Let me protect you.

Creator who casts off His own broken clay,

We kneel in the dust as You look away.

No grace in Your silence, no light in Your scorn —

Were we born to be shattered, or never be born?

      Стук.       Кровь на руках въелась в кожу, засела чернью глубоко под ногти; внутри под кожей ползёт дрожь лапками сколопендр и внедряется в вены, подбираясь к сердцу охватывающей тревогой.       Стук.       Крик неизвестного происхождения разносится в пространстве и ввинчивается в голову, разносясь в ней эхом.       Стук.       Это его крик?       Стук.       Это похоже на сон: на один сплошной кошмар. Вся его жизнь – один непрекращающийся кошмар, и он так устал, устал, устал. Сейчас он словно проснулся, но легче не стало.       Стук.       Хочется верить, что все кончено, но заместо облегчения чувствуется ужас и отчаяние, и он не знает почему. Ещё в 12 лет было всё решено, но теперь он ощущает неясную обречённость.       Стук.       Но он ни секунды не жалеет, что сделал это.       Стук.       Это сердце. Значит, он жив. К сожалению.

***

      Если же Нила репортеры смогли выловить, чтобы по десятому кругу размусоливать тему его таинственного прошлого в Воронах, к которой примешались вопросы, затрагивающие смерть Натана Веснински, то Натаниэль оставался той самой обещанной призрачной фигурой — и это продолжалось не так долго, как хотелось бы.       Разговоры были долгими и утомительными, более походившими на спор, но сейчас, слыша этот оглушающий и перебивающий гул болельщиков Лисов, он ликует. Их стартовый состав ещё не объявляли, но, завидев новый номер среди привычного состава команды, стадион взрывается непониманием и тонет в собственном шуме.       На поле средь вышедших за тридцать минут до начала игры Лисов мелькает бело-рыжая форма с номером «одиннадцать» и растянувшейся фамилией «Веснински». Ему точно не дадут покоя, не после смерти Натана Веснински, не после такого шумного и скандального появления в конце сезона. Вероятно, весь этот фарс — большая ошибка, но его жизнь строится на ошибках.       — Стоило ли? — тянет Нил, пробегаясь взглядом по трибунам и поджимая в волнении губы.       Он видел, сколько обезболивающего вбухал его брат в надежде выйти хотя бы на десять минут — столько же Нил пил после Эвермора. Дольше всего Эбби придиралась к раненному плечу, и Натаниэль почти не видел проблемы: связки ведь не повреждены. Как за всё время он не остался калекой — остаётся одной из главных неразгаданных тайн, которую сам Эль не ведает, учитывая послужной список.       И тем не менее его даже нет в стартовом составе.       — Брось, Нил.       Натаниэль отстранённо наблюдает за объявившимся капитаном Троянцев, за их с Кевином взаимодействием, больше заинтересованно всматривавшийся в трибуны, пока внимание не цепляется за чёрное пятно, расплывшееся там кляксой — до безобразия неуместной. Натаниэль старается выловить средь них Рико, которого обнаруживает с горем пополам — рассмотреть его оказывается не так просто из-за расстояния.       — Ох чёрт… Чего они только сюда приперлись? — в недовольстве кривится Мэтт, и Дэн хмуро осматривает Воронов.       — Надо не обращать внимание, иначе будут отвлекать и сбивать настрой, — в конце концов заключает она, и внимание в момент переключается на что-то более важное в данный момент — в руках Ваймака оказался какой-то листок, вскоре перекочевавший к Дэн.       Натаниэль, доселе не особо вслушивающийся в разговор, приходит к выводу, что это список стартового состава Троянцев.       — Правда, мы не ожидали и не учли пополнение в ваших рядах, — не убирая улыбки, добавляет Джереми, бросивший взгляд на него.       — Сегодня он вне игры, — отчеканивает Ваймак, и Нат чувствует себя почти что оскорблённым и преданным, словно его просто вывели на поле подышать; хотя изначально тренер сообщил, что выпустит только при крайней необходимости.       Новость о решении Троянцев оказывается ошеломительной для всех, и с её объявлением трибуны взрываются негодующим и недоумевающим рёвом.       Натаниэль их понимает, ведь не будь он заинтересован в победе Лисов, то, как минимум, точно не понимал бы этого решения — пусть у Троянцев всё ещё высок шанс на победу, он всяко меньше, чем те сто процентов, которые у них были, ведь они попросту не привыкли, и это определённо имеет значение и становится решающим фактором в сегодняшней тактике.       И всё же не отпускает вопрос: с какой целью Вороны явились на игру? Неужто чтобы сбить настрой и нагнетать своим присутствием? Не верится.

***

      — Как вы прокомментируете интервью Кевина Дэя? Как Вороны относятся к обещанной и самой ожидаемой встрече с Лисами?       — Мне нечего комментировать. Мне очень интересно знать, за что Кевин затаил обиду и пытается оклеветать. Видимо, дабы выставить нас в дурном свете и, очевидно, обелить Лисов. Он никогда не рассказывал, что его угнетает собственный номер, не было ни намёка на то, что что-то не так, — Рико улыбается белоснежными зубами, сжимая их так, что они едва ли не крошатся. Он старательно поддерживает невозмутимую публичную маску, пусть и видно, как внутри всё переворачивается. — Если честно, мы не хотели бы об этом продолжать говорить, поскольку для нас оказалось столь шокирующим и болезненным это интервью, настоящим ножом в спину, понимаете? — улыбка Рико дрогнула, и если же журналистам казалось, что это от боли и разочарования, не стоит сомневаться, что на деле он сдерживает злость.       Журналистка болванчиком закивала, упуская тему, и момент подлавливает другой интервьюер, задавая ещё один интересующий вопрос:       — На прошедшем матче Лисы показали нового игрока, который чрезмерно сильно похож на десятого номера, недавно сменившего имя на «Нил» и имеющего цифру «4». Что вы скажете?       — Новость о пополнении Лисов давно блуждала в КРЭ, а на матче Лисов и Троянцев мы лицезрели это собственными глазами. Фамилия одиннадцатого игрока очень созвучна с той, которая гремела ещё шесть лет назад в заголовках, не находите? Вороны так благодушно были готовы дать место, будущее, я – мы – принимали его, несмотря на расстройство, но, как видите… — улыбка Рико почти что спала.       Хотелось вырвать её вовсе.       — Расстройство? — ухватывается успевшая опомниться журналистка.       — Ох… Я не должен о таком говорить, но между нами: Натаниэль болен, и мы старались ему помочь справляться. Он неадекватен, и несмотря на это, я старался оставаться рядом и даже считал его названым братом, ведь, как мне казалось, мы так сильно сблизились, а он даже не удосужился назваться своим именем.       — Стойте. Новый игрок Лисов – Натаниэль Веснински и, соответственно, Нил Джостен — тоже Веснински, верно? Вы хотите сказать, что в прошлом Натаниэль выдавал себя за брата? Так запутано, так что поясните это нам, пожалуйста.       — Как вы и сказали. Я не знаю, зачем он это делал, ведь и без этого мы были готовы его принять, но, вероятно, он боялся отторжения из-за своих проблем…       — Вы хотите сказать, что он – псих?       — Заметьте, я этого не говорил. Но, впрочем, не мудрено, что он оказался в Лисах, среди себе подобных.       Глубокий вдох.       Не стоит сомневаться, что вопросы подобраны: ни одного упоминания Жана, вопроса про смерть отца, зато возможность обвинить Кевина в клевете и назвать Натаниэля психом.       Если же Ната не так пугают попытки Рико осквернить его в глазах общества, то определённо напрягают подобранные слова: Рико под него копает. Говорит ли это здравый смысл или паранойя — Нат не уверен, что может ответить.       Если Рико не бесповоротно туп, то ему должно хватить крошечных птичьих мозгов, чтобы не рыть под Натаниэля — рыть собственную могилу; должно ведь даже у такого человека проясниться мысль, что он тем самым перейдёт дорогу не Натаниэлю, а Ичиро. На шкале терпения Рико оторвал все стрелки, подгоняя свой несчастливый финал; впрочем, и таких, как Натаниэль, happy end никогда не примет, но умирать раньше Рико он не намеревается.       — Что он несёт? Да кто ему поверит! От него съебала вся свита, разве не очевидно, что проблема в нём? — Элисон щёлкает накладными ноготками, выплёвывая слова с презрением.       — Фанаты Воронов слепы. Думаю, после этого интервью некоторые обозлятся лишь сильнее, — подмечает Дэн, прижавшись сбоку к Мэтту, вскипая от бурлящей злости. — Твари.       — Какое чудо, нам снова пиздец. Что на этот раз? Разгромленные тачки уже были, — Аарону хватило ума хотя бы не упоминать Сета.       Нил впивается в плечо Натаниэля чуть ли не до синяков — и это для того, чтобы сосредоточить его внимание на себе, что даётся делать с переменным успехом. Натаниэль запрокидывает голову на спинку дивана, бегающим взглядом всматриваясь в Нила, а после шумно выдыхает.       — Кевин, ты не имеешь права идти напопятную, — отчеканивает Джостен, бросая строгий взгляд на Дэя рядом, и Хэтфорд на это вяло улыбается.       Слова о клевете со стороны Кевина не являются чем-то неожиданным и удивительным, скорее наоборот — наиболее ожидаемы, ведь замалчивание могло породить уверенность в словах Дэя, с другой стороны это интервью выглядит, как попытка оправдаться — очевидно, в глазах здравомыслящих людей, а не фанатов Воронов. Не стоит сомневаться, что два лагеря ещё больше обозлятся друг на друга.       — Нат, — проигнорировав обращение к себе, окликает Кевин, вперившись в него вдумчиво-напряженным взглядом, — он ведь небезосновательно подобрал такие слова, верно? — видно, что Дэй граничит с паникой и цепляется за отстранённую от себя мысль, но итогом вскоре скатится в самобичевание.       — Иногда я забываю о существовании твоего мозга, спасибо, что напоминаешь, — кривится Натаниэль. – Я подозреваю, какая у него почва делать такие громкие заявления, — на манер Элисон, он щелкает пальцами, а улыбка становится шире.       В обсуждении этого неожиданного и неприятного интервью преобладает недовольный тон — недовольный выходкой Рико. Они предполагали, что, вероятно, Вороны будут отмалчиваться, ведь каждый их шаг после интервью Кевина кажется спорным.       — Тихо, я отрыла видео! — внезапно обрывает гомон Элисон, ставит упомянутое видео на паузу и хмурит брови. — Оно появилось ещё до матча с Троянцами и стало активнее гулять сегодня. Нат, я думаю, тебе точно стоит это увидеть, — она соскальзывает с кресла и в пару шагов оказывается возле Натаниэля, протягивая ему свой телефон, и он с недоверием забирает его и включает видео.       И всё внутри рушится в тот же миг. Перестаёт существовать реальность, сердце звучит набатом, и он не уверен, что дышит, ощущая впивающиеся в шею широкие грубые руки. В плечо вновь впиваются, чувствуется рука на затылке.       Это не просто попытка растоптать его и Лисов репутацию, это — «я знаю о тебе больше, чем ты думаешь», «ты не неуязвим», «я знаю твои слабые места». Словно интервью было мало.       Натаниэль видит себя, и не находит никакого иного подходящего слова, кроме как «жалкий». Вот каков он, загнанный в угол врачами, отчаявшийся и сломленный. Не выдержавший.       Дэн, Мэтт и Ники, возникнувшие рядом и заглянувшие в экран, потрясенно вздыхают, не подобрав слов, а Кевин выдирает телефон себе, дабы тоже увидеть.       — Блять, — эмоционально и несдержанно выругивается он, впиваясь пальцами в телефон, но в итоге откидывая его на колени оцепеневшему Натаниэлю, который, в свою очередь, возвращает предмет Элисон и встаёт на ватные ноги, направившись прочь, на улицу.       Самое страшное было то, что единственное, что его заполняло, — это апатия. Хотя скорее наоборот, опустошала. Она и раньше нередко присутствовала, но не была такой... Абсолютной. Натаниэль не злился, он просто ничего не чувствовал. Это было странно. И мысли... Они так пусты. Он пытался вспомнить что-то ещё, но голова отзывалась болью на любые попытки. Чем его накачали? Имело ли сейчас это смысл?       Да плевать Натаниэль хотел на то, каким Рико хочет выставить его в обществе, волнует то, откуда тот раздобыл видео. Единственное ли оно или есть ещё? То, о чём он предпочитал вообще не вспоминать, всплыло самым неожиданным образом, ввергая в оцепеневшее состояние и напрочь выбивая из колеи. Вены начинают мнимо чесаться, и Эль нервно проходится ногтями по предплечью, а после судорожно хлопает себя по карманам карго в поисках сигарет.       Уже на пятый день пребывания здесь Натаниэль просто перестал ощущать себя живым. Он пробовал себя царапать, тянуть за волосы, хоть что-то делать, чтобы просто ощутить, что он жив, но вскоре это перестало иметь смысл. Жив или нет — какая разница? Как долго его собираются держать в этом проклятом месте?       Нил возникает рядом – тихо, почти неожиданно и вместе с тем так ожидаемо.       Не было сил абсолютно ни на что. Эмоций не было. Ни-че-го, кроме пустоты.       Натаниэль чиркает зажигалкой и протягивает пачку Нилу, но тот качает головой, облокачиваясь на капот чёрной машины, принадлежащей близнецу. Он склоняет голову чуть набок, с прищуром осматривая Натаниэля и считывая его состояние по подрагивающим рукам и беспокойным укусам кольца в губе.       Пусто, пусто, пусто.       — У Кевина истерика. Боится за свою жопу и на грани того, чтобы откатиться в начальную точку, — спокойно говорит Джостен, поворачивая голову прямо и скрещивая руки на груди, вдыхая дым.       — Взяв все свои слова назад и прибежав к Рико на порог, поджав хвост, — заканчивает Натаниэль и нервно смеётся. Проблем никаких, конечно, не будет, они все уже есть. — Он же не настолько бесхребетный, да? — не имеет права таковым быть после всего, через что прошёл вместе с Лисами.       — Надеюсь.       Натаниэль притихает, выкидывает недокуренную сигарету и через полминуты поджигает новую. Стоит прикрыть глаза, и он снова размазанный и пьяный лежит на кафеле, стены давят, будто в пасти у дракона, и время не лечит — стирает память. Стоило сгнить ещеё тогда — когда был на руках матери.       Касание — плечо к плечу. Нил рядом. Дышит. Имеет будущее. Значит ли это, что Натаниэль тратит воздух не зазря? И если же им обоим не светит рай, в ад он пойдёт вперёд.       Весь мир схлопывается в плоскую картинку, туманную и неясную, и Натаниэль вновь бросает сигарету на асфальт, вдавливая её ботинком. Серое — нет, бесцветное, — и он не может ни за что зацепиться взглядом, спустя растянувшуюся на вечность минуту доставая новую сигарету, чтобы уцепиться за столь привычное, автоматическое действие, за горечь и впитывающийся в легкие дым, проникающий под кожу прямиком в вены. Ощущая своё тело лентой Мёбиуса, он щурится от ветра, который разъедает кожу, и понимает: он — очередной неудачный персонаж графомана.       Стоит поймать за хвост мысль о желании выпить, Хэтфорд морщится в отвращении к себе же: и с каких пор он уподобился Кевину, сбегая от реальности в алкогольное беспамятство? Не тогда ли, когда редкие выходные перестали проходить без блестящего от рассветно-закатного солнца стекла? Хотя, казалось бы, Лисы и корт вытеснили это, но он рождён не летать, а ползать.       С каких пор его может подкосить такая ерунда, как заносчивый Ворон, дозволивший себе лишнего?       «Я знаю твои слабые места».       Натворят ли что-нибудь безумные фанаты Воронов на сей раз? Насколько это будет уничтожительным?       Надо удалить видео из интернета.       Как отреагирует Ичиро? Его ведь должны разочаровать окончательно и разозлить действия Рико, надавить и…       Вены чешутся, кругом голова, и всё походит на незамысловатые декорации. Он ухватывается за рукав футболки Нила, но так же резко отпускает, начиная большим пальцем прокручивать кольцо на указательном, вжимаясь подушечкой в выпирающую часть до маленькой вмятины.       — Ты не можешь позволить Рико так легко выбить себя из колеи, — рука вновь оказывается на плече, привлекая внимание. — Мы не можем позволить, — рука Нила перебирается на левое плечо и несильно давит, и боль расползается от соприкосновения по всему плечу. — Не после того, что мы пережили.       Он прав. Прав.       — Надо постараться избавиться от видео и вычислить тех, кто под руководством Рико роет под тебя, — рассуждает Нил, убирая руку от брата.       — Он хочет показать, что не боится, что превосходит, но он всего лишь воробей, строящий из себя ворона. Кевину стоит согласовать с тренером, как вести себя перед публикой.       — Тебе тоже.       — Я не собираюсь отсвечивать у репортёров, — отрезает Натаниэль, зарываясь рукой в собственные волосы, стягивает резинку и неловко собирает обратно в хвост.       Новая сигарета.       Когда мир приобретает красные оттенки, а на руках оседает мнимая кровь Рико, он пугается. Не может не пугаться. Ему знакома лингвистика мечей, он не знает языков других, и внутри — бойня без конца и безумная кровавая резня.       Не с Рико — с самим собой.       Таков ли он по натуре или же таковым его сделали?       Рико ведь заслужил.       — Эль.       Рико заслужил.       — Передай остальным, что я вернусь во вторник, — Натаниэль, выпуская дым в сторону Нила, усмехается и отталкивается от капота.       — Тебе нужно тренироваться, — Джостен убирает руки в карманы, отходя в сторону от машины. — Нас ждёт матч с Воронами, — хмурится он.       — Да-а, и я обязательно буду тренироваться в поте лица. Когда вернусь. Не только Кевин может быть истеричкой, — открывая дверцу с водительской стороны, глухо смеётся Нат, припоминая о том, что Ичиро не то чтобы нравятся его поездки в Пальметто.       Во вторник он не приехал.

***

      Удар.       И ещё.       И новый.       Такая ничтожная смерть Веснински не льстит, он надеялся хотя бы получить пулю в лоб, пока смотрел бы в почти что чёрные, наполненные безразличием глаза. Мысль о том, что противостоять ни сил, ни желания, пронзает остро, колко, так ошарашивающе привычно. И если же птице — небеса, рыбе — океан, человеку — смерть, и звёзды — богам, он не против.       — Он псих грёбаный! Что смеёшься?! Нравится?!       А, эти хрипы — его смех?       Расстроился бы Ичиро его смерти хотя бы где-то глубоко в душе? В дальнем-дальнем закоулке её, к которому не дозволено притрагиваться, смотреть и даже думать о его существовании.       Видимо, Рико правду глаголил.       Разговоры доносятся сквозь звон, застрявший в ушах; в висках пульсирует и отдаёт по всей голове болью, и это, пожалуй, самое нестерпимое в избиении: ни гематомы, ни сломанные кости, а эта поглощающая головная боль, из-за которой буквально желаешь застрелиться. Ни мыслить, ни действовать — иногда всё становится таким невыполнимым из-за какой-то ничтожной боли; и мысли суетятся в обезумевшем вихре, каждая отдаваясь очередной пульсацией.       Веснински проводит языком по губам, слизывая собственную осквернённую кровь, и прилагает все усилия для того, чтобы сосредоточиться на окружении и найти выход из ситуации — обязан это сделать. Выработанная отработанная привычка.       — Мориямская тварь.       Походу наравне с прозвищем «Новый Мясник» нога в ногу следует «Мориямская тварь» — по крайней мере, он слышал это слишком часто за последние дни. А он и вправду Мориямская тварь, разве они ошибаются?       — Что мы с ним делать будем?       Сквернавец.       — Он полезнее живым.       Поганец.       — Слишком много знает, мы не можем просто так убивать.       Мерзавец.       — Думаешь, он что-нибудь выдаст?       Паршивец.       — Рано или поздно – сдастся.       Обычно он занимает противоположную позицию и вершит судьбу человека: когда дать ему умереть; но сейчас ресницы на правом глазу слипаются из-за сползающей крови, скованные сзади запястья и щиколотки саднит, скорее даже жжёт, в горле стоит тошнота, перед глазами всё расплывается, а голова болит.       — Подумай над тем, согласен ли ты с нами сотрудничать или хочешь узнать, на что способна наша фантазия. Будь послушным мальчиком и, возможно, мы даже обойдёмся без римской традиции.       Интересно, они всё ещё на территории борделя? Или уже где-то далеко? Скорее всего они не дураки, чтобы не убедиться, что его не смогут отследить. Как долго он был в отключке? Это время помогло бы определить примерный радиус, но никаких часов не наблюдается.       Не то чтобы его волновало собственное тело. Возможно, изнасилование — даже не худшая пытка из тех, которые могут быть. Или, может, он хочет верить, что для него это — ничто.       Веснински давно перестал задаваться вопросом, за какие грехи ему всё то дерьмо, которое он переживает раз за разом, ведь прекрасно знает каждый свой грех, начиная с того, что он родился — его личный первородный грех. Его грехов не сосчитать: бесконечное множество он творил, прикрываясь от совести ложной моралью, чтобы не сойти с ума, но, кажется, все тщетно.       — Идём, оставим его подумать пока. Надо ещё кое-что сделать.       Всё, что у него есть, — ледяной бетонный пол.       — Мориямская шавка, — мужчина брюзжит слюной, вкладывая всё своё отвращение и ненависть, и по его шее, блеснув, скользяще-щекотно проходится кончик ножа в предупреждающем жесте.       — А вы что-то имеете против Морияма? — без намёка на эмоции риторически звучит.       — Возомнили о себе не пойми что, думают, что короли…       Не то чтобы мужчина говорил что-то новое, что Натаниэль еще не слышал.       — Даже на смертном одре не признаете их власть? Не хочется умирать с ощущением собственной ничтожности, господин Эванс?       Он прокручивает в руке нож и перехватывает удобнее, склоняя голову чуть набок и облокачиваясь на резной комод за спиной связанного. Тёмные, с золотой тесьмой шторы чуть задрались от дуновения тёплого ветра, из форточки послышался раздражающий гудок машины, и Натаниэль отходит к окну, дабы его закрыть. Бордель у трассы за городом, в который могут забрести очередные изменщики — ему не понять подобных мест и этих животных, но может девушек, угодивших в эти липкие сети то ли от безысходности, то ли в погоне за лёгкими деньгами.       — Ты обычная шавка на привязи, неужто тебя это устраивает? — хрипит владелец данного блядского места.       Натаниэль озадаченно щурится, всматриваясь в мужчину: обычный жирный скупердяй, натянувший не без боя клетчатый тёмно-зелёный костюм на себя, и Натаниэль видел подобный, но в разы более дорогой у Стюарта, который, в отличие от этого недоразумения, смотрелся статно.       — Более чем. Я существую, чтобы нести волю своего Лорда.       Пальцами в перчатках проходится по письменному столку, по стопкам бумаг и грязных купюр.       Существует, чтобы нести волю своего Лорда.       — Вы не сможете вызвать во мне сомнения в Лорде. Но можете благосклонно сообщить, где затаились остальные неверные шавки. Я буду вам премного благодарен и даже подумаю над тем, не сохранить ли вам жизнь, господин Эванс, — пальцы скользят по картине в позолоченной раме на стене, по фарфоровой опошлённой фигурке.       — Нет, — выплёвывает мужчина.       — Странный и слишком категоричный ответ для того, кто привык за борт тянуть всех, когда тонет сам. Хотите, заплачу?       — Сдохни, Мориямская тварь, — сочится презрением.       — Неверный ответ для того, кто рассчитывал наживиться на крахе этих самых «Мориямских тварей», — взгляд скучающий, совсем пустой и незаинтересованный.       Ни колебаний, ни волнений — Натаниэль привык, и это — его рутина. Из раза в раз. И пока всё здание переворачивают верх дном, он принимается тщательно осматривать кабинет, не забывая следить за мужчиной, дабы вовремя среагировать, если тот удумает что-либо сделать.       А после убийства случился настоящий переполох.       — Ну как, ещё не сбежал? — громом в тишине разносится низкий женский голос. — Удивительно, но мы очень рады, что ты ценишь наше гостеприимство.       Взгляд не без труда фокусируется на двух силуэтах, судя по всему, те люди, которые были ранее, когда он очнулся только. Пониже — женщина, а рядом с ней стоит крепко сложенный мужчина под два метра ростом; из отличительных признаков у женщины родимое пятно на половину шеи, а у мужчины — изуродованное сплошь шрамами лицо.       Веснински обводит их взглядом и переключается вновь на потрескавшуюся и посыпавшуюся штукатурку на стене. Думается, если всё будет безнадежно, это можно даже будет применить в качестве еды. Не то чтобы у него есть выбор быть брезгливым, хотя если его не намереваются пока убивать, то должны будут давать еды и воды, а вот качество уже заранее вызывает сомнения: он явно не в пятизвёздочном отеле перекантоваться решил.       — Давай, помоги ему перебраться, дадим умыться и попить, мы ж не изверги, в конце концов, — хмыкает бесстрастно женщина, подходя к стоящей в углу ржавой ванне и включая кран, оставляет пока наполняться водой.       В лучшем случае на дне этой ванны не завалялся труп крысы. Хочется надеяться хотя бы на это.       Зловонный запах настолько въелся, что, кажется, Веснински им полностью пропитался сам, он заполонил лёгкие, удушающий и тошнотворный, а с подачей воды, кажется, лишь усилился. Гнилой и затхлый, он отдаёт мертвечиной, оседает чем-то неприятно вязким.       Мужчина приближается тяжелыми шагами — весь он грузный, и походит даже на ДиМаччио — и вздёргивает на ноги, вынуждая пошатнуться и почти что потерять равновесие, но успевает вовремя удержать. Тяжелым металлом звякает цепь, и в голове всплывают слова: «Ты обычная шавка на привязи». Наиболее подходящие слова для описания нынешнего положения Веснински, впрочем, и общего — тоже; и тем не менее он намеревается порвать обе цепи.       Веснински подводят — волокут — к ванне и роняют возле, и он рассматривает с подавляемым отвращением: почти что полностью рыже-коричневая чугунная ванна, цепь уходит под мутноватую воду к сливу, на дне ещё можно разглядеть коричневые подтеки и ржавчину, всколыхнувшуюся от шумного — бьющего по голове — потока воды; рядом на штукатурке виднеются не отмываемые тёмно-рыжие — коричневые — разводы, так хорошо знакомые. Кровь.       Чувствуется хватка в волосах — когтистая, не увесистая, а цепкая, впивающаяся и пытающаяся разодрать череп и выдрать мозг. Он готов поспорить, что за его спиной Лола — никто иной, ведь хватка абсолютно та же, и острые ногти – тоже.       Вдох.       В нос вновь ударяет мерзопакостный тяжёлый запах.       Он пытался снять кандалы, но расправиться с ними, не имея ничего и с руками за спиной, значительно сложнее, чем с обычными наручниками, и обхватывают они плотно, натирая и заставляя периодически неметь кисти и ступни.       — И сколько же жизней ты разрушил, малой? Совсем ведь юнец, ну ты погляди, — тяжелым звоном разносится голос со смешавшимися задорностью и усталостью. — Тебе есть 21 хоть? — молчание. — Хотя бы 18?       — Неважно, сколько ему лет, он всё равно не ребенок, а последняя мразь, каких еще поискать надо. Весь в папашу, — басит голос рядом, где-то сбоку.       Мир схлопывается в одну точку, сосредотачиваясь на единственном предложении; и вокруг — тёплый, холодный свет, звучащий в полтона запах, солёный, невкусный цвет. Приходится цепляться за что-то реальное — даже если это болезненная хватка, холод бетона и смердящий запах; не остается ничего: либо терпеть, либо сойти с ума.       Перед глазами — льдистые глаза, в ушах — стальной голос, в волосах — железная хватка.       Он мёртв.       За волосы дёргают назад, вынуждая запрокинуть голову и посмотреть на мучителей: они выглядят самодовольными, но без излишнего злорадства, смотрящие с пренебрежением и омерзением, но без ненависти, словно он даже не заслуживает её.       В горле сушит.       — Тебе есть что сказать?       Молчание. Он кусает язык, не смея и слова проронить, а не то, что выдать что-то важное, и он ни разу не заговорил с того момента, как очнулся в этом ветхом сыром месте. Каким бы ужасным человеком он ни является, он остаётся верным, на смертном одре не смея и слова проронить — скорее откусит собственный язык. Действительно ли это так? В любом случае его бы убили сразу после получения требующейся информации. И даже если он что-то расскажет, то, вероятно, у них не получится разрушить целую тщательно выстроенную империю.       Выдыхают над головой с каким-то разочарованием, и мужчина перекрывает кран. В контрасте становится удивительно, насколько шумной была вода. Колени начинают ныть, шея — тоже, а рук он не чувствует почти.       Его резко дёргают за волосы вперед, опуская голову в воду, и, успев зачерпнуть воздуха, он зажмуривает глаза, начиная считать секунды в молитве.       Засохшая кровь отлипает от его лица, но склизкий осадок облегает, а внутри бьётся о клетку рёбер бешеной птицей паника, настигающая его в полной мере тогда, когда он начинает задыхаться — почти что сразу, когда коснулся воды; и это нечто бесконтрольное, обжигающее своей остротой и дезориентирующее своим тупым ударом. Лёгкие жжёт — хочется их разодрать, и руки дёргаются в рефлекторном порыве, и он даже не слышит ни звона, ни разговоров — не из-за толщи, а из-за того, что набатом, провоцируемым этой всепоглощающей паникой, звучит собственное сердцебиение.       Воздух уже даже не смрадный, а вполне себе необходимый, и, кажется, лёгкие вот-вот разорвутся, когда его тянут вверх. Тем не менее он всё ещё молчит. Ни звука, кроме как прерывистого дыхания, свистом виснувшего в воздухе.       И вновь он под водой, но теперь на голову давят сильнее, вынуждая привстать — так, чтобы теперь он доставал до самого дна. И всё по кругу: жжение в лёгких, накрывающая паника, фантомная хватка на шее и считаемые секунды. Раз. Два. Три. Четыре. Восемьдесят три.       Рот бесконтрольно открывается в ничтожных и бессмысленных попытках ухватить воздух, которого попросту не находится в воде, а единственное, что он зачёрпывает, — это осевшую на дне и дерущую вместе с водой глотку ржавчину, и сразу же давится ею.       — Глотай, — рот зажимает женская рука, впиваясь до боли в скулах и челюсти пальцами.       Где-то в глотке застревает кусок сырого мяса, подталкиваемый наружу скудным завтраком вперемешку с желчью. Он задыхается в рвотном позыве, во рту мешается со слюной кислотная каша, лопатки и затылок упираются в бетонную стену, а в носу застревает металлический тяжёлый запах, уже впитавшийся во всё, что есть в этой бетонной коробке под домом, в том числе в самого Натаниэля и в Лолу. И этот сладковатый запах он чувствует рядом с ней даже сквозь слои тошнотворно приторного парфюма, и, перемешиваясь, они образуют омерзительно смрадный шлейф.       — Не проглотишь то, что у тебя во рту, и в следующий раз будешь давиться, — она в задумчивости хмурит брови и тут же озаряется, и её лицо искажается в довольной гримасе из-за собственной идеи, — бычьим членом.       Натаниэль чувствует скапливающиеся слёзы и корит себя за них же — нельзя, он ведь знает, что нельзя ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах, но они образуются из-за физического дискомфорта, и контролировать из-за этого ещё сложнее.       Безумие пляшет на искажённом лице напротив, иногда по жизни прикрываясь масками, но неизменно оставаясь.       Он не хочет смотреть в это лицо, но ему не дозволено отводить взгляд. Хочется выплюнуть всё прямо на лонгслив, уже изгвазданный кровью, приобретшей ржавый оттенок на фоне тёмно-зелёного, но ничего не остаётся, кроме как давиться в жалких и безуспешных попытках проглотить эту омерзительную смесь.       Лола никогда не любила, когда он или Нил блевал, и пришла к тому, чтобы просто не позволять это делать, вынуждая всё проглатывать.       Когда наконец чувствует холодящий лицо застоявшийся воздух, он откашливает ржавые хлопья и воду, после которых в горле встаёт желчь, и он чувствует эту кислоту уже на языке, но проглатывает. Он может разглядеть своё смутное отражение во взбаламученной воде, и осознаёт, насколько жалким сейчас выглядит: видит перед собой далеко не юношу, а того самого замученного ребенка.       И это повторяется.       По крайней мере, ещё три раза, прежде чем они уходят, обозлённые его молчанием.       Растрёпанные без резинки волосы липнут к лицу и шее, взгляд расплывчатый, ни на чём не сосредоточенный, горло всё ещё сжато мнимыми руками, а во рту привкус ржавчины и гнили из-за воды, словно она уже была застоявшейся. Желудок сводит в болезненном спазме.       Счёт времени утерян, спит он урывками — дискомфорт мешается со страхом и параноидальным желанием всё контролировать, но вымученность порою берёт своё. Ему трижды приносили еду: в первый раз один хлеб, в последующие два — кашу сомнительного происхождения, но оказавшуюся вполне съедобной; есть приходилось с чужих рук, поскольку двое надзирателей слишком озабочены тем, что он сможет сбежать.       Единственное, что у него имеется в этой коробке, — это ванна и не уступающий ей своей потрёпанностью туалет. Это буквально единственное, что, помимо труб у потолка и пола, имеется в этом подвале. И на том спасибо, как говорится.       Он изучал каждый их приход, старался найти закономерность, за что-то зацепиться, но в своём скованном и истощённом положении не мог даже выкрасть оружие. В лучшем случае их приход значил приём пищи, в худшем — вновь ванна с сопутствующими попытками выпытать хотя бы слово и рассуждениями о том, что они могут ещё попробовать сотворить, при этом желательно не убив. Язык уже прилип к нёбу — он не проронил ни слова. Ни одного. Ни наедине, ни в присутствии. Пока в его голове — целый вихрь этих нескончаемых слов, метающихся между поиском шанса побега, молитвами о прекращении и Лисами.       О том, что он провёл в этом месте всего лишь двое суток, а не ощущаемый месяц, узнаёт тогда, когда видит троих вооружённых людей, ворвавшихся после грохота наверху, резонирующего и обращающегося в колкую дрожь. В них он признаёт людей Морияма. Мориямские твари.       Двое суток.       Всего лишь.       И, кажется, девять попыток его утопить.