Ты найди меня в Сантьяго-де-Компостела

      - Марина Дмитриевна, вам надо поесть. Это я вам как врач говорю. Просто необходимо. Вторые сутки на воде, перестаньте себя изводить!       Спустя неделю кризис миновал, и Марину перевели в отдельную палату. Вот только чем лучше становилось женщине, тем отчетливее она начинала понимать, что Ольги нет. И нет давно. Хоть Антон и приходил к ней каждый день, заботился, как о ребёнке, а Мара всё равно чувствовала себя совершенно одинокой и покинутой. А главное, беспомощной. И как она могла согласиться уехать в эту чертову больницу? Она сама бросила Ольгу. Предала. Не спасла. Уго звонил Даниилу каждый день, и парень отвечал вопрошающим глазам Марины одной и той же фразой: "всё так же..."       С каждым днём её взгляд становился всё более безжизненными. Последние два дня она даже не поворачивала голову на звук открывающейся двери. Просто лежала и безучастно смотрела в стену, слушая подбадривающие речи Даньки. Стоит отдать ему должное, он до конца пытался поддерживать в женщине веру в хороший исход, хотя и сам-то уже в него не особо верил.       - Марина Дмитриевна, повернитесь, пожалуйста, - лечащий врач попытался развернуть к себе женщину левой рукой, в правой держа ложку с кашей, но Мара не поддалась.       Недавно Даня захотел поговорить с ней о том, как жить дальше. Предложил пока переехать к ним с Антоном из самых добрых побуждений. Но на Марину это произвело совершенно противоположный эффект: "Значит, ты всё-таки не веришь, что она может быть жива?" Это было последнее, что Николаева сказала парню. Она закрылась. Не притрагивалась к еде, грубила работникам больницы, могла всю ночь просидеть около окна не сомкнув глаз. Даже санитарки стали обходить её палату стороной. На все уговоры женщина кратко отвечала: "Отстаньте от меня. Мне плевать, умру я или нет". Единственным человеком, который всё ещё приходил к ней чуть ли не каждый час и пытался спорить, был лечащий врач. Блас.       - А я вам в сотый раз повторяю, я не буду есть эту кашу. Можете смело выбрасывать её из окна. Моё решение не изменится.       Марина грубо отодвинула руку Бласа и нырнула под одеяло с головой. Каша из ложки упала на пол, но мужчина этого и ожидал.       - Хорошо, я выкину.       Блас спокойно встал с табуретки, положил ложку в тарелку, захватил что-то с тумбочки и открыл окно.       - Уже кидаю, - он вытянул руку с предметом на улицу и выжидающе посмотрел на кровать. Реакции не последовало, - вам лучше меня остановить, вы пожалеете о потере. Внизу лужа.       - Да плевать мне на вас и на вашу кашу. Хоть сами оттуда спрыгните, я не пожалею.       - Что ж, тогда я, пожалуй, буду выбрасывать по страничке.       Блас демонстративно пошуршал Марининым блокнотом и сделал вид, что собирается его порвать. План сработал на все сто процентов. Услышав звук, Мара вскочила с кровати:       - Отдайте!       - А неееет, - врач вновь вытянул руку с блокнотом в окно. Как бы Николаева ни старалась, а выхватить у мужчины записи в силу его огромного роста не могла.       - Это нечестно. У вас рука километровая. Вы хотите, чтобы я прыгнула за ним? Так я могу!       Марина уже закинула одно колено на подоконник, но врач вовремя закрыл окно и вытянул руку с блокнотом вверх.       - Либо вы сейчас же садитесь и съедаете всё до дна вместе с компотом, либо я порву его, - Блас поднял голову вверх и пробежался глазами по страницам, - "Да пусть эта любовь вечно согревает ваши сердца"       Мужчина уже в открытую издевался, громко зачитывая Маринины записи и бродя по палате с блокнотом на вытянутых руках.       - Прекратите сейчас же! Это личные вещи!       Николаева прыгала вокруг него, на табуретку вставала, ругалась, но Блас лишь улыбался и бегал от неё в разные углы комнаты.       - "Дорогая Оля, я верю, что ты жива. Я тебя найду. Обещаю"       - Отдайте сейчас же! Как вам не стыдно?       - Как мне не стыдно? - не унимался Блас, - а как вам не стыдно ей врать?! "Верю, найду!" Врете! Вы давным-давно её похоронили! А теперь и себя гробите! Соберитесь немедленно и засуньте в рот наконец эту кашу!       Николаева была зла. Врач бил в неё точно, с прицелом. И попадал туда, куда сама Марина боялась заглядывать. Она колотила его по животу, поливая отборными ругательствами. А Блас, кажется был только рад. Его стальной пресс превращал Маринины попытки нападения в детские капризы, а смена настроения Николаевой с амебно-трупного на агрессивно-действующее уже была немаленькой победой.       - "Возьми трубку! Чертов отец! Ненавижу!" Ооооо Марина Дмитриевна, да тут вчерашняя дата! Вы что, ещё боритесь? Прошу прощения, по вам и не скажешь. С виду-то вы поломанная дряблая курица.       Кажется, Блас оказался гением психологии. Задел сильную женщину, указав на её слабость. И подействовало это молниеносно. Услышав последнюю фразу, Марина перестала драться, сжала кулаки, стрельнула в него своим фирменным злым взглядом и сердито присела на кровать, взяв ложку в руки.       - Вы бесчувственный и очень наглый, - она со злостью проглотила пару ложек каши и посмотрела на врача.       - "Её прикосновенья обжигают.        Её дыханье - плавленый металл.        И поцелуи её нежно искушают.        Эх, был бы хуй - лишь на нее б стоял"*       Николаева поперхнулась кашей и вновь набросилась на смеющегося врача.       - Нет, ты в конец охренел, Блас! Отдай сейчас же!       Врач протянул ей блокнот, схватившись за живот от смеха. Таких анекдотов в дневнике раздражительной женщины он точно не ожидал. Но увидев слезы в её глазах вновь стал серьезным.       - Что с ней случилось, Марина Дмитриевна?       - А вам-то какое дело? - она бросила на доктора злобный взгляд, которому и коршун бы позавидовал.       - Да в общем-то никакого. Просто вдруг вы пишите что-то более существенное, чем эротические стишки? А у меня как раз музыка новая завалялась.       - Пишу. Но это слишком личное. Я не собираюсь выставлять свои стихи напоказ.       - Что. У. Вас. Случилось, Марина?       Его голос прозвучал без толики сочувствия. Требовательно и грубо. Но, кажется, характеры у этих двоих были уж слишком похожи:       - Не. Ваше. Дело.       Блас вышел из палаты, громко хлопнув дверью. Не хочет? Ну и не надо! Хочет убиваться своим горем? Ну и пожалуйста!       Доктор ходил туда-сюда по коридору, раздраженно сжимая кулаки.       "Да с чего я вообще взял, что она обязана мне что-то рассказывать? У нее своя жизнь. У меня своя. Я её вылечил? Вылечил. Скоро выпишу. И разойдемся, как в море корабли. Вот же бесячая особа".       Дверь в палату вновь распахнулась и Блас подлетел к Николаевой, взяв её лицо в ладони.       - Нет, вы меня, конечно, простите. Я кретин и лезу не в своё дело. Но я должен знать, могу ли я чем-то помочь, понимаете? Где она? Она жива? Кто она? Почему вы так убиваетесь?       Марина попыталась увернуться от его пристального взгляда, но Блас не позволил.       - Отвечайте. Я не отстану.       - Она потерялась. В ста километрах от Сен-Жан-Пье-де-Поль.       - Как давно?       - Тридцать шесть дней назад.       - Вставайте.       Блас поднялся с кровати, открыл дверцы шкафа и кинул на Николаеву её походные штаны и футболку.       - Что вы делаете? - с недоверием посмотрела на него Марина, но одежду всё-таки в руки взяла.       - Я верю, что она ещё жива, - сказал врач с такой интонацией, как будто это была всем известная истина.       - Но Блас, прошло уже больше месяца! - оживилась Николаева, - я перепробовала всё! Искала её сама! Мы собирали поисковую группу! Даня пытался ходить в посольство! Я обзвонила всех, кого знаю! Даже до отца пробовала достучаться! Он, конечно, трубку не взял, но я послала письмо! Месяц, Блас, месяц! Неужели вы правда думаете, что будь она жива, она бы до сих пор со мной не связалась? Она знает адрес Уго и мой телефон наизусть! И зачем я вообще с вами разговариваю? Вы всё равно не понимаете! - Марина бросила одежду на пол и посмотрела на Бласа. В её глазах стояли слёзы, раздражение и какая-то детская надежда. Как будто стоит мужчине лишь сказать "это возможно" и она тут же броситься вновь на поиски не раздумывая.       - Я понимаю. Я сам терялся на этой дороге, - раздражение в глазах Николаевой мгновенно пропало, она стала внимательно его слушать, - поверьте, месяц это вовсе не срок, чтобы выйти обратно. Всего в пяти километрах от маршрута вообще никакая связь не ловит. Вы не можете сердиться на неё только за то, что она потерялась и пытается найти вас.       Кажется, именно этого Марине и не хватало. Чтобы хотя бы одна душа в неё поверила. Сказала, что она не сумасшедшая. Что всё возможно. Что не всё потеряно. Быстрым движением руки она скинула с себя больничную одежду, совершенно не стесняясь доктора. Блас немного покраснел и, отвернувшись, стал разглядывать дверцы шкафа.       - Я готова. Когда выдвигаемся? - сказала Николаева уверенным голосом спустя секунд пятнадцать.       Блас повернулся обратно и застыл в восхищении. У футболки был достаточно большой вырез, поэтому хорошо был виден изящный кинжал (татуировка Марины между ключицами, которую она набила ещё в подростковом возрасте, фанатея от вселенной Толкина), довольно объемные штаны прекрасно подчеркивали её стройную талию, а чуть раскрасневшееся от нетерпения лицо и растрепанные волосы, придавали её образу особого шарма.       - Всё хорошо? - помахала Николаева рукой, чтобы привести врача в чувства.       - Ах да, - Блас быстро заморгал, и продолжил, - план такой. Мы сейчас идём вниз, я беру гитару. Пункт нашего назначения - площадь перед собором Святого Иакова. Там всегда много людей. Дадим концерт, соберем толпу. И попросим людей к нам присоединиться. Думаю, нам не помешают лишние глаза. Вечером встретимся с Даней, поговорим, соберемся. Завтра утром выходим. Согласна?       - Согласна, - громко сказала Марина и заковыляла к выходу из палаты.       - Тааааак это ещё что такое? Стоять, - Блас с удивлением окинул Марину взглядом и приподнял левую бровь.       - Ничего. Ушиб. Стукнулась немного, когда за вами бегала.       - Стукнулась?       - Ладно, ладно, раскусили. Вдарила ногой по двери, как только она за вами закрылась. Ну разозлили вы меня, Блас. Пройдет, и не такое проходили.       - Вот же счастье на меня свалилось. А вы, женщина, оказывается, весьма вспыльчивы.       - Сами вы женщина, - притворно сдвинула брови Николаева, - у меня вообще-то имя есть.       - Как скажете, женщина Марина.       Как ни странно, но Мара больше на него не злилась. Лишь толкнула легонько плечом, улыбнувшись, и вышла из палаты. ---       Светлая просторная аудитория. Лекционный класс. Ребята лихорадочно пишут на листочках очередной коллоквиум, а Марина Дмитриевна стоит, облокотившись бёдрами о свой стол, и задумчиво смотрит в окно.       Мои мысли никак не могут сосредоточиться на вопросах и решении. Порой мне кажется, что взгляд, который я почти никогда не отрываю от ее профиля, становится уж слишком бесстыдным. Но я ничего не могу с собой поделать.       Марина сегодня прекрасна, как никогда. Длинное бордовое платье, кожаный пояс. Волосы распущены и вьются сильнее обычного. Кажется, ее кудряшки начинают крутиться от влаги: на улице дождь. Руки расслабленно лежат на парте. Вдруг правая ладонь начинает вырисовывать на столе небольшие круги.       Меня тут же унесло куда-то не туда от этого невинного, почти незаметного жеста. Я смутилась, заерзала на скамейке и перевела взгляд с ее пальцев по руке, груди и шее выше.       Она смотрела на меня в упор и чуть заметно улыбалась. Я прикусила нижнюю губу и усилием воли заставила себя перевести внимание на листок с заданиями. Но Марине Дмитриевне, видимо, это не понравилось. Она хлопнула ладонью по столу, чем привлекла всеобщее внимание. На секунду в ее глазах появилась растерянность: кажется кто-то забыл, что мы в аудитории не одни, но она быстро собралась.       «Сухова, не списывать! Ещё одно замечание и выгоню за дверь!»       Ребята взглянули на мое раскрасневшееся лицо, сочувственно пожали плечами и продолжили что-то писать. Я же вновь посмотрела на преподавательницу.       Ее рука поднялась со стола и, нащупав небольшой кулон на груди, стала играть с ним пальчиками.       Марина встряхнула головой и перебросила волосы на одну сторону так, что моему взору открылась прекрасная белоснежная шея. Я сглотнула. Улыбка Николаевой уже не была невинной. Она играла со мной. Вот же бессовестная. Что ж, я тоже играть умею.       Не отрывая взгляда от лица преподавательницы, я наощупь расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Реакция последовала незамедлительно: ее глаза округлились и заиграли дьявольскими огоньками.       Я самодовольно улыбнулась.       Что ж вы, Марина Дмитриевна, так легко выходите из строгого образа? Маску надо держать.       Словно расслышав мои мысли, Марина подавила улыбку и отвела взгляд.       Ну уж нет. Теперь вы так просто не отвертитесь. Я осмотрела женщину с ног до головы, немного задержавшись на груди и губах. Это произвело нужный эффект. Николаева повернулась и многозначительно посмотрела на меня. Как будто говорила «согласна, это была плохая затея. Прекрати». Уже поздно, Марина Дмитриевна, поздно.       Я поманила ее пальчиком и указала глазами на место рядом со мной. Спасибо всем богам существующим и несуществующим, что я пришла сегодня пораньше и успела занять место на последнем ряду.       Николаева с опаской огляделась по сторонам. Мои одногруппники были полностью сосредоточены на работе.       Мара аккуратно прошла между рядами, делая вид, что проверяет ребят на списывание, поправила юбку и присела справа от меня. Ее рука сразу же оказалась на моей коленке, и я непроизвольно сжала кулаки. «Ты этого хотела?» - услышала я хриплый шёпот у себя над ухом.       Я выпрямила спину, пытаясь хоть немного контролировать нарастающее возбуждение, и от Марины это не укрылось. «Ну уж нет, не смей от меня прятаться», она скользнула ладошкой под край моей юбки и повела от колена выше по бедру, от чего я приоткрыла рот, в жалкой попытке сдержать рвущиеся наружу стоны и просьбы о большем.       «Тише, Оленька, тише, не привлекай лишнего внимания. Ты только моя», - она дошла пальцами до моего кружевного белья и слегка надавила на нужную точку. Я до боли прикусила губу, чтобы не закричать в голос на всю аудиторию, и закинула свою правую ногу поверх ее левой. Марина немного удивилась, но главенствовать мне не позволила. Отодвинувшись на пару сантиметров вправо, она лишь раздвинула сильнее таким образом мои ноги и улыбнулась, а я схватила ее за талию, чтобы не дать убежать ещё дальше.       - Марина Дмитриевна, мы всё! - послышалось откуда-то с первых парт.       Готова поклясться, что я услышала справа от себя недовольный рык и что-то на подобии: «А мы ещё нет».       Вот же противная староста, вечно все портит.       Николаева медленно встала и на ватных ногах пошла в начало аудитории, на ходу поправляя волосы и пытаясь возвратиться в образ стрезвозной преподши.       «Так, всё сдаём, все свободны. Сухова, задержись».       Марина вновь облокотилась бёдрами о свой стол и отпила немного воды из бутылки.       Как же трудно ей было сохранять спокойствие в раскалённой аудитории. Я это прекрасно видела. Раскрасневшееся лицо и слегка мутный взгляд выдавали ее с головой. И я в первый раз была благодарна ее репутации стервы: кажется, ребята списали такое состояние на обычную злость.       «Сочувствую, Олька», - ехидно усмехнулась староста.       «Оооо сама себе завидую, дорогая, выметайся давай отсюда», - подумала я про себя, а вслух лишь сказала: «Спасибо, Сонь, надеюсь, выживу. Вы же не будете меня сильно наказывать, Марина Дмитриевна?».       Николаева улыбнулась и отвернулась к доске, чтобы староста не увидела ее пылающего лица.       Когда дверь за последним человеком была закрыта, а ключи в замке два раза повернуты, Марина набросилась на меня со словами: «Вы же не будете меня сильно наказывать, Марина Дмиииитриевна». Я засмеялась и полностью доверилась ее властным рукам, которые уже толкнули меня на парту и начали расстёгивать пуговицы на моей груди.       «Конечно, не буду, Ольга Викторовна. Всего лишь поцелую и отпущу», - продолжала игру Николаева, отойдя от меня на шаг, чтобы полюбоваться такой желанной картиной.       «Раздевайся», - сказала я не менее приказным тоном и стала с упоением наблюдать за тем, как преподавательница развязывает свой пояс, расстегивает молнию на платье и бросает ткань восвояси, разбивая вазу на столе, но совершенно не обратив на это внимания.       «Ольга Викторовна, жду вас завтра на отработке!» Марина подходит ближе, раздвигает мои ноги, снимает с меня платье через голову, стягивает колготки, а потом кусает за бедро.       «О Боже», - откидываю я голову назад и пододвигаюсь к самому краю парты, чтобы быть ещё ближе к ее лицу. И откуда в ней такое необузданное желание? И почему я сейчас…? Женщина, что ты со мной делаешь?       Когда она, стоя на коленях, начала стягивать с меня зубами нижнее белье, я уже готова была кричать на всю аудиторию. Сдерживали только тонкие стены. Но когда она прислонилась ко мне губами, сдержаться было просто невозможно: «Мариииина», - я тяжело задышала, закрыла глаза и положила руку ей на волосы, сильнее придвинув к себе…       - Нет!!!       Я проснулась от крика Катерины и вскочила на кровати, обо что-то больно ударившись.       - НЕТ! - вырвалось уже у меня из груди, когда в свете ночных лампад мой заспанный мозг смог различить черты матушки Евдокии. Она склонилась надо мной, как хищник над жертвой. Ее волосы были распущены и падали мне на живот. Чёрное одеяние валялось на полу. Где-то вдалеке плакала Машка.       - Ты предала меня, Фелиция! И ты должна за это заплатить!       Я спросонья плохо понимала, что происходит. Может, у меня галлюцинации?       Блаженство, которое я чувствовала ещё минуту назад от прикосновений Мары, безвозвратно исчезло. Евдокия скрестила мои руки у меня над головой и нагло впилась поцелуем в губы. Я попыталась оттолкнуть ее ногами, но у меня не получилось: женщина лишь ударила меня по щеке ладонью, но с места не сдвинулась. «Никто не смеет предавать меня, Филиция! Ты обещала! Ты поклялась!»       Я зажмурила глаза, не переставая вырываться. Осознание причин странного поведения Евдокии вдруг лавиной обрушилось на мою голову. Она любила Фелицию? Ту девушку, которая заведовала медицинскими делами в монастыре и умерла год назад? В любой другой ситуации я бы посочувствовала этой отчаявшейся, убитой горем женщине, которая, судя по всему, не смогла сохранить здравый рассудок после такой потери. Но сейчас мне было слишком страшно.       В следующую секунду раздался звук бьющегося фарфора. Евдокия упала на меня всем телом, и я увидела стоящую за ней Катерину с остатками вазы в руке.       - Бежим! - отбросила Катя в сторону осколки, столкнула с меня Евдокию на пол, и потянув за руку, полетела куда-то в направлении конюшни.       - Кать, Машка где? - бежала я за ней, вертя головой во все стороны, но девчонки не было ни в комнате, ни в коридоре.       - Не знаю! Нет времени! Испугалась, наверное! Бежим!       Мы добежали до двухэтажного деревянного здания, и Катя с силой распахнула ворота.       - Оля, залезай в повозку! - крикнула она мне на бегу, а потом стала расталкивать спящую Фриду.       - Давай отцепим ее, я умею только верхом!       - Плевать! Не успеем! Она может очнуться в любую минуту! Хватай поводья и выезжай!       Я запрыгнула в повозку, молясь о том, что смогу сообразить по ходу, как ей управлять. А затем мой мозг всё-таки решил окончательно проснуться и я, запрыгнув на лошадь, крикнула Кате:       - Сама садись в повозку! Я отсюда поведу!       Катька запрыгнула на заднее сиденье, а я прижалась к Фриде, немного погладив ее по морде: «Давай, родная, не подведи!»       Сквозь стук колёс и топот копыт донёсся крик матушки Евдокии:       - Катерина, вернись немедленно! Не смей никуда убегать! Ты привязана к этому месту договором!       - Да мне насрать! - крикнула через плечо Екатерина, когда мы уже выехали на дорогу.       - Какой договор?! - спросила я, пытаясь перекричать ругательства Евдокии и вой ночного ветра.       - Липовый! Я не маячу у родителей перед глазами, а Евде деньги присылают каждый месяц! Сторговались у меня за спиной, благодетели хреновы! Здесь направо, Оль, нам на север!       Я ещё не успела отойти от первого шока и по-настоящему проникнуться сочувствием к юной девушке, как на меня накатила волна неконтролируемой ярости, и я с силой сжала в руках поводья:       - Ты всё это время знала, в какой стороне Французский путь?!       - Конечно, знала! Я ж сама тебя с него к нам привезла!       Я грубо потянула поводья на себя, Фрида остановилась, Катька по инерции полетела вперёд.       - Объяснись. У тебя минута. Или дальше я еду одна.       Я повернулась к Екатерине и окинула ее самым испепеляющим взглядом, на который только была способна. Мамой клянусь, от совершения особо жестокого убийства в этот момент меня сдерживало только лицо Марины перед глазами и данная когда-то клятва Гиппократа.       - Стой, стой, я все объясню! - засуетилась Катька. Что ж, правильно делает. Оля в гневе весьма страшна и опасна.       - Я везла ткани в монастырь из деревни. Тут и правда километров сто. На лошади четыре дня ехать. Я увидела тебя уже лежащую в траве. По ранам поняла, что ты свалилась с коня. Влила в тебя снотворного, думала, поможет. Кто ж знал, что тебя так надолго вырубит? Всю дорогу проспала! Я как лучше хотела, Олечка, честно! Чтобы ты от боли не мучалась! Ну прости! Привезла в монастырь, показала Евдокии. Она тут же в слезах убежала куда-то, крикнув мне положить тебя в отдельную келью и перебинтовать. Она каждый день к тебе приходила, разговаривала, по голове гладила. Мне сказала тебе наврать, чтобы ты не убежала никуда. Сказала, что у тебя тяжелая травма головы, и что отпускать тебя раньше, чем через месяц, очень опасно! Пригрозила выгнать меня на улицу, если не послушаюсь! Я испугалась, Оль! Испугалась! Мне больше некуда идти, кроме монастыря! Теперь понятно, почему Евдя меня к Фелиции на шаг не подпускала! Ревновала старушка! А ты и правда на неё похожа! На Фелицию! Да если б я знала! Если б я только знала, что Евдя тебя не из медицинских соображений задержать хочет! Показала б тебе дорогу ещё в первый день!       Я махнула рукой, прервав этот нескончаемый поток из извинений и слез.       - Так значит, это не ты меня под Евдокию подкладывала?       - Что ты? Нет, конечно! Я и представить себе не могла, что она могла так свихнуться!       - И никакого отца Сергия (или как там его) нет?       - Нет, его Евдя выдумала. А я пересказала. Прости! Прости! Прости, я не хотела!       Я беззвучно смахнула с щеки слезу, но искриться злостью не перестала. Да за что ж мне такое наказание? Маринка! Господи, Маринка! Если я потеряю тебя из-за старой поехавшей старухи и одной бесконечно доброй, но глупой девчонки, я ж сама с ума сойду!       - Вытерла сопли, пересела на переднее сиденье и показала дорогу. С тобой я позже разберусь, сейчас нужно как можно быстрее добраться до Уго.       Девушка покорно передвинулась вперёд и примолкла. А я развернулась обратно на дорогу и дернула за поводья.       Дождь пошёл как нельзя кстати. В душе метались молнии. И небо вторило мне в ответ. Катюха боялась пошевелиться, с опаской наблюдая за моим грозно-сосредоточенным выражением лица.       Я впервые в жизни почувствовала себя Мариной. Захотелось рвать и метать. Швыряться блокнотами и грубить всем вокруг. Чертовы женщины! Нахрен вы вообще вмешались в нашу жизнь? Снотворное она как обезбол дала! При сотрясении! У меня слов нет, одни ругательства! Медик блять! Хуедик ты! Вот ты кто, Катерина! Зла на вас всех не хватает! Убить вас мало!       Я гнала бедную Фриду по промокшему грунту, что есть мочи. И мне было абсолютно плевать, что рубашка моя порвана, насквозь мокрая и прилегает к телу, просвечивая все прелести фигуры. Ноги босые, еды с собой нет, дорога пустынная. Слева - лес, справа - лес, сверху - ливень, снизу - грунт. Катька за два часа моей погони даже ни разу не пикнула. Хотя я прекрасно знала, что она замёрзла, напугана и давным-давно хочет спать.       Дождь смыл мои слёзы вместе с воспоминаниями. Евдокии просто не было места среди эмоций, бушующих во мне в эти минуты. Меня только что чуть не изнасиловали? Плевать! Я б и добровольно с ней переспала за возможность вновь встретиться с Мариной!       Возможно, потом меня из-за этого накроет. Но сейчас я видела впереди цель. И новый день я встретила сердитой, но воодушевленной. Похоронив все тени прошлого с рассветом.