Ты найди меня в Сантьяго-де-Компостела

      Когда я дошла до нашего альберге, на улице было уже темно. Маринка спала, свернувшись клубочком на моей кровати, и что-то сжимала в кулаке. Я на цыпочках сходила к соседям за пледом, укрыла им Марину и, аккуратно разжав пальцы женщины, забрала комочек, похожий на ткань. А затем ушла в помещение, которое у пилигримов громко зовётся кухней.       Включать верхний свет я не решилась: побоялась, что набегут клопы. Поэтому, достав из рюкзака походный фонарик, села за стол, расправила салфетку (ах да, это оказалась салфетка) и стала читать.       ___________M.N.___________       07 июня. 20:12       Не веришь, Оля. Почему?       Я не предам тебя. Так что же?       Пойми, что сердцу моему       Нет ничего тебя дороже.       Услышь меня, родная, вновь!       Мне дол и лес в новинку, Оля!       А восхищенье и любовь       В моих глазах не к Саше — к воле!       Мне неприятен твой укор.       Мне недоверие противно.       Я не заслуживаю взор,       Где кроме ревности не видно       Ни твоей страсти, ни любви.       Где море грусти и презренья.       Ты подойди и обними.       Увидишь — ложны подозренья.       Я не смогу с тобою быть,       Коль ты меня не понимаешь.       Бранишь, молчишь, не доверяешь.       Но не смогу и не любить.       P.S. Оль, ты не сказала, куда       ушла и когда вернёшься, но       нам нужно поговорить. Мы       взрослые люди. Прекрати       на меня дуться!       ________________________       Боже, эта женщина даже отношения выясняет красиво.       Но какая же всё-таки глупая ошибка. Она серьёзно подумала, что я наезжаю на Александра из-за ревности? Нет, возможно, процентов на десять это и правда. Чуть-чуть грешна, каюсь. Но я забыла о нём через секунду. Стоило ему только ручкой помахать и к горизонту потопать.       Ну не могу я объяснить, почему он мне противен. Александр этот. Противен и всё. На подсознании. Аж руки трястись начинают.       Всё равно спасибо Марине, что начала разговор. Теперь я хоть знаю, в каком направлении копать. И завтра же обязательно с ней поговорю. Как мудрая женщина с мудрой женщиной.       Я выключила фонарик и пошла обратно в комнату, чтобы лечь на свободную кровать и прокрутить в голове свой завтрашний триумф. Ведь по фактам получается, я победила. Аргументы Марины я разобью легко, а вот то, что женщина нарушила клятву и отмахивалась от моих просьб, просто так не загладишь. Но, видимо, большой старинный комод был в корне не согласен с моими грандиозными планами.       — Ай! — закричала я и запрыгала на одной ноге, схватившись за мизинец.       Свет в комнате тут же включился, и я закрыла глаза, чтобы немного к нему привыкнуть.       — Сухова! — поднялась на кровати Марина, — если тебе так уж хочется лечь со мной на больничную койку, могла бы просто попросить!       — А с каких это пор, чтобы лечь рядом, Марина Дмитриевна, мне нужно разрешение?       Ох уж этот мой взбалмошный характер. Опять ляпнула, не подумав. Заткнись, Ольга. Просто заткнись. Ааа, мизинчику больно.       — Просто ляг уже рядом и замолчи. Тебя где носило вообще?       Резонно. Справедливо. Сама б себе так ответила.       — Познакомилась с одним интересным мужчиной и пошла к нему домой пить чай!       Упс, нет. Это звучит совсем не так, как я задумывала в своей голове. Ладно, ложусь.       — Ах так, значит, — Марина, уже готовая обнять и притянуть поближе, резко спихнула меня с кровати.       — Эй, ты чего толкаешься?! — лежала я на полу, потирая затылок. Больно вообще-то.       — Вот и спать иди к своему интересному мужчине! Я тут, значит, её жду, волнуюсь, места себе не нахожу! Думаю: куда же это моя Олечка пропала? Не случилось ли ничего? А она по гостям шатается! У мужчин там всяких! Интересных! Чаёк попивает!       Ой а что это такое? Это мы что, ревнуем? Один — один получается, или как? Хороша, Николаева, хороша. Ничего не скажешь.       Мимо меня со свистом пролетело что-то зелёное и упало на пол. А, это баночка с кремом. Не смертельно, жить можно.       — Боже, женщина, да дослушай ты хоть раз до конца!       Я встала с пола, залезла на Марину сверху и вжала её руки в кровать. На всякий случай. А то кто знает: чем эта ведьмочка ещё решит в меня запульнуть.       — Уго очень вежливый и добрый человек. У него есть своя овечка и избушка с резными ставнями! Ему за 70 лет! Да прекрати ты брыкаться, Николаева! Сама же хотела поговорить!       — Что, на стареньких потянуло? Меня уже не хватает? Десять лет разницы маловато?       Вот это здрасьте приехали. Мать, ты в порядке вообще, не? Я серьёзно посмотрела на Николаеву сверху и нагнулась ближе к её лицу.       — Марин, перегибаешь, — уже без доли игривости и шуток сказала я, пытаясь достучаться до здравого смысла.       — Поняла, торможу.       Тут мне в глаз прилетело что-то липкое, и я быстро заморгала, чтобы избавиться от непрошенного гостя.       — Погоди... — вдруг начало доходить до меня произошедшее, когда я вновь обрела способность видеть, — ты сейчас в меня... плюнула?       Что я там говорила про разговор с мудрой женщиной? Забудьте. Пациенту пять лет.       — Я не... — попыталась оправдаться Марина, но было уже поздно.       — Ну ты у меня получишь, — заткнула я женщину поцелуем и переместила руки к пуговицам на её пижаме.       Марина тут же перестала сопротивляться и выгнулась мне навстречу, закрыв глаза.       — Мм класс. Я её тут, значит, наказать пытаюсь. А она кайфует, — я перестала кусать её губы и спустилась на шею, оставляя красные отметины на коже.       — Понимаешь теперь, что не стоило ревновать меня к Александру? — прошептала женщина в перерывах между тяжёлыми вздохами и сжала посильнее ноги.       — Ой молчи вообще, старушка! Ты минуту назад приревновала меня к семидесятилетнему мужику.       — Поняла, претензий не имею.       У меня был план, и я его придерживалась. Прошлась губами от шеи к ключицам, затем к груди. Целуя и немного покусывая. Рукой отодвинула резинку на пижамных штанах, немного помассировала, а затем резко вошла тремя пальцами сразу на всю длину.       — Ай! Негодяйка! — вскрикнула Николаева и, открыв глаза, укусила меня за ухо.       — Это тебе за поцелуй с полом.       Я не собиралась с ней нянчиться, я злилась. Уже готова была сделать пару особо сильных толчков и победно выйти из комнаты под разочарованные возгласы и жаркие просьбы, как вдруг:       — Ай, Оля, слезь, мне больно! Оля! Больно!       Я тут же вытащила пальцы из наставницы и испуганно посмотрела на неё, ожидая объяснений.       — Да не здесь больно, горе ты моё луковое! Нога! Ты мне ногу отдавила!       Я вскочила с неё и встала в проходе между кроватями, уставившись на смеющуюся женщину.       — Твою мать, Николаева, ты можешь хоть раз не разваливаться, когда лежишь подо мной? У меня же скоро фобия разовьётся!       — Сама старушку выбрала, Сухова. Поздняк метаться.       И чего она улыбается? Лежит, смотрит на меня и улыбается. Я ей что шутка какая-то?       — Ты бы видела своё лицо, Оль! Так испугалась, как будто я и правда сейчас растаю. Всё хорошо. Эй, ты чего?       Марина смеялась, а у меня по щекам медленно начинали течь слёзы. Я испугалась. Правда испугалась. Мне одной только ситуации с позвоночником на всю жизнь хватило. До сих пор по ночам снится. А она смеётся.       — Я же волнуюсь за тебя, дура, — вышла я из комнаты и села на кухне на кафельный пол.       — Ciao ragazze! Siamo con voi oggi!* — послышалось минут через пять из спальни.       Прекрасно. Мне же было мало одной темпераментной, огненной женщины. Так ещё три итальянки добавились. Вот счастья-то привалило!       Марина закуталась в плед и вышла ко мне на кухню с фонариком в руках.       — Оль, ты читала мою записку? — села рядом со мной женщина, поставив фонарь на пол перед нами.       — Читала. И как раз утром хотела с тобой всё обсудить спокойно, а ты толкаться начала. И да, чтоб ты знала, я ворчала на тебя и на Александра не из ревности. Точнее не только. Я просто волновалась. Ты и так у меня хрустальная, Марин. А прёшь, как танк, не зная меры. Ты же обещала меня слушаться в пути. Почему отмахивалась от моих просьб устроить привал? Я же для тебя стараюсь, Мара! Чтоб ты дошла у меня до океана целая и невредимая. Без разрывов связок, без перетруженных мышц. Я же эти походы наперёд знаю! И завтра мы ещё останемся здесь! И даже не пытайся со мной спорить! Да, ты старше, но походы — это моя стихия. Здесь я знаю лучше. Обещай больше не своевольничать, родная моя! Иначе я развернусь, плюну на мечту и пойдём домой. Мне твоё здоровье важнее.       Я уже просто рыдала навзрыд. То напряжение, которое я копила в себе последние четыре дня, следя за тем, как Марина целенаправленно гробит своё здоровье, переполнило все мои резервные хранилища и требовало выхода наружу. А до Николаевой, кажется, только сейчас начала доходить главная причина моей раздражительности и агрессии по отношению к Александру.       — Оль, прости, я не знала, что всё так серьёзно, — наконец заговорила Марина после довольно продолжительной паузы, — я думала, ты просишь меня о привале из ревности. Чтобы отделаться от Саши. Мне и в голову не приходило, что ты просто беспокоишься обо мне.       — Глупая. Глупая женщина. Когда ж ты уже привыкнешь к тому, что на свете есть люди, которым на тебя не плевать?       Я поцеловала Марину в щёку, вытерла руками слёзы и легла к женщине на колени.       — Прости, Оль, к этому сложно привыкнуть. Я столько лет была одна. Николаева — стерва, Николаева — мегера. Я не могу за один день поверить, что кому-то нужна...       Я была удивлена откровенности с её стороны. Обычно Марина никогда первая не начинала такие разговоры.       — Но я уже второй год с тобой, Марин. Что я делаю не так? Ты не чувствуешь себя любимой?       — Чувствую, Оль, чувствую. Просто всё не так просто. Я уже давно не наивная девочка с кружевными крыльями.       Я понимала, что женщину что-то тревожит. Но она опять закрылась и ушла в свои мысли. Вот так всегда. Только чуть приблизит — тут же отойдёт на десять шагов назад. И как я ни бьюсь, ни стараюсь, а она всё равно далеко. Не подпускает. Не доверяет.       — А знаешь, Уго и правда весьма интересный. Он сосудистый хирург, раньше в Англии учился. Ты бы видела, какая у него огромная библиотека! Ну да ладно, завтра расскажу, пошли спать, — попыталась я хоть как-то развеять грусть, которой был наполнен ночной кухонный воздух.       Я помогла Марине подняться с пола и увела в свою кровать. Затем легла рядом и прижалась к ней всем телом, положив руку на талию и просунув ногу между её ног.       — Обещай, что будешь прислушиваться ко мне впредь, Мар, пожалуйста. Отныне и навеки.       — Обещаю, — прошептала женщина и поцеловала меня в висок. ----       ___________M.N.___________       8 июня. 3:03       Ночью было холодно. Обойдя все       соседние комнаты и не найдя       никаких одеял, я укрыла Ольгу       своим свитером и долго-долго       лежала рядом, прислушиваясь       к её дыханию. И всё-таки нам       ещё так многому нужно научиться.       Она младше меня на десять лет,       а порой мне кажется, что, наоборот,       старше на двадцать. И откуда в ней       столько жизни и тепла? Терпит       меня, терпит. А я всё взрываюсь и       взрываюсь. Словно каждый раз       проверяю: а любит ли? А выдержит?       А не уйдёт? Два года прошло, как       мы вместе, а я всё не могу поверить       в то, что это реальность. И зачем я       это делаю? Ведь я же чувствую,       что любит. Но всё равно боюсь       поверить до конца. Каждый раз,       когда я засыпаю, мне кажется, что       с рассветом она исчезнет. Сколько       ещё времени должно пройти, чтобы       я поверила собственному счастью?       И стоит ли мне обижать Олю своими       переживаниями? В неё-то я верю.       Я жизни не доверяю. А это уже не       исправишь простыми объятиями.       _________________________       Уснуть до утра у Марины так и не получилось. Она лежала рядом с Олей, выходила на кухню попить горячего чая, делала зарядку, чтобы согреться и отвлечься от навязчивых мыслей. Всё без толку. Заснула лишь под утро, облокотившись на кухонный стол. Хорошо хоть со стула не свалилась.       - Марина, вставай! Полуночница ты моя, ты чего здесь сидишь? - обняла я женщину со спины и поцеловала в щёчку.       На улице уже давно светило солнце. Кажется, мы сбили свой походный график. Нехорошо.       - Ты знала, что ты самый милый лунатик, которого я когда-либо видела? Я так тебя люблю, Марина! Чудо ты моё лохматое! - я улыбнулась, увидев её заспанное лицо с отпечатком кольца у переносицы. Отлежала, видимо, девчонка.       - Ты не замёрзла? - потерла глаза руками Марина и огляделась по сторонам, слегка зевая.       - Нет, Мар, спасибо за свитер, - я накинула плед на плечи своей бывшей преподавательницы и, отодвинув стул, села рядом с ней за стол, - но всё же мне было бы куда приятнее просыпаться с тобой, чем с твоими вещами. Хоть и такими мягкими.       Марина не посмотрела на меня и не улыбнулась. Она лишь оперлась локтями на столешницу и закрыла лицо руками, отчего мне вдруг стало не по себе.       - Слушай, Оль, возможно, после моих слов ты обидишься на меня, но мне нужно с тобой это обсудить. Я больше не могу.       - Слушаю.       Марина всё ещё сидела, закрыв глаза ладонями, и не двигалась, а я уже начинала всерьёз волноваться.       - Я люблю тебя безмерно, - продолжила Николаева, - я доверяю тебе. Но я очень боюсь тебя потерять, а потому не могу по-настоящему открыться. Понимаешь? Если это всё вдруг исчезнет, я же не...       - Ты чего, дорогая, я здесь! Я рядом!       Меня правда удивила такая реакция Николаевой. Я же сижу в полуметре от неё. Мы вместе. И вместе давно.       Я отодвинула её руки от лица и аккуратно смахнула слёзы подушечками пальцев.       - И что из этого должно было меня обидеть? "Я тебя люблю" или "боюсь потерять"?       Я прижала женщину к себе и провела рукой по её спине.       - Ты можешь говорить мне всё. Слышишь? Я прошу тебя, Марин, говори мне всё, что чувствуешь. Пойми, мне очень важно, чтобы ты не боялась меня огорчить. Тебе не обязательно оберегать меня от этого мира. Ты не обязана справляться со всем в одиночку. Для этого и существует семья.       Марина невесомо прикоснулась губами к моей шее, и я тут же почувствовала теплоту её слёз.       - Марин, - остановила я её и немного отодвинулась, чтобы заглянуть женщине в глаза, - есть что-то ещё, о чём бы ты хотела поговорить со мной, но боялась? Это всё из-за похода? Тебе не нравится? Так давай письмо Даньке пошлём, он нас заберёт. Не пройдёт и недели.       - Нет, нет, я хочу идти дальше, - взглянула на меня Марина и замотала головой, - это не из-за похода. Это из-за Юры, - она вновь прижала меня к себе и обняла, видимо, чтобы я не видела её слёз, - я думаю о нём каждый день с того проклятого января. Он был чем-то похож на тебя. Такой же мечтательный, такой же бесстрашный. Иногда я даже думаю: как несправедливо получилось, что умер он, а не я. Он был лучше во всём. Ему бы здесь очень понравилось.       Я слушала затаив дыхание и боялась пошелохнуться. Первый раз в жизни Марина заговорила со мной о смерти не как о чём-то, что может произойти, а как о вполне осязаемых, реальных вещах. О её брате. И я догадывалась, что рассказать она хочет многое. Просто пытается меня от этого уберечь.       - Расскажи мне про брата, Марин. Он был тебя младше?       - Старше, - поправила женщина, - старше на два часа. Мы были двойняшками, в детстве ни на шаг друг от друга не отходили. Он всегда меня защищал. Знаешь, это же благодаря нему я пишу стихи. Он заметил классе в третьем записи у меня на тетрадных полях. Пожурил за грязь, а потом прочитал, и ему понравилось. Сказал, что из меня выйдет отличная поэтесса. И я верила ему. Каждому слову верила. Сейчас порой перечитываю свои школьные творения и диву даюсь: как вообще это могло кому-то нравиться? А он хвалил. В пример меня ставил. Когда классе в одиннадцатом меня чуть не выгнали из дома, застукав с Ритой в одной постели, он заступился за меня. Благодаря нему я всё ещё чувствовала себя любимой, когда отец со мной перестал разговаривать. Рита тогда пропала из моей жизни года на два. Испугалась, что новость дойдёт и до её родителей. И я её понимаю: одиннадцатиклассница или крыша над головой - выбор очевиден. Я плакала. Очень долго плакала. Ночами гуляла по пустынным улицам и сочиняла стихи. А затем поступила в мед и в общагу съехала. Выбирала просто то, где больше всего загруженность. Чтобы голова всегда занята была и не отвлекалась на всякие пустяки. По этому же принципу я и ординатуру выбирала. А потом как-то затянуло. Знаешь, помощь людям много сил придаёт. Ты понимаешь, что чего-то стоишь. Что ты уже не просто "бракованная, бедная девочка, которой ничего в жизни не светит", а настоящий, профессиональный хирург. Я не могу нормально говорить с Анной Витальевной, Оль. Не потому что я её боюсь или презираю, нет. Просто я вижу в ней и своего отца. И у меня сердце разрывается оттого, что тебе пришлось пережить. И оттого что малышка Мара, которой я была когда-то и которая жадно требовала родительской любви, умерла ночью за кухонным столом, когда дверь за Ритой закрылась, а отец прошел мимо, не обернувшись.       За целый день из альберге мы вышли всего два раза: за сухпайком для пилигримов и отнести лекарства дедушке Уго. А всё остальное время проговорили, лежа на кровати в обнимку и плача. Маринка рассказала мне о Рите. О том, как неделями ходила по квартире и искала её в каждом шорохе, в каждом прохожем. И о Егорке рассказала. Оказывается, он сам Николаеву выбрал. Она пришла в детдом после тяжелой операции. Вся такая загруженная, уставшая. Дети разбежались, испугавшись хмурую тетю, а Егорка обнял. Так и появился у Марины сын. Ангелочек светленький. С синими глазами.       Что касается Уго, то, как я и предполагала, атмосферный старичок покорил мою женщину с первых же минут разговора.       - Малиночка, принесите мне, пожалуйста, перо. Оно в верхнем ящике стола. Между бинтами и формалином.       Я сидела вместе с ними за круглым столом и наблюдала за тем, как два хирурга всё больше и больше восхищаются друг другом.       "Малиночка," - пытался Уго повторить за мной ласковую версию имени Николаевой. Такой он забавный. Самый настоящий добрый волшебник. Ещё не ушла, а уже знаю, что буду сильно по нему скучать.       - Держите, Уго. А как ваш сын? Поправляется? Может, помощь какая нужна? Так вы только скажите. Мы с Олей мигом!       - Спасибо, дорогая, справляемся, - улыбнулся старичок и, обмакнув перо в чернила, одной непрерывной линией начертил мой силуэт в своей тетради и подписал по-английски: "Да пусть эта любовь вечно согревает ваши сердца". Следом за моим портретом, силуэт Марины довольно быстро украсил соседнюю страницу и так же был аккуратно вырван, сложен вчетверо и протянут нам.       Мы с Николаевой смущенно переглянулись.       - Хорошие вы девчонки, - сказал на последок Уго, - молоденькие такие, влюблённые. Авось встретимся когда-нибудь. Жизнь длинная. Спасибо вам за лекарства, дорогие. Век не забуду. В добрый путь!       Мне было грустно покидать уже полюбившуюся за два дня избушку доброго старичка. Но нам с Мариной с рассветом предстояло вновь встать на путь Святого Иакова и пройти немного-немало двадцать километров до захода солнца. А для такого маршрута нужно хорошенько выспаться.       Мы попрощались с дедушкой Уго и уставшие, но беспредельно счастливые плюхнулись на кровати в своей комнате и очень быстро уснули.