Be My Memories

      Есть такие моменты, когда хочется, чтобы время остановилось. Когда, кажется, так хорошо, что поверить невозможно. Когда по телу бегут маленькие электрические зарядики, нежно покалывая, и сердце сжимается так, слегка болезненно, но очень приятно. Когда чувствуется то самое пресловутое счастье, о котором кругом трубят, и ты понимаешь, что оно, на самом деле, вовсе не громкое, а тихое и крохотное, пушистое, согревающее и только твоё. Сынмин плохо помнит, каково это. Зато, теперь он знает, каково мечтать о том, чтобы всё скорее закончилось. Каково не желать дольше оставаться и в плохих моментах, потому что неприятно, и в хороших — слишком хороших, чтобы страшно не было. Страшно, что скоро это прекратится. Сынмин прекрасно знает, как придумывать глупые отмазки, чтобы не ходить на пары, не высовываться из квартиры, и в целом, чтобы вести такую жизнь, будто тебя и нет вовсе. Исчез. Испарился. Сынмин придумал, как чувствовать тупеющую боль в сердце, преследующую его, куда не глянь, не так ярко. Сынмин привык к этому, трёх месяцев хватило, чтобы это стало его образом жизни. Жизни, ставшей такой лишь из-за одного человека. Но, Хван Хёнджин вернулся, и стало вновь непривычно не всё равно.       Кажется, даже немного грустно, что сегодня дождь, ведь на улицу выйти не получится. Чуть обидно, что Хёнджин занят и отвечает медленно. И совсем капельку приятно видеть яркую улыбку, наконец встречаясь с ним глазами. Приятно слышать его голос, смелеющие с каждой встречей интонации, будто они правда заново знакомятся. Приятно подмечать, как Хёнджин осторожен. Внутри с каждой встречей теплеет. Сынмин дивится тому, как получается закрывать глаза на то, на что, если бы продумывал заранее, он не смог бы. Дивится, что Хёнджину удаётся казаться абсолютно незнакомым, при этом всё-таки напоминая себя прошлого. Иногда Сынмин забывает. Забывает, что Хёнджин — другой, кажется, неизвестный парень, но знающий о нём абсолютно всё.       Но так нельзя. И Сынмин запрещает себе отпускать свои мысли, запрещает переставать быть осторожным, потому что это всё ещё опасно. Он не боится огня, каким был Хёнджин. Бояться Хёнджина вообще не за что, Сынмин прекрасно это знает. Он боится только обжечься. Опять. Поэтому гасит чрезмерную нежность, пробуждающуюся в нём от каких-то очаровательных привычек, действий Хёнджина, так напоминающих их общее прошлое. Разгоняет глупые желания и ненужные мысли, рождающиеся в его голове время от времени, когда он не может контролировать их поток. Он вновь чувствует себя странно, и догадывается, почему не может разобраться, как именно. И к лучшему. Хёнджин и вправду может быть замечательным другом.       Чонин отказывается слушать любые возражения, и Сынмин едет с ним загород, справлять Рождество. В голове долго проигрывается тот грустный вздох и взгляд Хёнджина в пол, стоило ему услышать об этом. Возможно, у него были планы. Возможно, он даже хотел предложить праздновать вместе, но не смог. Сынмин думает, значит, хорошо. Значит, так правильнее. А мысли невольно возвращаются к старым воспоминаниям: к обиженному «Ки-и-им, почему мы не можем провести этот праздник вдвоём?» всякий раз, когда справлять вместе не получалось, к по-детски пухлым надутым от обиды губам и скрещенным на груди рукам. Когда сейчас такого нет, Сынмин не понимает, что чувствует. Должно быть, потому, что они не в отношениях. Да, Сынмин всё время забывает, что они друзья. Друзьям не обязательно всегда быть рядом.       Во всяком случае, Хёнджин отправляет своё селфи прямо в рождественскую ночь, отправляет после огромное поздравление и видео, где громко кричит, желая счастливого Рождества, где на фоне в шоке бегает Кками и не понимает, что сейчас происходит.       — Хван? — щурит глаза и улыбается Чонин.       Сынмин кивает, убирая телефон, а присланное селфи как-то само по себе оказывается в галерее.       Вообще, Чонин настаивает на том, чтобы начать возвращаться к нормальной жизни. Судя по всему, всё налаживается, даже Хёнджин вернулся, значит, можно попробовать восстановиться — его слова. И Сынмин согласен. Даже несмотря на то, что внутри не всё так хорошо, как Чонин думает. Он вновь начинает ходить на учёбу, берёт больше смен в кофейне, выходит на улицу чаще, вспоминает, как дышать, в конце концов. Но всё ещё безразлично. Ни кофейня, ни учёба, что прежде значила так много, не дарят той гаммы положительных эмоций, как раньше. На Сынмина так много всего навалилось из-за долгого отсутствия, что просто не получается выделить хотя бы два часа свободного времени. И если бы от этого страдал один Сынмин. Опять.       — Что-то не так? — спрашивает он. Хёнджин молчалив, подозрительно молчалив последние несколько дней. И причина, кажется, до боли знакома.       В шоколадных глубоких глазах что-то такое, что Сынмин запрещает себе читать. Он ждёт ответа, словами. Но его не происходит и через несколько секунд. Вместо этого Хёнджин без слов подходит и обнимает. Слишком неожиданно, слишком смело для того, как он вёл себя. Он чертовски дрожит, Сынмин чувствует это даже через ткань их тёплых толстовок, и его сердце… Боже, его сердце, такое ощущение, сейчас выпрыгнет. Бьётся настолько, что Сынмин это ощущает. Ощущает и заражается.       — Хёнджин?       Хёнджин не знает, что делает, но слова не получаются, голова раскалывается, и всё, что он может — показать. И надеяться, что всё и так понятно.       Не то чтобы это не было болезненно. Каждый день улыбаться, видеть ответную улыбку, мило разговаривать и каждое мгновение напоминать себе, что всё не так. Что Сынмин должен быть один, что ему так лучше, что, в конце концов, они сближаются, становятся друзьями, и этого должно хватать. На самом деле, это больно — играть человека, что счастлив, когда единственное, что может сделать Хёнджина счастливым, он уверен, это тёплые объятия. Руки Сынмина, крепко прижимающие к себе, прямо как во снах из воспоминаний, его шёпот на ухо и возможность сказать три тихих слова. Но ничего из этого нельзя. Сынмин милый, он ведёт себя, как хороший друг, старший брат, но Хёнджин не чувствует того, что было раньше. Он ощущает себя, будто в полной темноте, душащей такой, опасной. Поглощающей полностью, не дающей и надежды на спасение. В этой мгле он задыхается. Задыхается, но всё равно старается выглядеть так, будто всё в порядке. Он хороший актёр.       А ещё, Хёнджин больше не особенный. Не тот, с кем Сынмину хочется проводить время. Он думает, поэтому тот уходит, поэтому пишет во время этого так редко. Не так, как было раньше. И каждый шаг друг от друга ощущается слишком больным ударом куда-то в сердце, потому что чем больше времени идёт, тем сложнее Хёнджину отдаляться, труднее потерять Сынмина снова. Он не может ничего с собой сделать, не может управлять, и его на автопилоте уносит. Туда, где никак нельзя оказываться, туда, где быть неправильно. Хёнджин ненавидит себя за копящуюся обиду на сердце, потому что понимает, что обижаться не на что. Понимает, что Сынмин не достоин этого. Но в глазах Хёнджина это слишком страшно — оказаться одному, без Сынмина.       Поэтому сейчас, Хёнджин надеется, что незаметно, как он вцепился. Незаметно, насколько крепко он обнимает, будто вместе с объятиями прекратится и его существование. На самом деле, это было похоже на правду.       — Я так скучаю, — этого не следовало говорить, но слова вырвались быстрее, чем Хёнджин успел о них подумать. И по тому, как Сынмин сразу же обнял его в ответ, стало понятно, он точно сказал что-то лишнее. Сердце останавливается, и Хёнджин отстраняется, стараясь не смотреть в глаза, что абсолютно точно сейчас изучают его. — Прости. Не бери в голову, я не должен был…       — Чёрт, Хёнджин. Мы же договаривались…       Вот, опять. Опять бег от разговора, опять Сынмина постигает осознание, какой ребёнок перед ним, и опять эти противоречивые чувства. Но в этот раз почему-то, то ли из-за усталости, то ли из-за ощущения, что они с Хёнджином топчутся на одном и том же месте, Сынмин не хочет ничего делать. Не хочется стараться как-то решить проблему, потому что уже хватит, достаточно. Поэтому он просто смотрит на Хёнджина, устало выдыхает, и отворачивается к телевизору, снимая фильм с паузы.       — К чёрту.       Внутри творится что-то, на чём сейчас заострять внимание не хочется, и надежда несколько секунд ещё есть, потому что Хёнджин не двигается с места. Последний её трос обрывается, когда он шумно сглатывает и отворачивается к телевизору тоже, обнимая подушку, и Сынмин чувствует, будто куда-то проваливается. Может, ничего не станет лучше. Как будто, они никогда не смогут договориться друг с другом, как будто, ничего не наладится.       А фильм больше не интересный, Сынмин лишь делает вид, что следит за сопливой драмой на экране. На самом деле всё его внимание вообще не здесь, он чувствует лишь тянущую боль где-то внутри от обиды. Какого хрена вообще Хёнджин решил, что это его, Сынмина, обязанность — вести его за ручку? Ему тоже может быть больно, тоже может быть страшно и тяжело. Почему, в конце концов, не взять себя в руки и не приложить усилия? Почему всегда Сынмин?       — Ким, — слышится справа.       Сынмин не реагирует. Принципиально. Никаких извинений он даже слышать не хочет. Он старается полностью сконцентрироваться на фильме, но тот уже снова стоит на паузе. Хёнджин с пультом в руках неуверенно поворачивается, а Сынмин всё ещё пялится в экран.       — Прости, Ким, — голос Хёнджина так похож на хныканье, но Сынмин упрямо остаётся хладнокровным. Заставляет себя. Столько раз такое было, нельзя позволять с собой так обращаться опять. Пусть, возможно, сейчас он себя тоже ведёт немного по-детски. — Давай поговорим.       Сердце пропускает удар:       — О чём? — Сынмин старается звучать равнодушно.       — О нас, — прокашливается. — Разберёмся. Я не могу… снова тебя потерять.       Сердце ощутимо сжимает какое-то странное чувство. Может, потому что Хёнджин действительно жалобно звучит, а может потому, что озвучивает те мысли, что у самого Сынмина в голове крутились так яро. Потерять. Снова. Да, больно. И тем не менее, даже если это будет вынужденной жертвой, Сынмин думает, он согласен, потому что своё спокойствие важнее. А потом думает ещё немного и понимает, что лжёт самому себе. Наверное, внутри что-то умрёт, если Хёнджин после того, как вернулся, вновь уйдёт навсегда. Никакого спокойствия, даже мысли об этом болят, очень сильно.       — Валяй, — и, может быть, он ведёт себя неправильно, может слишком играет в равнодушие, но он, в конце концов, так долго терпел. Имеет же право обижаться. Хёнджин вздыхает, как-то очень тяжело и грустно, и его голос надламывается, когда он начинает говорить.       — Может быть, я глупый, — горько усмехается он, и Сынмин хочет возразить, но отдёргивает себя. У Хёнджина есть психотерапевт, Хёнджин взрослый человек, и так знает, что лучше говорить. Он всем своим видом выдаёт, как ему сложно: кусает губу, заламывает пальцы, его взгляд бегает. Сынмин думает, он наблюдает прямо сейчас что-то очень храброе. — Мне обидно, Ким. И я знаю, что это…ну, неправильно. Знаю, что ты не должен уделять мне много времени, потому что у тебя своя жизнь, свои заботы, а мы, вообще-то, просто…д-друзья.       Сынмин отдал бы всё, чтобы не чувствовать выстрел куда-то в грудь после этих слов.       — Я просто… мне тебя не хватает, — Хёнджин закрывает лицо руками, и, когда его плечи начинают трястись, Сынмин понимает, что внутри него что-то сломалось. Прямо на его глазах. В нём самом всё еле держится. Каждое слово Хёнджина отдаётся странным желанием зажмуриться, прикусить язык, и просто крепко обнять.       — Спасибо, — всё, что хочется сейчас сказать.       — З-за что?       — За искренность, Хёнджин. Мне было это нужно. Ты хотел бы, чтобы я извинился?       — Что ты, нет, конечно… Ты вообще не виноват, Ким.       — Прости меня, — Сынмин старается выдавить самую мягкую на свете улыбку, и игнорирует тот факт, что с Хёнджином это всегда получалось легче всего. — На меня очень много навалилось. Такое и раньше часто случалось, ну… Ты помнишь. Я восстановлюсь по учёбе, и мы снова сможем проводить время вместе. Сможешь немного потерпеть?       Тяжесть с души Хёнджина куда-то медленно уходит. Не полностью, он слишком много не сказал, но становится легче. Он думает, рука Сынмина, почему-то опять лежащая на его плече, самая главная награда за грозящее выскочить сердце и тысячи сомнений.       А с того вечера что-то изменилось. Сынмин всё ещё чувствует, как ведёт Хёнджина за ручку, но шаги того становятся всё увереннее. Бывает, он выглядит грустным, но с каждым разом ему требуется всё меньше времени, чтобы подойти и первому начать разговор. И хотя он всё ещё тихо спрашивает, не надоедает ли, Сынмин готов слушать его вечно. Всегда был готов. Оказываться тем, кому Хёнджин доверяет свои сокровенные переживания, для него было чем-то особенно значимым, тем, что он никогда не хотел терять. Каждое «Ким, прости, мы можем поговорить?..» становилось драгоценностью, и Сынмин трепетно хранил каждый такой момент в своей памяти, чтобы быть ещё внимательнее. Почему-то, этого хотелось.       Раз за разом понимая, что Сынмин никуда не уйдёт, какие бы тревоги и насколько бы долго не рассказывал ему Хёнджин, тот чувствовал внутри нарастающий ком благодарности. Порой сильно давящий какой-то неконтролируемой нежностью от того, что Сынмина очень хотелось отблагодарить. За все слова, что он говорил, за поддержку, которую постоянно оказывал. Казалось, непонятно, как столько слов и мыслей могло в нём уместиться, но даже одно его присутствие, одна его рука, обнимающая крепче, работала лучше любых лекарств. Хёнджин чувствовал себя по-особенному в такие моменты, будто то, что он чувствует, правда кого-то интересует, кому-то нужно и важно. Несмотря на это, он боится всё разрушить. Ту хрупкую нить доверия, что начала выстраиваться между ними. Но он всё время напоминает себе, что так правильно. В первую очередь, по отношению к самому Сынмину правильно. И поэтому всё налаживается. Маленькими неуклюжими шажочками, спотыкаясь, но Хёнджин чувствует, как они становятся друзьями.       Не радуйся слишком рано, ты всё ещё чертовски плох для него, ты всё ещё врёшь, — думает Хёнджин. Ведь Сынмин достоин знать всё, а он умалчивает. Слишком много умалчивает такого важного о своих чувствах. Он плохо засыпает, потому что это не даёт ему покоя. На плечах Хёнджина будто сидит по демону, и каждый говорит разное, но ни один не успокаивает. Первый — всё рассказать, и о том, о чём Хёнджин так долго думает, и о том, почему не хочет быть просто друзьями, но тогда риск потерять Сынмина — отпугнуть, надавить — слишком велик. Хёнджин не может, он никогда не был настолько храбрым. Второй демон говорит, что продолжать молчать — гораздо лучше. Молчать и обманывать Сынмина, пока тот думает, что ему рассказывают всё. Так ты сохранишь и дружбу, Хёнджин, и эту идиотскую боль в сердце, сжимающую его каждый раз при упоминании того, кто вы друг другу на самом деле, говорит он.       — Я не знаю, кого из этих чертов слушать, — признаётся Хёнджин почти трясущимся голосом доктору Кану. В последнее время он стал гораздо больше плакать.       Он вновь увеличил количество приёмов психотерапевта, потому что ощущение, что что-то внутри не на своём месте, активно начало болеть. И от этого хотелось либо избавиться, либо решить, что с этим делать. А доктор Кан со своими тёплыми отцовскими глазами и понимающей улыбкой очень помогал.       — Я не знаю, почему он возится со мной, когда между нами произошло столько всего… Он, как будто отпустил наше прошлое, и правда общается со мной, как с кем-то другим. Не как с тем, кто бросил его, обрубив всю связь. Он так внимательно слушает меня, так старается сказать что-то, что мне ужасно стыдно.       — Не думаешь ли ты, — кивает доктор Кан. — Что тобой правит твоя неуверенность? Что на самом деле всё в порядке, и Сынмин действительно хочет всё это делать потому, что между вами всё в хорошо, а ты не можешь это принять, потому что всё ещё не отпустил ваше прошлое?       — Я не хочу, — Хёнджин сжимает в руках кружку с ромашковым чаем слишком крепко. — Я не хочу забывать всё, что между нами было. Это согревает меня, когда мне…плохо.       — Как вы договаривались с Сынмином?       — С чистого листа. Помню я. Но я не могу. Воспоминания — единственное, что спасает…       — Хёнджин, — доктор Кан наклоняется ближе с какой-то внимательной улыбкой. — Не единственное. Полчаса назад ты в красках рассказывал, как Сынмин постоянно пытается тебе помочь. У тебя есть он, не прошлый он, что когда-то был, а настоящий. Наверное, тебе стоит обратить внимание на это?       Наверное, стоит. И Хёнджин обращает, он запоминает каждую мелочь, что делает Сынмин, запоминает, что он говорит, его «хватит закрывать глаза на свои чувства» всё ещё всплывает в памяти в моменты, когда хочется отгородиться от всех. Господи, как же Хёнджин старается стоить Сынмина хоть в половину так же, как тот достоин целого мира.

— ➵ —

      Зима, кажется, спешит куда-то, будто опаздывает. Иначе Сынмин никак не может объяснить, почему дни так быстро летят. Но Чонин, кажется, был прав, потому что всё становится лучше. Сынмин почти полностью восстанавливается на учёбе, а по вечерам сердце сжимают катастрофически знакомые ощущения, потому что в пропахшую корицей кофейню, где Сынмин теперь работает не так часто и лишь на вечерних сменах, всегда, каждый чёртов раз, приходит Хёнджин. Снимает свою забавную шапку с помпоном, вешает куртку на плечики в полном молчании, с ним едва можно взглядом встретиться, и садится за самый дальний столик, освещённый лишь одной желтой лампой и светом фонаря за окном. Сынмин в такие моменты обычно готовит латте для какого-то постояльца и изредка бросает взгляд туда, на фигуру Хёнджина, задумчиво печатающего что-то в телефоне. Он перестал брать кофе. И Сынмин думает, что никогда не поймёт, зачем Хёнджин приходит за два часа до конца смены, делая её просто невыносимо долгой, ведь, если честно, Сынмин всё ещё варит кофе потому, что это успокаивает. Его голова, нагруженная ежедневно сотней мыслей, расслабляется и отдыхает, потому что Сынмин вообще не думает. Но, когда Хёнджин здесь, поверни голову — и его увидишь, трудно остаться расслабленным. Хочется бросить эту работу прямо сейчас, выйти и сесть за столик Хёнджина, рядом с ним, и разделить его молчание на двоих. Но Сынмин останавливает себя, а на все вопросы, зачем Хёнджин так приходит, у того ответ один:       — Я дожидаюсь тебя, Ким.       Но не два же часа, в конце концов. Но Хёнджин выглядит самым счастливым, когда Сынмин, попрощавшись с коллегами, переодевшись, выходит к нему. Тогда они обнимаются, тогда Сынмин думает, что ещё один день позади, и, возможно, он был бы гораздо хуже, не обнимай его сейчас Хёнджин. Не рассказывай он ему всё произошедшее с ним сегодня, на самом деле не стоящее и крупицы внимания, но просто наблюдать за Хёнджином — одно из хобби Сынмина, а после тяжелых дел очень хочется заняться чем-то, от чего на душе почему-то хорошо.       Одним вечером Сынмин вернулся домой и обнаружил на кухне сквозняк. И, показалось, плевать. Ничего страшного. Но только показалось, потому что у его ног, прямо рядом с холодильником, лежала фотокарточка. Ветер снёс, слабый магнит не удержал. Чёрт. И что-то в груди болезненно сжалось, когда пальцы потянулись, чтобы её поднять. Она уже полгода здесь, всё не меняется. Всё то же селфи, тот же Хёнджин, улыбается. Красиво.       — Что ты сделал, Ким?       — Сфотографировал нас, глупый. Солнце красиво светит.       — Я плохо получился, удали сейчас же.       — Я тебя имел ввиду.       И кто его дёрнул повесить эту фотографию?.. Ещё и на холодильник. Но всё-таки, улыбка от воспоминаний почему-то бесконтрольно начала появляться на лице Сынмина. Он помнит смущённый смех Хёнджина, помнит, как после этой фотографии они ещё много часов гуляли всюду. Тогда было тепло, и почти так же тепло стало на душе. Даже удивительно. Хотя, фотокарточку нужно убрать, Сынмин думает. Подальше. Ничего уже не так, как на ней. Ни тепла, ни солнца, ни синих волос. Он другой, Хёнджин другой — это главное. Главное, что Хёнджин теперь друг, и мысли о мягком поцелуе в пухлые розовые губы, что был после сделанного селфи, совсем лишние. Ничего не будет, как прежде. Нужно убрать фотокарточку.

— ➵ —

      — Как ты умудрился? — хмурится Сынмин.       Хёнджин, прокашливаясь, сидит перед ним и виноватыми глазами смотрит. Просто смотрит, и непонятно, чего ждёт. А может, просит. Чтобы не ругался.       — Я не знаю, Ким, — наконец, говорит. — Ты же видел, я. Ну…       — Помню. Поэтому и не понимаю, как ты мог простудиться, когда теперь даже по погоде одеваешься.       Сынмин говорит, что купит все необходимые лекарства, и на немой непонимающий вопрос Хёнджина решает никак не отвечать.       — Ким, но ведь я…и сам могу?       — Знаю я, как ты за собой следишь.       И пусть сейчас Сынмин, может, точно уверен, что в этом плане Хёнджин повзрослел. Он точно в состоянии позаботиться о себе сам. Но, вполне возможно, он просто отказывается это признавать, иначе, он не знает, почему захотел взять всё в свои руки и позаботиться.       И Хёнджин думает, Сынмин на самом деле не изменился. Он чувствует, как что-то потеплело между ними, и, может, всего на секунду, но ощущает на себе старый взгляд. Нежные, ласкающие глаза, такие, когда Сынмину даже не нужно улыбаться, чтобы показать все свое мягкое отношение. После времени, что эти глаза скрывались за пеленой отрешенности и холода, эти искорки в них сейчас греют вдвойне. Хенджин не знает, имеет ли право, не знает, может быть еще слишком рано, но уютное забытое тепло сворачивается у него под сердцем в комочек, пуская по всему телу приятные волны, разливающиеся по венам чувством комфорта и безопасности, вместо крови.       Хёнджин, бывает, слышит «где твоя шапка?», когда забывает теплее одеться, слышит «ты не заболел?», когда шмыгает носом, слышит «не пей пока холодное» после того, как Сынмин покупает ему лимонад. И после этих слов он часто замечает, как выражение лица напротив на несколько секунд меняется. Он почти видит, как Сынмин винит себя за каждую такую сказанную фразу, почти слышит, как тот ругает себя. Потому что, когда-то, он сам ему рассказывал:       — Я не хочу быть тебе…родителем? Я знаю, что ты нормально справляешься и сам, просто… Не могу по-другому, окей? Просто не обращай внимания, я буду стараться меньше указывать тебе, что делать.       Хёнджин тогда еле-еле сдержал улыбку. Возможно, Сынмин сказал куда больше, чем хотел, по крайней мере, по его стыдливому, чуть краснеющему выражению лица всё стало понятно, Хёнджин так подумал. Ещё он подумал, что никогда не будет против слышать такое от Сынмина снова и снова. Может быть, когда-нибудь, он специально забудет дома какую-нибудь шапку, либо оставит перчатки. В осуждающем взгляде Сынмина теплится что-то такое, что далеко, непонятно, чем-то скрыто, но свет этого «чего-то» достаёт даже через, кажется, огромное расстояние прямо до Хёнджина. До его сердца.       Сынмин начинает появляться в его доме гораздо чаще — приносит лекарства, когда в духе и не сильно устал, может даже приготовить что-нибудь, гуляет с Кками и дарит Хёнджину незаменимые вечера за просмотрами каких-то глупых фильмов. Это, может быть, лечит гораздо эффективнее, чем таблетки. И, когда Сынмин обнимает Хёнджина, тот позволяет себе надумать немного больше, чем следовало. Возможно, доктор Кан был прав, когда говорил, что старого Сынмина стоит отпустить, что сейчас перед Хёнджином — такой, который в самом деле заслуживает внимания. Конечно, с тем Сынмином они были вместе, у них всё было хорошо, они были друг у друга. И пусть, что с этим — нет? Пусть, что с этим они, максимум, хорошие друзья. Пусть руки этого Сынмина на плечах, а не на талии. Пусть же?.. Как бы больно от этого не было.

— ➵ —

      Хёнджин, благодаря богатым родителям, не особо когда-то и работал. Всю жизнь были только мелкие подработки, когда особенно надо было. И он знал, что, в каком-то смысле, жить вот так, за счёт родителей, неправильно. Но, раз отец ушёл, пусть хотя бы платит. За всё, что это за собой повлекло. Хёнджин имеет полное право пользоваться этими средствами, в качестве своеобразной мести. Но такой образ жизни, когда вокруг у всех дела, работа, учеба, проекты, начал давить ещё пару лет назад, когда Хёнджин обнаружил, что пока все знакомые учатся, он страдает. От ужасной скуки страдает, и не может ничего с этим сделать. Стало быть, от этого и постоянные скачки от одного хобби к другому, такие порой резкие, что сам Хёнджин их замечает. Это даже раздражает. В новых увлечениях удавалось укрыться достаточно долго, почти всегда, до появления Сынмина. Сынмин показал, что что-то не так, что, возможно, Хёнджин просто бежит. От чего, правда, не совсем понятно.       Не то чтобы Сынмин когда-то высказывал претензии. Нет, наоборот — он всегда искренне восхищался любым делом, за которое брался Хёнджин. Рисование — «У тебя так красиво выходит», танцы — «Я бы смотрел на твои движения вечность!», музыка — «Конечно, я послушаю с тобой целый миллиард пластинок». Чёрт, Сынмин так сильно любил всего его… И именно с Сынмином Хёнджин осознал, что хочет. Правда хочет чего-то постоянного, такого, чтобы было в радость — раз уж зарплата не важна. Такого, где можно было бы пропасть, пока у Сынмина учёба, пока он решает дела, чтобы не лежать и глупо пялить в пустой потолок. Хёнджин хочет иметь какое-нибудь своё дело, чтобы нравилось.       Он сказал об этом Сынмину, кажется, неделю назад, ожидая чего угодно, но в ответ получил то, на что в действительности и надеялся.       — Хёнджин! — широко улыбается Сынмин. Кажется, в его выражении лица даже плещется какая-то гордость. — Это же хорошо. В чём проблема?       — Я не знаю, куда?.. — честно признаётся. Даже стыдно немного.       И всю неделю Сынмин слишком заинтересован. Он вместе с Хёнджином смотрит вакансии, пытается найти те, что откликнуться где-то в сердце, а в субботу просто приходит к нему домой и молча протягивает сертификат.       — Это что? — с опаской забирает его Хёнджин.       — Рисовать. Ты же очень любишь рисовать, — пожимает плечами Сынмин, когда не получает в ответ ничего, кроме открытого от удивления рта.       — Т-татуировки?..       Хёнджин идёт на курсы по тату с, если честно, полными штанами счастья уже в понедельник, бережно держа в руках этот сертификат. Бог знает, как Сынмин его достал, но он правда сделал это. Для него.       Чёрные стены, украшенные множеством полароидных фото с, кажется, бывшими клиентами и эскизами тату, большие лампы, освещающие всё помещение — всё это давало понять, насколько эта студия крутая, всё давило, но от этого было даже приятно и радостно. Только, вся радость улетучилась, стоило Хёнджину зайти сюда.       Администратор, милый высокий парень с бейджиком за стойкой, разговаривал с какой-то фигурой рядом, и Хёнджину понадобилось слишком мало времени, чтобы понять, кто был её обладателем. Внутри всё сжалось, первая мысль — развернуться и бежать, наплевать на все планы, просто скрыться, не встретиться с этими глазами любой ценой, но Хёнджин стоит на месте. Словно застыл. И не знает, почему никуда не уходит. «Всё в прошлом, — пытается себя успокоить, когда ощущает, как начинает дрожать. — Сейчас ничего нет». Хёнджин не может сбежать хотя бы ради того, чтобы Сынмин не зря потратил свои деньги, он же так верит в него, нельзя его подвести. И пока Хёнджин об этом думает, он замечает, что администратор уже смотрит на него, ярко улыбаясь. Хёнджин взрослый человек. Его не могут выбить из колеи какие-то чужие люди. Даже, если это люди не совсем чужие и, кажется, очень даже могут.       — Добрый вечер! — сияет администратор. — Проходите сюда, как ваше имя?       Выбора нет. Хёнджин понимает это, когда медленно, неуверенно подходит к стойке, а фигура в чёрной кофте рядом с ней начинает поворачиваться. Как в замедленной съемке, Хёнджину медленно открывается вид на знакомое лицо, и, хотя он и старается не смотреть в эту сторону, так не получается.       — Хёнджин? — он слышит, но, пытаясь игнорировать, прямо смотрит на администратора, выдавливая ответную улыбку.       — Я на курсы, — говорит, протягивая сертификат.       — Замечательно, — высокий парень начинает открывать что-то в компьютере, пока Хёнджин физически ощущает на себе пристальный взгляд. Почему он всё ещё стоит? Почему не уходит? — Вас записать в общую группу, верно?       И как только Хёнджин открывает рот, чтобы ответить, его опережает знакомый голос.       — Меонг, кхм. Запиши его ко мне.       Внутри Хёнджина всё холодеет и скручивается.       — Чан, у него сертификат на групповые занятия.       — Тебя волнует? Я быстрее дам ему все нужные уроки. Запиши ко мне.       — Как скажешь…       Администратор, названный Меонгом, недоверчиво возвращается к какому-то документу. Хёнджин только сейчас осознаёт, что вцепился в стойку, как в своё последнее спасение. Он чувствует себя глупо и неуместно, потому что Чан абсолютно точно смотрит прямо на него, но Хёнджин думает, что нельзя настолько переживать. В конце концов, прошлое — это прошлое. И теперь совсем не важно, что этот человек значил в нём, если в настоящем ему места нет. Хёнджин заставляет себя повернуться, чтобы уверенно взглянуть страху в глаза, и делает это, до того самого момента, пока не замечает снисходительную улыбку напротив. Уголками рта, совсем лёгкую, такую, которой Чан часто улыбался ему когда-то. Такая улыбка, которая всем своим видом говорит: «Ну что ты, маленький, такой глупый? Я же всё равно лучше тебя, я же всегда останусь победителем». Хёнджин хорошо помнил, как принимал эту улыбку за добрую, нежную, даже заботливую, помнит, как приятно было её получать. И чувство отвращения тугим узлом завязалось в его груди сейчас, когда он снова видит это выражение лица, а необъяснимое чувство страха замораживает внутренности.       — Пройдём? — шире улыбается Чан. Хёнджин хочет замотать головой и убежать, хлопнув дверью, но вместо этого, желая показать всё своё нынешнее равнодушие, коротко согласно кивает. Чан должен увидеть, что ему всё равно, что он перерос. — Расскажу тебе, как будут проходить занятия.       Они быстро оказываются в просторном светлом кабинете, и Чан опускается на кресло во главе рабочего стола, почти как на трон. Хёнджин остаётся стоять у двери. Он не планирует оставаться здесь надолго, он хочет поскорее уйти, но Чан, кажется, на такое развитие событий совсем не нацелен.       — Откуда ты узнал про нас? — спрашивает, открывая какую-то папку, а Хёнджин, как заворожённый, следит за его уверенными движениями.       — Мне… подарили сертификат.       — Как мило, — улыбается Чан. — Кто такой щедрый?       — Это Сынмин, он…       — Твой друг, верно?       Хёнджин кивает, получая в ответ удовлетворённое мычание. Чан находит в папке какой-то документ.       — Слушай, ты можешь ходить на уроки бесплатно.       И после этих слов терпеть дискомфорт стало невозможно. Чан не вёл себя как-то «не так», но те воспоминания, что дарил один его вид, Хёнджин ощущал, отравляли его. Он никогда не был в него влюблён, ни за что, но как бы там ни было, тот бросил его когда-то. Когда Хёнджин верил ему, когда по ниточкам, но очень крепко привязывался к нему всей своей душой. Чан был милым, но только до какого-то момента. Был тем, чьего внимания и интереса хотелось бы добиться, но так и не получилось. Хёнджин помнит, как старался звать его гулять, помнит, как хотел выглядеть круче в его глазах, но это очень редко находило взаимности со стороны Чана. И это до сих пор обидно, Хёнджин чувствует, как его мысли возвращаются к их расставанию всё чаще и чаще по прошествию каждой минуты.       Чан всего лишь наметил примерный план на их уроки, Хёнджину кое-как удалось выпросить возможность платить за занятия, потому что ходить одному, да ещё и к Чану, бесплатно, было бы просто отвратительно. Хёнджину становилось неприятно даже от одной мысли об этом. Чан говорил, как будто нарочно, медленно, растягивая слова, и часто останавливался, только чтобы улыбнуться. Его постоянные пристальные взгляды, вопросы, такие, будто он правда интересуется, и не только для их будущих уроков, просто не оставляли Хёнджину выбора, кроме как принять в себе неоднозначное чувство. Тот, кто раньше ни во что его не ставил, наконец заметил. И пока Хёнджин находился в потоке этих мыслей, стараясь подавить рвущуюся наружу слабую улыбку, в него бросили «Ты можешь идти», а потом, через несколько секунд молчания:       — Я тебя провожу.       Их шаги отдаются эхом в коридоре, и Хёнджин понимает, что не может сконцентрироваться, когда Чан идёт прямо за ним. Сердце слишком бьётся, голова кружится. А когда они выходят к стойке регистрации, Хёнджин ощущает чужую руку на своей талии всего несколько секунд. Это похоже на случайное прикосновение, Чан просто пододвинул его, чтобы пройти вперед, но дыхание Хёнджина сбивается. Это знакомые ощущения, Чан любил обнимать именно так. Он останавливается, стараясь найти глазами его фигуру, чтобы понять, куда он ушёл, но его и след простыл, и вместо Чана Хёнджин замечает другое знакомое лицо.       Сынмин стоит у входа, облокотившись на стену, и смотрит прямо на него. Его лицо не выражает ничего, и только подойдя ближе, Хёнджину удаётся уловить в нём неясную печаль, но она тут же улетучивается, когда Сынмин приветственно улыбается.       — Как дела? — он суёт ему прямо в руку стакан с чаем и открывает входную дверь, выпуская в первую очередь. Они выходят на пешеходную улицу и, пока ветер дует им в затылки, сбавляют шаг, наслаждаясь февральской погодой. Сегодня людей на улице мало, места очень много, но Хёнджин почему-то всё равно жмётся ближе. Они сталкиваются плечами, будто совсем негде разойтись, и это вызывает у него смущенную неконтролируемую улыбку. Сынмин тоже хмыкает.       Последнее, что Хёнджин хочет рассказывать, это то, как у него сейчас дела. Но несмотря на это, придётся, он заставит себя, ведь знает, что Сынмину это важно.       — Чан здесь директор, — просто отрезает Хёнджин и внимательно следит за ответной реакцией. А Сынмин, как шёл, смотря вперед, так и идёт. Только мычит что-то понимающее в ответ. Поэтому Хёнджин продолжает. — Он предложил мне, чтобы я занимался индивидуально с ним.       — Ты согласился?       — У меня не то чтобы был выбор… Но, да? Я не думаю, что это плохая идея.       И теперь по Сынмину слишком хорошо заметно его внутреннюю борьбу. Будто он хочет сказать что-то, но не решается, будто он рассматривает надпись на стаканчике не потому, что ему интересно, а потому что пытается спрятать взгляд. Хёнджин думает, ему кажется. Сынмину не может быть дела до этого. Точно не теперь.

— ➵ —

      Хёнджин, как оказалось, ошибался, думая, что всё будет обычно. Ошибался и тогда, когда говорил Сынмину, что переживать не стоит.       — Это не моё дело, но… Ты же помнишь, как он поступил, — высказал свои опасения тот.       — Помню, Ким, — улыбнулся Хёнджин. — Но это в прошлом. Я не нужен ему, а он не нужен мне. Это не стоит внимания, гораздо важнее, что он компетентен, и я быстрее получу необходимые знания…       Он уже не помнит, на что пытался переключить внимание. Хёнджин ходит на свои персональные курсы по тату регулярно, каждую неделю, и по первости Чан действительно держится на расстоянии. И от этого где-то внутри у Хёнджина совсем чуть-чуть что-то покалывает. Он не знает что, да и внимания не обращал. А с другой стороны, кто был бы против интереса к себе? Хёнджин думал, он точно нет, потому, когда Чан вдруг начал просить его задержаться после занятий, вместе убраться или просто поговорить, он соглашался. До конца пар Сынмина времени ещё было много, а, в самом деле, Хёнджину очень не хотелось скучать одному. Чан сперва даже представлял собой хорошую компанию, с ним можно было поговорить, и забытые воспоминания о тех ощущениях заинтересованности, любопытстве, что Хёнджин испытывал когда-то, иногда зажигались в нём. Он позволял себе на это время забыть быть настороже, как просил Сынмин, забыть причину, по которой забываться нельзя было — то, как больно когда-то откололся маленький кусок его души, как болело где-то внутри, когда Чан, позвавший его на встречу, как ни в чём не бывало, увидев скетчбук Хёнджина, даже не пытался скрыть смеха над рисунками, даже не пытался объяснить, что не так, и вывалил на него целую тучу, кажется, копившуюся очень долго:       «— Ты такой смешной, малыш. Так забавно видеть все твои старания хоть что-то для меня значить. Неужели ты не понимаешь, что это бесполезно? Только что я работал, сейчас я иду гулять со своим другом, а через два часа буду наслаждаться романтическим ужином с каким-нибудь миленьким пареньком, в этом загруженном расписании тебе совсем нет места, — он тогда наклонился почти к самому лицу Хёнджина, открывшего рот от удивления. Смеющиеся глаза Чана смотрели прямо в его, полные ужаса, и без спроса лезли прямо в них, внутрь, туда, где не должны были появляться, туда, где хранилось то, что они не должны были видеть. Хёнджин не понимал, что вдруг произошло, не понимал, почему отношение Чана к нему так поменялось, но слышал искреннюю насмешку и, ещё до конца не веруя, уже проклинал себя за всё, что когда-то подарил ему. За все свои частички, которые тот выкинул за ненадобностью в ближайшую же мусорку. — В тебе, крошка, ничего нет. Это наверное грустно, но ты пустышка. Только и можешь, что ухлёстывать за мной. Скучно. Не хочу больше с тобой возиться, зря только ждал от тебя чего-то интересного…»       Не стоило забывать о всех этих словах, от обрывков которых во снах удалось избавиться лишь не так давно. Нужно было ждать подвоха и быть начеку. Сынмин говорил, что это важно. Хёнджин забыл об этом напрочь.       Чан харизматичный. Хёнджин даже припоминает, как однажды называл его пленительным, но думать об этом не хочет. Чан из тех, которым хочется улыбаться в ответ, когда они улыбаются тебе, из тех, один добрый внешний вид которых способен перекрыть настоящий характер. Такие всегда хорошие актёры. Про таких всегда думаешь: «эти глаза не могут навредить. А если и сделали это когда-то….может, это ты всё неправильно понял?» Хёнджин, конечно, так не думал — он не думал совсем, так кажется, потому что стоило что-то предпринять, когда из обычных, сперва даже дежурных улыбок, начали вырисовываться на самом деле деланно мягкие, а в какие-то моменты даже заигрывающие. Хёнджин пропустил момент, когда Чан стал делать ему комплименты, стал шутить так, как раньше не шутил…       — Откуда эта рубашка? Ты в ней такой красивый сегодня, — говорит он, придерживая Хёнджина за талию, когда они выходят в холл после последнего в этом месяце занятия.       Хёнджин неловко улыбается и мямлит что-то про интернет-магазин, чувствуя себя слишком скованно для того, чтобы вести себя спокойно. Место, где Чан обнимает его, горит, кричит о том, что это не та рука, которая нужна, что что-то идёт не так.       — Не хочешь сходить куда-нибудь на выходных? — улыбается Чан, демонстрируя свои, по правде, очаровательные ямочки. Но Хёнджин смотрит в это лицо и не ощущает ничего, кроме связывающего руки и ноги волнения. Он даже не успевает открыть рот, чтобы ответить, как позади слышится голос:       — Хёнджин?       Он вздрагивает от неожиданности и тут же поворачивается, чувствуя, как рука на талии сжимается сильнее. Сынмин стоит перед ними. Он смотрит прямо Хёнджину в глаза, и несколько мгновений его взгляд застывший, словно мёртвый, и вдруг он резко опускается. Сынмин смотрит на руку, обнимающего талию Хёнджина, поднимает взгляд и осматривает Чана с ног до головы, и Хёнджину кажется, он замечает в этом спокойном взгляде что-то выбивающееся, но боится даже предполагать, что. Сынмин молчит пару секунд, а потом, слегка отчего-то мотнув головой, говорит:       — Вы закончили?       Хёнджин чувствует, как его отпускают, он поворачивает голову и сталкивается со снисходительной улыбкой Чана, слышит нарочито громкое:       — Отлично, тогда встретимся в субботу.       И хочет провалиться под землю. Хорошо, что он не смотрит на Сынмина. Он только чувствует взгляд того на себе, но и эта ноша слишком тяжела. Хёнджин отлетает от Чана, как ошпаренный, прямиком выходя из помещения. Сынмин выходит следом только через несколько секунд.       Тишина, в которой они идут по тротуару, невыносимо сильно давит. Хёнджин почти ощущает, что задыхается, когда понимает, что не может и слова из себя выдавить. Ему почему-то ужасно стыдно перед Сынмином за то, что мог тот увидеть, и даже за то, что не увидел. Хёнджин чувствует себя неправильно, хотя на это даже нет оснований. В конце концов, он имеет право общаться, с кем захочет сам, и заводить отношения с другими людьми. Но почему-то всё равно ужасно совестно перед Сынмином, как будто Хёнджин уже предал его.       — Всё точно в порядке? — и это совсем не тот вопрос, который он ожидает услышать.       Сейчас, когда Хёнджин находит в себе силы повернуться и проверить, посмотреть на идущего рядом Сынмина, ему хватает одного мимолётного взгляда, чтобы почувствовать себя в опасной близости от какого-то крутого обрыва. На лице Сынмина нет злости, нет обиды или возможного напыщенного равнодушия — ничего из этого. Только волнение. Хёнджин смотрит в прекрасное в лучах февральского солнца, румяное от лёгкого холода и по-знакомому нежное лицо и видит в нём тревогу, отчего-то так яро проявившуюся, что даже страшно — Сынмин не часто позволял себе чувствовать и показывать так много и открыто. Его губы сжаты в тонкую полоску, он смотрит прямо перед собой и, кажется, находится в своих мыслях, но Хёнджин, думает, что знает. Что чувствует, что происходит внутри Сынмина, что скрывается за занавесом волнения в глазах, и боится смотреть в них долго, чтобы не провалиться, чтобы не дать себе шанс поверить в свои догадки.       — О чём ты?       — С Бан Чаном. Ты хорошо себя чувствуешь?       Хёнджин сказал правду. Рассказал, как замирает в груди, а неприятный холод прокрадывается в самую глубь души, при каждом неосторожном слове. Это страх, это определённо он. Страх, нагоняемый воспоминаниями, страх пораниться вновь, оступиться, не углядеть и вновь оказаться растоптанным. Сколько бы времени не прошло, Хёнджин знает, что неосторожен, и чувствует себя слишком незащищённо с людьми. Особенно, с людьми из прошлого. Конечно, за исключением одного единственного человека.       Этот человек остановился, проследил своим до жути внимательным взглядом за ничего непонимающим Хёнджином и вдруг улыбнулся. Эта грустная улыбка, Хёнджин её из тысячи узнает, она хранится в его душе. Только Сынмин умеет так улыбаться — тепло, обнимая, и слишком понимающе.       — Я всегда могу быть рядом, — серьёзно говорит он. — Понимаешь? Если тебе нужна какая-то помощь…       — Нет, нет, что ты! — тут же вздрагивает Хёнджин. — Ничего такого, всё хорошо, просто он… Он только говорит, что раз я свободен, значит могу… проводить с ним время.       — Ты хочешь этого? — отрезает Сынмин. Его взгляд на мгновение вновь становится полумёртвым.       — Я… Н-нет.       — Он пристаёт к тебе.       — Да успокойся!       Сынмин прикрывает глаза на секунду, и этого времени хватает, чтобы Хёнджин осознал, что повышать голос не стоило. Потому что, когда Сынмин вновь смотрит на него, в нём всё ещё плещется то, что Хёнджин может позволить себе назвать заботой. Такое родное чувство, что сейчас, когда ещё впечатление от холода после Бан Чана не прошло, кажется ещё теплее. Сынмин хочет согреть Хёнджина, а он опять срывается. Но осознание, что до ошибки вновь оказалось всего ничего, приходит почти вовремя.       Хёнджин подходит к Сынмину ближе, медленно и осторожно переплетает их руки, и удивляется, когда тот не оказывает сопротивления. Сынмин глубоко дышит, его ладони холодные, но этим только греют, и Хёнджин, чувствуя в моменте прилив невозможной нежности, кладёт голову ему на плечо. Они стоят так: с переплетёнными руками, грудь Сынмина медленно вздымается, а Хёнджин, закрыв глаза, чувствует на своей спине лёгкую тяжесть — Сынмин обнимает его. Как и всегда обнимал.       — Прости, — шепчет Хёнджин.       — Дай мне знать, если что-то пойдёт не так.       Хёнджин тогда пообещал. А через несколько часов Сынмин, сидя у себя дома, под внимательным взглядом Чонина, вжимался в стену, укутанный в плед и ворчащий, всё сильнее. Не такой спокойный и уравновешенный, как был, далеко не такой. Он уверен, что не рассказал бы о возникшей проблеме ничего, если бы лучший друг не пристал прямо с порога.       — Да ни за что в жизни не поверю, что всё равно, — причитает Чонин, поправляя очки на носу. — Мне можешь не врать. Буквально, его фотографии…       — Я давно удалил.       — Ты что, думаешь, я не видел твоей заставки на телефоне?       Он прав. Фотография, где Хёнджин катится с горы, стоит у Сынмина на обоях. Он не знает, почему захотел поставить её, но кому не хочется, чтобы при взгляде в телефон было хорошо? А Сынмину почему-то очень хорошо, когда он видит эту фотографию. И до этого момента он думал, что довольно удачно скрывается — не светит нигде телефоном лишний раз, всегда осторожно и быстро переходит на главную страницу, что никто даже не замечает. Хёнджин не видел точно. Но, кажется, он и в этом плох, раз Чонин давно всё прознал.       — Это ничего не меняет, — закатывает глаза Сынмин.       — Слушай, либо ты рассказываешь всё по-честному, либо…       — Хёнджина клеит какой-то придурок.       Не то чтобы это сильно волнует Сынмина, но… действительно сильно волнует. Конечно, он просто беспокоится о безопасности своего друга, разумеется… Даже учитывая то, что Хёнджин, вообще-то, и сам в состоянии за себя постоять. И Сынмин, честно, не представляет, почему в тот момент, когда он увидел чужую руку на его талии, почувствовал, как будто моментально провалился в глубокую тёмную бездну, в которой не то что дышать трудно, в ней совсем не пошевелиться. Что это за чувство, зачем оно, чего оно хочет?..       Конечно, Сынмин не имеет права что-то предъявлять Хёнджину, конечно, он даже не думает об этом. Но, когда он услышал, что они договорились о какой-то встрече, его дыхание замерло. И сейчас он не знает, что хуже: узнать, что Хёнджин вернулся к тому человеку, кто когда-то сделал ему больно, подвергая этим себя опасности вновь пораниться, подумать, что они вместе или понять, что Хёнджин против этого, что это всё насильно. Что, хоть Хёнджин и говорит, что в порядке, на самом деле, всё не так. И что Чан поступает с ним самым ужасным образом: так, что отказаться не получается.       — Почему он трогает его? Я хочу что-то сделать, хочу защитить его, но понимаю, что просто не могу…       — Почему не можешь? — спрашивает Чонин, скептично поднимая бровь. Он уже развалился рядом, как хозяин, и до раздражения непонятно, чего он хочет добиться этими вопросами. — С каких пор ты и не можешь что-то сделать?       — Хёнджин свободен. Теперь, когда нас ничего не связывает, тем более. И сейчас он сам может достойно ответить, кому угодно, он…вырос в этом. Тем более, ходит к психотерапевту. Какие-то парни пристали к нам, когда мы выходили из кафе, и он тогда послал их нахуй, я даже ничего сказать не успел. Я не понимаю, почему сейчас он не может серьёзно и жестко обозначить границы, неужели ему…на самом деле, нравится?       Чонин сказал, что это всё пустое. Что, если Сынмин и вправду считает Хёнджина достаточно самостоятельным, он должен отпустить, чтобы тот сам разбирался, а если не считает, то подождать. Может, Хёнджин и вправду не изменился. Может, он вновь променяет Сынмина на кого-то другого, и тогда точно станет понятно, что с этим всем делать. Ещё что, Сынмин сможет помочь, более того, Чонин уверен, что он и сам уже знает как. И плевать на то, что они вдвоём, по сути, обычные друзья. Друзья тоже должны защищать друг друга.       Сынмин решил послушать его. Послушать и сделать по-другому, потому что мириться с щемящим и душащим чувством в горле при одной только мысли о свидании Хёнджина не получалось.       — Ревнуешь, — констатирует факт Чонин.       — Переживаю, чтобы он ему не навредил, — серьезно перечит ему Сынмин, и говорит почти чистую правду.       — Тебе он нравится.       — Н-нет.       И пусть это звучит так, как звучит. Даже с тем, сколько раз во снах Сынмину приходили образы Хёнджина, даже с тем, как очаровательно тот улыбается, как морщит при этом нос. С тем, как с Хёнджином Сынмин забывает все свои правила, забывает держать себя в руках, потому что с ним легко даже тогда, когда невыносимо сложно. С тем, что Сынмин сам, осознанно или нет, тянется к Хёнджину постоянно. С тем, что он с каждым днём прощает его за прошлое всё больше, как замечает, что Хёнджин действительно другой. И это больше не пугает, даже не расстраивает. Потому что теперь он взрослый. Понимающий, более спокойный, даже мудрый. Удивительно, как остаётся Хёнджин, с одной стороны, новым, в каких-то моментах даже незнакомым, но с другой — таким же, каким был когда-то. И чувства вызывает те же. Как Сынмин не старался бы этого избегать. Он всё ещё слишком нежен с ним, всё ещё стремится понять его, да и всегда будет стремиться. По правде говоря, он желает этого сам. Вот что пугает.       — Врёшь, — усмехается Чонин. Неужели и это так просто заметить?..       Сынмин не загружает себя отравляющими раздумьями об этом. Его волнует не то, что лучший друг так просто догадался о том, что он сам пытается скрыть, Чонину это можно доверить, Чонин, почему-то, никогда не осуждает. Сынмина до дрожи в голосе беспокоит другое:       — Я хочу сказать ему, что люблю.       И как бы громко это не звучало, как бы широко не оказались раскрыты глаза Чонина в этот момент, Сынмин флегматично закрывает свои и выдыхает.       — Что ты имеешь в виду? — Чонин смеётся, но это, скорее, нервное.       — Не знаю. У меня постоянно это крутится на языке. Я смотрю на него, когда он что-то делает, и молчу только потому, что единственное, что хочу сказать: «Я тебя люблю». Но постоянно себя одёргиваю. Может, это привычка?       Чонин в пустую старался что-то ответить, Сынмин тогда полностью погряз в своих настораживающих мыслях…       А Чан написал в пятницу, сказал, что рад, что Хёнджин согласился на свидание и что заедет за ним завтра в пять. Сынмин был свидетелем, как моментально испортилось у того настроение. Он посоветовал отказаться в переписке, но все «нет» Чан принимал за положительные ответы, и это оказалось бесполезно.       «Тебя же никто не держит, крошка;) Позволь мне украсть пару часов и провести их с тобой в самом дорогом ресторане города. Тебе точно понравится, а когда ты и думать о ком-то другом забудешь, я отвезу тебя куда-нибудь ещё»       Хёнджину захотелось плакать от этого сообщения. Сынмину оно тоже решительно не понравилось. И пусть даже, что Хёнджин рядом с ним, пусть, что он делится с ним всеми своими эмоциями в данный момент. Громкий голос в голове, грубый и нелюдимый, кричал так, что Сынмину хотелось закрыть уши. Когда Хёнджин ещё раз, вроде бы от безысходности, пишет Чану сам, что всё-таки согласен, Сынмину слишком сложно продолжать спокойно молчать. Почему Хёнджин не отказывается? Почему вновь идёт куда-то с кем-то, а не с ним?..       — Я не хочу, Ким, — как-будто бы даже грустно вздыхает Хёнджин.       — Не иди. Просто не выходи из дома. Раз этот конченный слов не понимает.       Хёнджин, оказывается, почему-то так не может. Сынмин даже не старается узнать причину. Обида, такая жгучая и болезненная, опять вьющая своё гнездо у него в голове, подначивала: «Видишь, ничего не изменилось. Ему ты и не нужен был… Он снова выбирает других, вместо тебя». Сынмин отказывался это слушать, но закрыть уши от своих собственных мыслей не помогает. И, когда они прощаются, когда он остаётся один на один со знанием того, что Хёнджин завтра будет вместе с каким-то опасным ублюдком, когда мог провести время с ним, в нём происходит какой-то взрыв, а потом — неожиданно — пустота.       Он не будет стараться что-то изменить. Он просто примет решение Хёнджина. В конце концов, он уважает его, должен уважать его мысли и поступки. И если он и вправду ревнует, он засунет это чувство глубоко-глубоко в себя, потому что указывать Хёнджину не собирается. Если тот хочет быть с другим… Как бы больно от этого не было, он примет это. И сам не знает, почему. Он просто не хочет злиться на Хёнджина, у него уже заранее не получится.       Но мучительные размышления, почему всё снова складывается так, не дают покоя до самого вечера следующего дня. Казалось, Хёнджин повзрослел, казалось, теперь он может ясно видеть, с какими людьми стоит связываться, а с какими — нет, казалось, Хёнджин всё осознал. Но Сынмин чувствует себя последним идиотом, не понимая, почему поверил в это. Люди не меняются. И как глупо было думать, что ради него кто-то может быть способен на такое. Мыслей в голове слишком много, даже через край, они болезненны и просто нестерпимы. Сынмин смотрит на часы, но сразу же бросает попытку прикинуть, где может быть Хёнджин. Он хочет к нему, чтобы поговорить, спросить, побыть рядом. Ему это нужно. Самому ему нужно, просто чтобы что-то внутри вновь оказалось на своём месте.       На улице слишком тепло для конца февраля, Сынмин по дороге шагает быстро, так, что даже запыхался, но ветер не может унести из его головы всю тучу тревожных мыслей. Сынмин не привык так переживать, не привык ревновать настолько. То, что он чувствует — скорее невозможность поверить в происходящее. Неужели, он снова ошибся?       — Уйди от меня!       Услышав знакомый голос, Сынмин буквально застыл на месте. Не то чтобы он любил подслушивать, не то чтобы хотел сейчас разочаровываться ещё больше, но интонация Хёнджина сама остановила его. Прямо сейчас он с кем-то говорил. Очень громко.       — Отвали! — вновь вскрикивает голос Хёнджина за поворотом. И голос этот пропитан чем-то таким, от чего у Сынмина зубы сводит. Какой-то ужасающей безысходностью, кричащей, борющейся с чем-то, каким-то страхом. Но в то же время, удивительно, холодной решительностью. Хёнджину идёт такой голос. Ему идёт твёрдо стоять на своём, что бы это ни было, даже храня в себе пожирающий страх. И это тот момент, когда Сынмин ловит себя на неожиданной мысли, что, что бы сейчас не происходило, это правильно. Будто Хёнджин делает то, что нужно. Будто в его голове тот всегда был таким. Но каким именно, даже сам Сынмин точно сказать не может. Просто таким.       Но, когда он слышит второй голос, понимание прошибает его молнией, бьющей прямо в цель, проходит через него полностью, и почему-то становится легче дышать.       — Крошка, — это говорит Чан. Своим приторно-ласковым тоном. На самом деле, Сынмин бы признался себе, что, не знай он его, он бы верил ему. Чан выглядит добрым. Действительно добрым, таким, с кем можешь чувствовать себя в мнимой безопасности. И как бы некоторые слова его не были отвратительны, он умеет действовать на людей так, чтобы от его фраз было приятно. Непонятно, зачем это ему. Да и разбираться не хочется. Сынмин не любит его за всё, на что жаловался ему Хёнджин когда-то, за всё то время, что тот провёл с Чаном, а не с ним. — Ну куда ты? Разве ты сам не хотел прокатиться со мной?       — Чего ты добиваешься?       — Мне напомнить, как ты бегал за мной когда-то? — его улыбка была слышна.       — Это было в прошлом. Ты можешь свалить сейчас? Ты не нужен мне. Никто не нужен. У меня есть…       Сердце Сынмина остановилось. Пропустило несколько ударов точно. Он не хотел слышать продолжение, он не знает, что почувствовал бы за ним, но, кажется, слишком догадывается, что хотел бы сказать Хёнджин.       — Эй, у тебя никого. Ты сам мне в этом признался. Знаешь, даже удивительно. Такой красавчик, а парня нет…       И так это было едко сказано, так непозволительно насмешливо, что Сынмин не мог держаться больше. Пусть так обращаются с кем угодно, с любым человеком, но не с Хёнджином. Сынмин не успевает подумать, голова в секунду отключается, стоит ему только вспомнить всё, что недавно рассказывал ему про Чана Хёнджин. У него был план. Абсурдный, глупый и придуманный только что план, но он не успел подумать, стоит ли выполнять его. Он просто шагнул из-за угла, постаравшись скрыть своё удивление, действительно увидев Хёнджина, испуганно жмущегося к подъезду, и Чана, облокотившегося на машину напротив, по которому он прошёлся взглядом с ног до головы, и сказал настолько уверенно, насколько только мог:       — Есть, — дрожь в голосе была слышна лишь едва. Сынмин был уверен, что Хёнджин заметил её, но Чан — навряд ли.       — Что? — скривился тот, тут же повернувшись.       — Я его парень, — ещё невозмутимее пояснил Сынмин, фыркнув. В его голове ураган мыслей, он сам для себя уже сумасшедший. — И я запрещаю ему видеться с тобой.       Он не знает, что творит, но в несколько шагов пересекает всё расстояние, хватает Хёнджина за руку и, даже не взглянув, тянет за собой. Когда подъездная дверь закрывается прямо перед вспыхнувшим непониманием Чаном, Сынмин позволяет себе выдохнуть.       — Ким, — в шоке шепчет Хёнджин. — Что это было?       — Я спас тебя от психа, не благодари, — Сынмин не может смотреть в глаза напротив, поэтому изучает стены подъезда перед собой, которые, к слову, последнее время видел чуть ли не каждый день. Не знает он, как объяснить свои действия, даже пытаться не будет. Не подумал, почувствовал — конечно, правда, только звучит неубедительно. Для таких громких слов нужно основание получше, но у Сынмина нет такого. Почему в его голове вообще возникла мысль об этом, он совсем не представлял. Но волнение, откусывающее от него по кусочку, стоит ему только подумать чуть больше, о чём-то точно говорило. Только Сынмин и представлять не хотел, о чём.       — Тебе не стоило, — Хёнджин всё ещё звучит удивлённо, Сынмину даже стыдно.       — Не стоило? — фыркает тот. — Ну, тогда возвращайся к нему. Он не уехал ещё, кажется. Скажи, что сбежал от своего… — смелости не хватило договорить.       — Парня.       Голос Хёнджина дрогнул. Он не должен был этого делать, не должен дрожать, говорит себе Сынмин, но в горле пересыхает. Будто вянущий до сих пор цветок, которого наконец полили, бьётся сердце, а в голове… В голове, кажется, насмерть сражаются «Это бред, бред, бред…» и робкое, но какое-то страшно трепещущее «парень». Сынмин точно с ума сойдёт, он думает, совсем недолго до этого осталось. Потому, что нельзя. Это слишком смелые, слишком неправильные мысли.       — Глупости какие-то, — усмехается Сынмин, и это как-то само получается куда более горько, чем следовало.       — Посмотри на меня.       Только сейчас он замечает, что всё ещё держит Хёнджина за руку. Он пытается отпустить её, но тут же чувствует, как его ладонь сжимают сильнее. Не может он сопротивляться — смотрит. И в момент понимает, что это было ошибкой.       — Спасибо, — Хёнджин нервно закусывает нижнюю губу.       Время останавливается, когда их взгляды находят друг друга. Сынмин правда старается уловить что-то, повисшее в воздухе, но не успевает, когда Хёнджин чуть тянется и целует его. Словно поезд на огромной скорости врезается в Сынмина. Это секундный поцелуй, мимолётный, просто чмок, но даже так какой-то слишком нежный, полный благодарности, что ли, и когда Хёнджин отстраняется, Сынмин в шоке не может сдержать порыв дотронуться до собственных губ. Подушечками пальцев ощутить след там, куда Хёнджин его поцеловал. Он приходит в себя только тогда, когда замечает, что того и след простыл. Он один в подъезде, и поверить в то, что всё произошедшее — галлюцинация, гораздо проще, чем в то, что Хёнджин действительно       поцеловал       его.       Всю эту ночь Сынмин не спит. Он ворочается, путается в одеяле, в простынях, пять раз переворачивает подушку, потом вообще выкидывает её на пол. Всё тщетно, бессонница незваным гостем, кажется, надолго осталась у него, не позволяя и глаз сомкнуть. Сынмин не говорит с ней, но ночь способна читать мысли. Даже те, о которых ты сам не в курсе.       Когда небо совсем немного начинает светлеть, Сынмин смотрит в окно. Спокойная высь, месяц царствует в ней, и похоже, даже он спит. Изредка одинокая птица пролетает мимо окна, но даже она не может нарушить повсеместную сонную тишину. Сынмин вспоминает, как они с Хенджином любовались восходами раньше. Как любили встречать краснеющее от смущения таким вниманием небо, любили ощущать на себе первые ласкающие солнечные лучи, только вдвоём, никого больше… На телефон на тумбочке приходит какое-то уведомление, и Сынмин вдруг переживает сильное желание схватить его и набрать Хёнджину. Рассказать всё. Рассказать, как целую ночь не может выкинуть из головы этот чёртов поцелуй, как губы Хёнджина до сих пор фантомом на его губах, как в действительности смакует Сынмин в мыслях этот момент, когда они вновь оказались так близко, как он неправильно, но, если честно, благодарен за это, хоть и не понимает, как у Хёнджина хватило смелости… Хоть Сынмин в принципе ничего не понимает. Рассказать, как резко сейчас заскучал, и, наконец, позвать Хёнджина к реке, как раньше было, чтобы вот-вот успеть встретить Солнце. Его же кроме них никто не ждёт. Почему-то Сынмин уверен, что Хёнджин ответил бы.       Но он не будет звонить. Слишком поздно или слишком рано. Слишком страшно. Не должно было быть этого поцелуя.       А Хёнджин выходит из круглосуточного магазина, купив таблетки от бессонницы, потому что сегодня отчего-то не спится. Уже светлеет, но кажется, ночь всё такая же, что и была. Прохладный ветер ничто по сравнению с холодными мыслями. От них не поможет куртка, но Хёнджин всё-таки теплее закутывается в неё, садясь на скамейку у своего дома. Лунный свет, чуть мешающийся уже с еле-еле желтеющим небом, мягко освещает всё кругом: дома, деревья, дороги — всё скоро будет залито лучами. Хёнджин поднимает взгляд и встречается с невероятной красотой. Интересно, Сынмин наверняка ведь тоже это видит. Они смотрят на одну и ту же луну.

— ➵ —

      Весна приходит совсем скоро. Повсюду журчат ручейки, распускаются листья на деревьях, снег тает. Внутри Хёнджина, кажется, тоже что-то тает, какие-то сугробы уходят с души, и он чувствует себя гораздо уязвимее. Будто исчезает то, за чем раньше можно было спрятаться. А может, дело и не в весне вовсе. Может, дело в том, что ситуацию с поцелуем хоть и удалось обоюдно замять — как-то все труды придумать отговорку оказались напрасны, Сынмин просто ничего не спрашивал — но осадок остался. И Хёнджин слишком остро ощущает то напряжение, что висит теперь между ними тёмной тучей, которую ничем не согнать. И Сынмин, хоть и делает вид, что всё в порядке, Хёнджин уверен, тоже это ощущает. Возможно, он сам себе в голове придумал, что этот поцелуй был не больше, чем дружеской благодарностью… Да, немного неправдоподобно, совсем не вяжется с реальностью, и даже по-детски наивно, но Хёнджин сам думал отмазаться так. Но даже это неважно. Неважно то, что внезапная, абсолютно непонятная выходка Сынмина сработала, и Чан отстал почти сразу же, а вскоре и совсем перевёл Хёнджина заниматься в общую группу, неважно и то, что Хёнджин совсем скоро заканчивает обучение, неважно, что любимое время года начинает своё царствование, а значит на душе должно быть особенно счастливо — Хёнджину ничего неважно, кроме ощутимой теперь дистанции между ним и Сынмином. Будто тот осознанно держит его на вытянутой руке. Будто теперь вновь не подпускает ближе. И Хёнджин точно знает, чья эта вина. И уже начал свою месть этому «кому-то».       Потому, что нужно было держать себя в руках. И плевать на то, как близко они были в тот момент, плевать на то, как пронеслись тогда перед глазами все тёплые совместные моменты, как притягивали губы Сынмина и как заметен на секунду стал взаимный блеск в его глазах. Хёнджин всё себе надумал, никакой взаимности, никакого блеска не было, Сынмин просто по-дружески, почти по-братски защитил его… И, может, Хёнджину чуть сложнее думать так, когда по ночам не даёт спать единственная мысль о том, что Сынмин его не оттолкнул.       Но на самом деле, это хорошо, что они ничего не обсуждают. Это к лучшему. В этом Хёнджин сам убеждается, когда Сынмин приходит к нему со страшными словами:       — Нам следует поговорить.       Хёнджин тогда был готов ко всему, так ему казалось. Он даже выкроил минуту на продумывание пусть самых тупых, но ответов на все возможные вопросы про поцелуй, пока готовил чай. Но всё это оказалось напрасно, потому что Сынмин спросил совсем не то, что ожидалось.       — Я немного подслушал ваш разговор с Чаном, — вздыхает он. — Нет, ты не подумай, что это странно, просто…       — Не тяни.       — Что, он правда тебе не нужен? Правда… никто не нужен?..       Хёнджин думает, что это чертовски странно. Но у него есть время думать так только несколько секунд, потому что на смену этим мыслям приходят другие: почему Сынмина это волнует? Разве, ему теперь не должно быть всё равно? Это всё-таки странно. Хёнджин моргает часто, смотрит на Сынмина пристально, наблюдая за тем, как тот разглядывает чаинки в кружке самым спокойным на свете взглядом, и говорит:       — Да, никто. Мне никто не нужен, — и чуть погодя, добавляет: — Никто из тех, кто делал мне больно. И никто из тех, кто ещё сделает.       «Никто, кроме тебя» — если чуть подробнее, хотя Хёнджин сразу выкидывает из головы эту расшифровку. Её время не пришло и не придёт, выбросить — скомкать и разорвать к чертям. Но Хёнджин знает, что честен в этом. И в своём ответе, и в мыслях, непроизвольно приходящих после него. А Сынмин замалчивает какой-то очевидно возникший вопрос, и это видно. И видно так, что даже больно.       Хёнджину больно. Ещё больнее, когда Сынмин, слишком задумчивый, уходит на кухню, чтобы поставить кружки в посудомойку, и ещё, когда Хёнджин понимает, что в тишине комнаты, в которой он остался, в которой всё крохотное, томящееся какое-то время внутри, выходит наружу, он один. Он одинок. Одинок в своих мыслях, своих страхах, опять так настойчиво стремящихся взять вверх над ним. Он не может рассказать Сынмину о том, что у него болит. Он не может прийти к какому-то другому другу, высыпать ту гору, что носит всегда с собой на сердце, не может рассказать что-то, не боясь, что его не поймут. Он всегда старается справиться сам, а потому Хёнджину нужно извиниться перед зеркалом за то, сколько много раз в него что-то прилетало, за каждую царапинку на нём, нужно извиниться перед стенами за громкий плач, что они слышали, за все безысходные крики, все эмоциональные удары, перед подушками, что миллионы раз со всей силы летели на пол. В конце концов, все ошибки всегда оседают на дне души Хёнджина, и он всегда будет вынужден мириться с ними один.       Но хочется. Хочется рассказать Сынмину всё, и будь что будет, потому что Сынмин смотрит на Хёнджина глазами, полными чего-то непозволительно нежного, понимающего, кажется, даже просящего всё ему доверить. И Хёнджину отчего-то прямо сейчас хочется плакать, вспоминая этот взгляд. В действительности, достоин ли он его? Достоин ли всего того непонятного, что хранится в омутах Сынмина и в самом нём? Неуверенность хищной птицей всё вьёт и вьёт на душе своё гнездо, и Хёнджин понимает, что в одиночку уже не может выпутаться. Сынмин говорил всё рассказывать, ничего не скрывать, Сынмин сам старается делать так, а он, Хёнджин, не может. Из-за какого-то тупого страха не может, и всё тут.       — Эй, ты чего? — тёплый голос слышится совсем близко, хоть на деле Сынмин только появляется в дверях.       А Хёнджин внезапно находит себя трясущимся отчего-то и в слезах. И Сынмин совсем не помогает, от осознания того, что он наблюдает весь этот позор, ещё тяжелее. Мгновение, и он уже напротив, и, наверное, хорошо, что из-за слёз Хёнджин видит плохо. Взволнованный взгляд физически ощущается и так, а если бы он увидел его своими глазами, наверное бы, задохнулся. Ещё сильнее чем сейчас, слезами, может быть и насмерть, такое ощущение, да и Хёнджин уже ни в чём не уверен.       — Что случилось? — почти шепчет Сынмин. Хёнджин ощущает на своих коленях тёплые ладони, и это прикосновение разрывает его на части. Сынмин всегда успокаивает, у него такая магическая способность, но сейчас из-за этого слёзы только сильнее идут. — Почему ты плачешь?       — Не знаю, — мямлит Хёнджин.       Знает.       — Что тебе нужно?       — Ничего, Ким…       Ему нужен он. Сынмин. Нужен снова рядом, снова вместе и теперь навсегда. Нужны его объятия, его слова, его запах. Но Сынмин друг, ничего не будет, как раньше.       Но Хёнджин думает, что как раньше и не нужно. За всё время, что они вновь общаются, он это понял. Понял, благодаря доктору Кану, благодаря дням, проведённым с Сынмином, что прошлое — то, какое было у них — это замечательно. И Сынмин тот тоже прекрасный. Но в действительности ценно лишь то, что появилось сейчас. Нынешний Сынмин. Сынмин, бережно зачем-то сейчас держащий Хёнджина за колени, нежно поглаживая их; Сынмин, может быть, безуспешно старающийся найти в заплаканных глазах напротив хоть один ответ на сотню своих вопросов; Сынмин, что почему-то до сих пор рядом, несмотря вообще ни на что. Странный Сынмин, совсем непонятный, порой пугающий, но постоянно волнующий; Сынмин с растрёпанной длинной чёлкой, которую давно пора подстричь; Сынмин, вновь вернувшийся к своей старой привычке требовать ежедневные фотографии Кками; Сынмин, который всегда будет единственным, кто так хорошо знает Хёнджина.       Хёнджин убедил себя, что теперь это слово неуместно и неправильно, убедил, но не может выбросить из головы то, что в нынешнего Сынмина влюбляется ещё сильнее.       — Я рядом, Хёнджин. Слышишь? — осторожно нарушил тишину Сынмин. — Не вздумай плакать. Я с тобой. Иди сюда, пожалуйста. Я л…       И Хёнджин обнял его раньше, чем он успел закончить. Растворился в тепле тела, крепко обвитый руками. Он чувствует, как сердце Сынмина тоже очень сильно бьётся, чувствует какую-то дрожь, чувствует, что объятия гораздо сильнее, чем были прежде, но не хочет даже думать об этом. Голова болит и кружится, а Сынмин медленно гладит по спине, и Хёнджин старается расслабиться. И кажется, мысли, переживания, страхи сейчас уходят на второй план. Всё потом.       — Когда ты убежал из студии, Чан сказал, — хрипло говорит Сынмин, — что всегда останется важнее для тебя. Что все будут важнее…меня.       — Это неправда, — вырывается у Хёнджина твёрдо. Сынмин в ответ только прокашливается.       Он знает. Теперь, кажется, понимает больше. После ссоры Хёнджина с Чаном, после поцелуя… Сынмин с трудом держится, когда Хёнджин жмётся к его плечу, потому что губы, что поцеловали его — что целовали и раньше, но всё то теперь словно в тумане, мутное, ничего не разобрать, а этот поцелуй был другим — сейчас искусаны в кровь. Сынмин гладит плечи Хёнджина, проговаривая про себя слова поддержки. Скорее для себя самого. В особенные, каким почему-то стал этот, моменты Хёнджин не любил слов. Даже презирал их, считал лишними. Поэтому словесное утешение нужно было самому Сынмину.       — Я переживал из-за этого, — говорит тот, когда всхлипы становятся тише, а тело в руках расслабляется. Теперь Хёнджин просто обнимает его, всё ещё почему-то хватаясь, как за спасательный круг.       — Не знаю, когда он успел вбить такое в твою голову, — бурчит он. — Но ты… Ты н-нужен мне. Сильно. Сильнее всех.       И слова эти, как доказательство неуверенных мыслей, томящихся в голове Сынмина достаточно, чтобы стать невыносимыми, долго, сворачиваются каким-то тёплым-тёплым комочком на сердце. Когда Хёнджин своими пальцами начинает перебирать волосы на затылке Сынмина, у того воздух в лёгких кончается. Должно быть, Хёнджина это успокаивает, но атмосфера, пропитавшая комнату, пропитавшая их самих, не может дать расслабиться полностью.       Хёнджин выбрал его, Сынмин думает. Теперь действительно выбрал его, а не кого-то другого. Теперь действительно осознал, как делать, без ложной скромности он считает, правильный выбор. По крайней мере, сейчас Сынмин уверен точно, он не сделает Хёнджину ничего плохого. За себя он точно может отвечать. Отвечать, что не ранит ту нежность, которой является Хёнджин, ту чистоту и искренность. Отвечать, что будет хранить всё, дозволенное ему, с великим трепетом… Пока Хёнджин будет позволять это делать.       — Тебя что-то беспокоит? — в уютной тишине слышится вопрос.       — Да, — не будет Хёнджин врать. Точно не в эту минуту.       — Ты же знаешь, что можешь мне всё…       — Знаю, Ким. Но я правда не думаю, что это достойно твоего внимания. В самом деле, просто мои тупые мысли. Я надумал лишнего, это всё…       — Все твои «тупые мысли» для меня самые ценные.       Хёнджин смотрит огромными глазами, в них плещутся так, что будто выливаются за края, какие-то чувства. Сынмин не разбирается в них, это просто выглядит очень красиво. Хёнджин несколько раз открывает и закрывает рот, словно просто так, делает глубокий вдох и наконец находит в себе силы сказать:       — Я боюсь.       — Чего боишься? — в непонимании хмурится Сынмин.       — Боюсь, что…что мы…       Он замолчал. И в любой другой ситуации, Сынмин бы, может, начал переживать, но сейчас, в том тепле, что окутало их прижатые друг к другу тела, в той тихой атмосфере, Хёнджин говорил так очаровательно, так мило, что Сынмин, почему-то, не смог сдержать улыбки. Он заглянул ему в глаза, найдя в них и зацепившись за что-то, по блеску казалось, искрящееся неясной надеждой, и почувствовал слишком много слов, которые хотел бы сказать…       — Не бойся, я рядом, — только и произносит он.       «Я всегда буду рядом, мы всегда будем вместе» — очень хочется добавить. Хёнджин молчит, наверное, гуляя где-то в своих раздумьях. Сынмину нравится это задумчивое выражение лица, немного потерянное, очень погружённое куда-то в глубины. Будто, Хёнджин хочет что-то сказать, но затерялся где-то на задворках своего сознания. Сынмин, кажется, полностью состоит из чувства нежности, когда смотрит на такого Хёнджина. Наверно, поэтому он отключает голову, наверное, поэтому аккуратно берёт того за руку и гладит костяшки. Тоже думает. О чём-то своём, если можно так сказать.       — Мне казалось… — хмыкает тихо. Хёнджин сразу же смотрит на него, возвращаясь в реальность. Пристально так, Сынмин поэтому пялит на их уже сплетённые пальцы, в самом деле не понимая, что они делают. — Казалось, ничего не выйдет. Когда ты пришёл туда, на скамейку, пятнадцатого. Я подумал, что всё это чушь, но…можно попробовать, только чтобы посмотреть, что будет. Наверное, какая-то часть меня всё-таки верила в чудо.       — Ты всегда был таким, — как-то грустно, осторожно улыбается Хёнджин. — Я плачу только в безысходных ситуациях, но у нас таких быть не может…       От того, какой трогательной у него получилась пародия на Сынмина, тому не удалось сдержать улыбки. Пугающе, и так теперь кажется неправильно, что они позволили себе отказаться от этой мысли. Так неправильно, что почти позволили безысходной ситуации быть.       — Да, я. Это правда, — говорит Сынмин. — Но я всё-таки ни на что не надеялся. Думал, что мне опять может быть больно, что ты остался…таким же, — Сынмин видит, как Хёнджин напрягается. Поэтому ещё сильнее сжимает его руку. — Но время шло. Знаешь, хоть ты ничего мне не сказал, я знаю, чего на самом деле ты хочешь.       У Хёнджина во взгляде что-то разбивается.       — Сынмин, я… Ты… П-прости, я, правда…       — Эй, — улыбается Сынмин, качая головой, и Хёнджин тут же замолкает, лишь продолжая смотреть глазами, полными недоумения. Поэтому Сынмин позволяет себе продолжить. — Всё время я думал, хочу ли того же сам. У меня был миллиард сомнений, но… С каждой нашей встречей я замечал, что ты меняешься. От банального, что ты стал теплее одеваться, перестал часто пить кофе, до того, что ты…больше не тратишь эмоции и силы на людей, что никогда не были достойны тебя. Ты вырос, Джинни. Ты стал гораздо… мудрее. Поэтому я долго думал. А потом начал понимать, что что-то происходит.       Хёнджин слушает, и, кажется, не дышит. Сложно представить, что за мысли крутятся в его голове, но в руку Сынмина его пальцы впились с отчаянной силой. Хёнджин держался за неё так, словно выкарабкивался откуда-то, слова она, рука эта, была единственной возможностью ему выбраться из какой-то неизвестной для Сынмина пропасти.       — Я думаю, мы можем забыть прошлое, да? — говорит тот. — Всё плохое, что было в нём…       — Д-да, — неуверенно соглашается Хёнджин.       — И теперь, когда я столько от тебя услышал, — Сынмин выдыхает как-то тяжело. — Когда увидел тебя таким, какой ты есть… Знаешь, я слишком долго хочу это сказать, и я честно не знаю, почему именно сейчас я так уверен в этом, но я, кажется, всё осознал. Я люблю тебя, Хёнджин. И мне, почему-то, так плевать, что от этого будет. Пусть хоть планета взорвётся. Я понял, что если ты со мной, весь остальной мир перестаёт что-то значить. Я просто чувствую это. И поэтому говорю. Я люблю тебя прошлого, люблю настоящего, я люблю каждую твою привычку, и мне совершенно неважно, плохая она или хорошая. Я люблю тебя. Всего, целиком. Действительно люблю, каждую мелочь. И я, может, никогда не смогу описать, как сильно привязан к тебе…       — Стой. Не говори.       Сынмин замолкает с едва ощутимым комом в горле. Молчит и просто смотрит на то, какие битвы происходят в медовых глазах напротив. А потом во мгновение Хёнджин будет задыхается. Он сжимает и разжимает ладонь Сынмина несколько раз, будто проверяя, настоящий ли, всё ли ещё здесь? А тот глядит на эту картину, словно заворожённый.       Сынмин не понимает, что происходит на душе его после признания. Он не понимает, почему решил это так спонтанно, почему именно сейчас? Почему это решение стало таким импульсивным, абсолютно невзвешенным и безрассудным? Возможно, потому, что наконец оно оказалось принято сердцем. Потому, что Сынмин, наконец, сказал то, что хотел — не то, что нужно было. Сказал то, что правда чувствует. Признался в этом не только Хёнджину, но в первую очередь — самому себе.       — Я… — замирает Хёнджин. Он смотрит прямо в глаза. Слишком пристально смотрит, так, что Сынмин не может отвести взгляд. — Я тебя. тоже. Люблю.       — Ты никогда не говорил этого, — сглатывает Сынмин.       — Знаю. Теперь говорю. Я люблю тебя.       С миром происходит что-то странное. Сынмин может смотреть только на тонкие пальцы Хёнджина, сжимающие его ладонь, несколько секунд может слышать только частое биение собственного сердца. Хёнджину трудно говорить вот так, он знает это. С Хёнджином всегда нужно было быть особенно внимательным, потому что все его действительные, самые искренние чувства — его действия. Хёнджин может громко и красиво говорить, но настоящую благодарность и привязанность всегда только показывал. Сынмин никогда не претендовал на слова, но в глубине души хотел услышать в ответ те же три слова…       Такого не могло произойти, но в этот момент, кажется, случилось невозможное. И Хёнджин со своей мягкой робкой улыбкой, со своими глазами, в коих застыли его чистые слёзы, тому подтверждение. И это тот человек, которому прямо сейчас хочется отдать всю бьющую ключом заботу. Потому, что он заслуживает её больше всех на этой планете. Такой храбрый, такой сильный, такой хрупкий Хёнджин.       Поэтому Сынмин целует его. Ощущает солёный привкус на губах и понимает, что ничего искреннее слёз счастья и получить сейчас не мог. Этот поцелуй медленный, сперва осторожный, но после всё глубже и глубже. Сынмин зацеловывает кровавые ранки на губах Хёнджина, а вместе с ними все трещины на сердце того оказываются заботливо заклеены. Сердце Хёнджина в безопасности. Оттого, что Сынмин держит его бережно, крепко — оно никогда больше не упадёт и не разобьётся. Хёнджин вплетает свои тонкие пальцы в русые локоны и, ощущая такое свободное касание, наконец имея право дотронуться до Сынмина так, как этого хочется, чувствует себя парящим. С Сынмином у него крылья вырастают. С Сынмином исчезают проблемы, есть только уверенность и спокойствие. Может, Сынмин и не звезда на небе, но недалеко от них ушел. Тоже светит, и под этим его светом все страхи улетучиваются, тревоги не остаётся, и на душе у Хёнджина есть место только теплу и благодарности. Сынмин будто обнимает его крепче сквозь поцелуй, Сынмин будто навсегда остаётся с ним. И нежно мазнув языком по нижней пухлой губе, он отстраняется, только чтобы посмотреть прямо в глаза, гладя щёки Хёнджина большими пальцами.       — Пожалуйста, давай будем вместе до конца.       Хёнджин только кивает в ответ, а Сынмин тает в нежности его кожи, в красоте любимого лица. Он счастлив. Наконец счастлив, теперь свободный и открытый. Он так боялся, что башня внутреннего спокойствия, которую он выстроил, поломается, распадётся на куски и останется только грязь и боль, когда он отпустит себя и раскроет свои чувства. Но Хёнджин порушил эту башню и выстроил из её обломков замок. Целый замок, только для них двоих. Для них двоих и Кками. И он так благодарен за это. Так благодарен, что Хёнджин дарит ему дом, отдавая своё сердце. И в своих руках он чувствует дрожащую взаимность.       — Тебе так идёт… — Сынмин склоняет голову, трясущейся рукой зачёсывая прядь Хёнджина ему за ухо. Он не может смотреть ему в глаза, он чувствует взгляд на себе и не знает, что с ним будет, если он увидит в нём удивление и застывшие слёзы. Его собственное сердце и так сейчас еле-еле выдерживает.       — Цвет почти вымылся, — дрожащим шепотом отвечает Хёнджин. — Я собирался обнов…       — Счастье. Тебе очень идет счастье, милый. Прошу, никогда больше не страдай.       Господи, Хёнджин может это обещать.       — Не буду, — кивает он, накрывая своей ладонью тёплую Сынмина. — Я больше не буду закрывать глаза на тьму, сдерживающую меня. Я не буду бояться проявлять свои чувства, как ты и просил. Я… я всегда буду выбирать тебя.       Весна будет тёплой. А в тишине комнаты, под еле слышное сопение спящего Кками у стены, Сынмин обнимает Хёнджина так крепко, насколько только может, и чувствует, как тот сжимает его в своих объятиях ничуть не слабее. Никто не может знать, что будет дальше, но это и не нужно. Сынмин уверен, что холодная ладонь никогда не перестанет греться в его руках; уверен, что после трудного дня всегда сможет уснуть, окутанный чужим теплом, пока его лицо покрывают маленькими поцелуями. Всё же, время от времени, Хёнджин будет проигрывать страхам и тревоге. Но теперь он знает путь домой. Туда, где тьма расступится.       Потому, что они есть друг у друга. Они любят. Крепко, искренне и взаимно. До конца.

— ∞ —