует, с каким скрипом эти слова появились на свет. Он неосознанно представляет и ещё больше осознаёт, как сложно Хёнджину признавать свои настоящие эмоции, и это облегчение, что сейчас пришлось делать это в переписке. Он думает, что-то правда меняется. С трудом, незаметно, но, кажется, достаточно решительно. И это приятно — извиняться перед Хёнджином. Приятно думать, насколько красива его искренняя улыбка после того, как он читает сообщения.       Они переписываются куда дольше, чем ожидал Сынмин. Это разговор ни о чём, самый банальный и скучный из всех, что могли бы вообще быть, но почему-то это не мешает Сынмину вздрагивать каждый раз, когда ему приходит уведомление. Его сердце совершает какой-то маленький, но довольно, он уверен, смертельно опасный кульбит при каждом новом сообщении, трепещет. Приятно. Сынмин не думал, что ему когда-то вновь будет так же по-хорошему волнительно. Он даже чувствует лёгкую горечь, когда Хёнджин пишет, что идёт спать, но после, откладывая телефон, наконец вдыхает с облегчением.       Тяжело. На самом деле, правда трудно. И ощущение, что пока в голове разгребается одна куча гниющего мусора из страхов, вопросов и, казалось, вечных недопониманий, в другом месте собирается другая. Из чего, Сынмин сам не понимал. Он только чувствовал, что лёгкость, что он обретает, быстро пропадает, заменяясь новым грузом в голове. Тонной мыслей. Их всех нужно отпустить. Как и сказал Чонин — просто позволить себе попробовать, довериться своему внутреннему ощущению и наконец делать так, как хочет этого сердце, а не постоянно рационализирующий всё мозг. Для Сынмина это значит стать беспомощным, уязвимым, абсолютно потерять контроль. Это значит стать свободным от мыслей и запретов и делать то, что действительно желанно. А всё желанное всегда страшное.       И, тем не менее, это ночь куда спокойнее предыдущих. И, засыпая, Сынмин вспоминает какие-то тёплые моменты из прошлого. Понимает, что все-таки рад, что Хёнджин теперь вновь в его жизни. Та частичка, которой ему не хватало. Все такой же маленький, проблемный, сложный и очень много думающий, но отчаянно борющийся. Старающийся выиграть какую-то свою личную внутреннюю битву и, кажется, хотящий быть рядом. Сынмин чувствует, как от этих мыслей становится теплее, будто внутри что-то, наконец, впервые за долгое время встает на свое место. Сон заключает Сынмина в свои объятия, и тот никогда не признается, что ему снилось.

— ➵ —

      — Привет, — неловкий смешок и ветер прямо в динамик, заставляющий Сынмина отстраниться от телефона на секунду.       — Хёнджин, — говорит он. — Что-то случилось?       Не то чтобы утренние звонки были способны выбить Сынмина из колеи, но когда это звонок от Хёнджина после единственного короткого разговора за прошлые два дня, это совсем немного интригует.       — Ты на улице?       — Я… — тянет Хёнджин, и от его тона Сынмину хочется улыбнуться. Такой рассеянный. — Да, я тут хотел предложить… Пикник.       — Пикник? Зимой?       — Ну, да?..       — На снегу, что ли, гений? — это просто смешно.       — Не обзывай меня, если ты не хочешь, я пойму, просто, — Хёнджин запнулся. — Я подумал, это будет хорошей…дружеской встречей. Тут всё украшено, так красиво. Мы можем пойти на берег.       Честно, Сынмин думал, это глупо. А ещё холодно, противно и немного мокро. И первая мысль — отказ, потому что он не маленький ребёнок, такой ерундой заниматься. Пикник это, конечно, хорошо, но когда он летом. Но Сынмин не смог. Не получилось сказать, что нет, он не хочет. Потому, что Хёнджин. Это звучит, как сомнительная причина, но Сынмин всё же думает, что она одна из самых веских.       — Я прямо сейчас здесь стою. Гирлянды, огоньки. Вечером ещё красивее будет, Мин. Чего ты молчишь?       — Так ты говорил, — тупо отвечает Сынмин, слыша на свою реплику смех из динамика.       — Ты не хочешь, да? Окей, всё хорошо, прости, что потревож…       — Пойдём.       — Что?       — Я хочу, пойдём на этот пикник.       Нужно было слышать тот радостный писк, что послышался в ответ. «Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо…» ещё долго крутилось в голове Сынмина. Хёнджин, назначив время, сказал, что побежал готовиться и отключился, оставив какое-то особенное тепло разливаться по телу после этого разговора. Делать счастливыми людей — приятно, думает Сынмин. Или, это работает лишь с Хёнджином.       Розовый цвет волос, выглядывающих из-под шапки, даже будучи уже вымывшимся, казался очень ярким на фоне светлого неба. Хёнджин в тёплой куртке, укутанный шарфом, и с яркой улыбкой махал рукой, держа в другой какую-то сумку. Всё действительно уже было украшено к наступающему рождеству. Яркие огни гирлянд на зданиях вокруг и протянутые от провода к проводу над головой. Скоро стемнеет, и они будут похожи на звёзды. Сынмин думает, ему стоило заметить этот красивый свет раньше, но, когда он подходит ближе к Хёнджину, он понимает, что по-настоящему сверкают сейчас лишь глаза того.       — Как ты? — улыбается Хёнджин, Сынмин замечает лёгкий румянец и думает, это от вечернего холода.       — Хорошо, — вздыхает. И не врёт. Он правда куда лучше, чем было до этого. Тревоги не беспокоят, а мирно посапывают где-то на задворках, и Сынмин не думает о них сейчас.       Хёнджин протягивает пакет, показывая то, что внутри, и не может сдержать смешок, видимо, под впечатлением от реакции.       — Бутерброды?!       — Сэндвичи, — цокает Хёнджин, закатывая глаза. — Чтобы я, и обычные бутерброды?       — Сам? — склоняет голову Сынмин, чувствуя как приятно сжимается сердце.       — Сам, — гордо улыбается. Это забота? спрашивает себя Сынмин.       Они шли на берег молча, особенно не заводя разговор. Едва ощутимая неловкость кружила над их головами, ещё больше нагоняемая брякающими брелоками на сумке, в которой хранились тёплые, приготовленные Хёнджином сэндвичи. Для него, для Сынмина, приготовленные. Это было по-особенному трогательно и тяжело. Тяжело представлять, как Хёнджин на своей кухне делал эти глупые бутерброды, чтобы им было, чем скрасить абсолютно, по сути, бессмысленную прогулку. Иначе пикник не был бы пикником, а Хёнджин хотел именно его.       — Мы просто будем сидеть на скамейке, жрать сэндвичи, пялиться на полузаледенелую реку и разговаривать? — скептично поднимает бровь Сынмин, когда они останавливаются на набережной.       — Да?.. — неловко улыбается Хёнджин, ставя сумку на лавочку. — Это, наверное, не то, что ты хотел, но…       — Всё здорово, — мотает головой Сынмин. Хочется улыбаться. — Я очень рад.       Они правда сидят здесь, правда едят сэндвичи — какие оказались самыми вкусными, что Сынмин когда-либо ел, и говорят. Так, будто действительно просто хорошие знакомые, которые давно не виделись. Сынмин уверен, это так глупо, несуразно, просто и смешно, что чувствует, как внутри от этого распускаются неизвестные цветы.       — Почему ты называешь это пикником?       — Пикник — это еда на природе, — пожимает плечами Хёнджин. — Вот природа, вот еда.       — Тебе просто захотелось назвать это пикником, я прав? Нет причины, — усмехается Сынмин беззлобно, и по тому, как Хёнджин пихает его в бок, понимает, что угадал. — Тогда это лучший пикник в моей жизни, Хёнджи.       Звучит громко, даже слишком, но Сынмин думает, сегодня можно позволить себе такие слова. Сейчас, когда темнеет, становится всё холоднее снаружи, но гораздо теплее внутри; когда Хёнджин, как ему ошибочно кажется, незаметно пододвигает контейнер с сэндвичами ближе к Сынмину, сам не дотронувшись до них ни разу, о чём-то рассказывая; когда в нескольких метрах от них шумная детская площадка, которая своими детскими криками всё ещё не способна помешать тихим мыслям Сынмина, хотя всё-таки немного раздражает.       — Я хочу туда, — он не видит, но мечтающий тон голоса Хёнджина говорит, он уверен, не хуже взгляда сейчас. — Сфотографируй меня на горке.       — Ты что, маленький ребёнок? — хмурится Сынмин. Захотелось повредничать, только он уже такой разнеженный. — Снеговика слепи ещё.       — Мин, — вздыхает Хёнджин неожиданно спокойно. Сынмин думал, так просто ему не отказаться, и его ждёт временный спор о том, насколько здравое желание возникло у Хёнджина, но тот, кажется, спорить не собирался. — С каких пор ты такой скучный?.. Тебе что, сложно сфоткать меня?       — Не хочу подниматься с места, — он только что удобно уселся, бутерброды были ещё не все съедены, а детский смех где-то в районе площадки, на которую мечтательно залипал Хёнджин, не звучал привлекательно. — Ты взрослый человек, я не понимаю, что ты там…       — Ты душный, ты знал? — цокает Хёнджин.       — Знал, — скалится в ответ Сынмин.       Повисает какая-то неспокойная пауза, Хёнджин покорно кивает, видимо, осознав, что бороться бесполезно, и Сынмину кажется, он видит в его взгляде печаль, и его сердце сжимается. Сынмин вдруг чувствует себя ужаснейшим человеком, потому что разочарование Хёнджину не идёт, обида — тем более. Особенно на него, Сынмина. Он думает об этом несколько мгновений, выдыхает, возвращает свой взгляд к бутербродам и…       — Иди, вставай, позируй, — он пытается игнорировать тот взрыв, что произошёл внутри, когда круглые глаза Хёнджина заискрились ярким блеском.       Хёнджин бежит, на удивление, не сбив ни одного ребёнка на своём пути, широкими шагами поднимается на самую вершину горки, пока Сынмин упрямо старается делать вид, что возится с тем, чтобы открыть камеру на телефоне, а не наблюдает за этими движениями.       Хёнджин, на самом деле, может быть серьёзным человеком, может позировать для фотографий так, что коленки подкашиваются от его взгляда, он умело открывает все свои достоинства для камеры. Но сегодня, видимо, не этот случай. Сынмин думает, это всё влияние детей вокруг, потому что Хёнджин позирует всячески, но ни одну эту позу нельзя назвать нормальной. Вот он открывает рот, будто кричит, и раскидывает руки — снимок; вот он поднимает ногу — ещё снимок; Хёнджин тянет руки к камере и смеётся, кажется, над собой же — ещё несколько снимков, чтобы поймать его смех и заполнить им всю фотоплёнку. Сынмина чуть не сбивает с ног маленькая девочка, бегущая куда-то от своей подружки, потому что смотреть за тем, где он стоит, чтобы не мешать, он совершенно забыл. Хёнджин перед ним, на горе, в камере телефона, слишком светится. Светится чем-то очень знакомым, но забытым, и уют, который этот свет дарит, Сынмин не сможет не запомнить. Так же, как не может сейчас перестать смотреть.       — Хватит, я уже не знаю, как встать, — хлопает в ладони Хёнджин, в знак окончания фотосъемки, и скатывает с горки прямо к Сынмину. Тот успевает сделать последний снимок. — Давай я тебя?       — Эй, не надо, я вообще-то…       Сынмин оказывается запечатлён со вспышкой прямо во время этой фразы. Он уверен, он получился отвратительно, но Хёнджин, почему-то, смотрит на фотографию в телефоне как-то по-особенному.