Верховная

"Никогда не обольщайся хорошему отношению, тебе найдут замену с такой скоростью, как будто тебя и не было."

Норвегия, 961 год от Рождества Христова

Зима в Норвегии не просто время года — она испытание. Испытание на прочность, на выносливость, на саму способность жить. Холод здесь приходит незваным гостем и остается надолго, замораживая реки, заметая тропы, отрезая поселки друг от друга так надёжно, словно между ними вырастают стены из льда и снега. В такие месяцы связь между людьми держится только на памяти и надежде. Памяти о тех, кто живёт в соседней долине, и надежде, что они тоже переживут эту зиму. Письма не ходят, гонцы не рискуют — слишком велика цена ошибки. Остаётся только ждать весны и верить, что твои близкие где-то там, за снежной пеленой, тоже ждут и верят. В этих изолированных мирах люди живут большими семьями — иногда до тридцати человек под одной крышей. Длинные дома, сложенные из тяжёлых брёвен, тянутся на десятки метров, вмещая всех: дедов и бабок, родителей, детей, внуков, дядьев и тёток. Здесь рождаются, живут и умирают, не покидая порога. Здесь каждый знает своё место и свою работу. Земля здесь — не просто собственность. Земля — это жизнь. Каждый клочок вспахан, каждый камень убран с поля, каждый надел переходит от отца к сыну, и горе тому, кто попытается отнять его силой или хитростью. За землю здесь убивают. За землю здесь умирают. Усадьба для норманна — микромир. В центре — главный дом, сердце поселения. Вокруг — амбары, клети, мастерские, хлева. Тут же живут рабы и слуги, если хозяин достаточно богат, чтобы их содержать. Тут же — дружинники, верные своему конунгу до последнего вздоха. Здесь не только пашут и сеют — здесь охотятся, рыбачат, у южных берегов ловят сельдь, у северных бьют моржей и китов. На полях растёт ячмень, овёс, рожь. Лён идёт на ткани, из которых потом шьют одежду для всей семьи. Этот мир жесток, прост и понятен. Здесь нет места сомнениям — только долг, только кровь, только земля. И те, кто рождён в этом мире, принимают его правила, не задумываясь. Потому что задуматься — значит погибнуть. В тот год, когда старый конунг Hакон Добрый — Хакон Первый Харальдссон — закрыл глаза навсегда, Норвегия затаила дыхание. Он был хорошим правителем. Мудрым, справедливым, склонным к миру и порядку. При нём страна жила спокойно, насколько вообще может быть спокойно в земле, где каждый второй держит в руках топор с детства. Он пытался привить норвежцам христианство — и пусть не преуспел, но хотя бы заставил задуматься. Его сын, Харальд Второй Эрикссон, был другим. Совсем другим. Через три дня после коронации новый конунг созвал воинов и отправил их в набег на ближайшие деревни. Не на врагов, не на чужаков — на своих. На тех, кто, как он считал, недостаточно быстро присягнул ему на верность. Двор замер. Советники переглядывались, воины роптали, но вслух никто не сказал ни слова. Потому что Харальд смотрел на них так, что слова застревали в горле. Он был высок, широк в плечах, с тёмными, почти чёрными волосами, падавшими на плечи тяжёлыми прядями. Глаза — серые, холодные, как зимнее море — не выражали ничего, кроме расчёта. Он не пил лишнего, не буйствовал, не поднимал руку на своих — но от одного его взгляда мурашки бежали по коже. Это был хищник. Хищник, который только что дорвался до власти. И единственная, кто мог смотреть ему в глаза, не отводя взгляда, сидела сейчас напротив него за столом в его личных покоях. Длинные платиновые волосы заплетены в тугую косу, лицо — бесстрастная маска, на которой не прочесть ни единой мысли. Розовая рубаха из тонкого льна, поверх — чёрный сарафан с золотой вышивкой на груди и по подолу. На шее — тяжёлая золотая цепь, каждое звено которой стоило состояния. На безымянном пальце правой руки — золотое кольцо с крупным рубином. В ушах — массивные серьги, явно не местной работы. Йоанна. Та, кого здесь звали просто «чужеземка», «белая ведьма», «та, что не стареет». Она появилась в этих землях четыре года назад, и с тех пор её присутствие ощущалось во всём — в удачных сделках, в неожиданных урожаях, в странных болезнях врагов, которые умирали, так и не успев обнажить меч. Харальд знал, кто она. Знал, что она старше его прапрадеда. Знал, что она может убить одним взглядом. И всё равно — или именно поэтому — чувствовал к ней странное притяжение. — Ты понимаешь, что совершаешь глупость? — голос Йоанны звучал ровно, без эмоций. — Почему не можешь остановиться? Харальд откинулся на спинку резного кресла, скрестил руки на груди. В полумраке комнаты его глаза казались чёрными. — Знаю, что рискую. Но это единственный выход. — Выход из чего? — она приподняла бровь. — Тебе никто не угрожает. Трон твой. Люди присягнули. Зачем тебе кровь? — Чтобы помнили. — Они и так помнят. — Помнят моего отца. — Харальд подался вперёд, и в его голосе впервые прорезалось что-то живое. — Меня они пока не знают. А я хочу, чтобы знали. Чтобы знали: я не буду сидеть и ждать милости от богов. Я сам беру то, что моё. Йоанна молчала долго. Потом чуть покачала головой — едва заметно, скорее тень движения. — Это безрассудство. Твои действия губят людей. Если так пойдёт дальше, поднимется бунт. — Не тебе меня учить управлять государством, ведьма, — усмехнулся Харальд. — Ты этого никогда не делала. — Потому что не хотела, — парировала она. — А не потому, что не могла. Он знал, что это правда. Знал, что за шестьсот пятьдесят три года своей жизни она видела десятки правителей — умных и глупых, добрых и жестоких, сильных и слабых. Знал, что она могла бы править любым королевством, если бы захотела. Но она не хотела. И это было в ней самое загадочное, по мнению Конунга. — Не понимаю смысла всего этого, — продолжала Йоанна. — Убьёшь невинных людей. Заберёшь землю. А что дальше? Что ты будешь делать с этой землёй, если на ней некому будет работать? — Найдутся новые люди, — пожал плечами Харальд. — Всегда находятся. — Люди — не скот. — Для меня — да. Йоанна посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах не было осуждения — только усталость. Усталость от вечного повторения одной и той же истории. Власть. Кровь. Смерть. Снова власть. Харальд открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент снаружи донеслись крики. Громкие, радостные, пьяные — крики возвращающихся воинов. Конунг усмехнулся, поднялся и, не сказав больше ни слова, вышел из комнаты. В дверях он обернулся — бросил быстрый взгляд на неподвижную фигуру в чёрном — и исчез в темноте коридора. Йоанна допила остывший травяной отвар, поставила чашу на стол и медленно поднялась. Что-то в этих криках заставило её насторожиться. Что-то было не так. Она вышла в главный зал. Пир был в самом разгаре. Длинные столы ломились от еды, пиво лилось рекой, воины хохотали, хлопали друг друга по спинам, травили байки о походе. В воздухе пахло потом, дымом и жареным мясом. Но Йоанна смотрела не на них. В центре зала, прямо перед возвышением, на котором стоял трон Харальда, сидели двое. Нет, не сидели — их держали. Две девушки, связанные по рукам и ногам, в грязных, изодранных одеждах. Одна — высокая шатенка с карими глазами, в которых горела такая ненависть, что, казалось, воздух вокруг неё плавится. Вторая — чуть ниже, светловолосая, с такими же карими глазами, но взгляд её был спокойным, почти отсутствующим. Сёстры. Это было видно с первого взгляда — одинаковый разрез глаз, одинаковый изгиб губ, одинаковая стать. Рядом с ними стоял мужчина. Высокий, накачанный, с длинными белыми кудрявыми волосами и ярко-синими глазами. Типичный викинг — таких здесь сотни. Но что-то в нём привлекало внимание. Может быть, то, как он смотрел на пленниц — не как на добычу, а как на... равных? — Кто это? — голос Харальда прозвучал как удар хлыста. — Зачем вы привезли их? Я приказал всех убить! Молодой парень, стоявший рядом с пленницами, шагнул вперёд. Лет семнадцать, не больше, ещё не обросший той жестокостью, что появляется у воинов после первых настоящих боёв. Но держался он спокойно, даже уверенно. — Они ведьмы, конунг. Мы подумали, что они могут пригодиться. Харальд шагнул ближе, вглядываясь в лица девушек. Шатенка сверкнула глазами, но промолчала. Блондинка даже не шелохнулась. — Ведьмы, — повторил конунг. — Хватит с меня одной ведьмы. — Он бросил быстрый взгляд в сторону Йоанны, стоявшей в тени колонны. — Толку никакого, а болтает много. Блондинка вдруг ухмыльнулась. Медленно, издевательски, и помахала ему рукой. Харальд нахмурился. — Можете развлечься, — бросил он воинам. — А потом избавьтесь от них. — Нет! Крик шатенки пронзил зал, перекрывая шум пира. Она рванулась вперёд, упала на колени перед конунгом, вцепилась в край его плаща. — Нет, прошу! Я сделаю всё, что скажешь! Всё, что угодно! Только не трогай мою сестру! В её голосе было столько отчаяния, что даже пьяные воины притихли. Харальд смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах не было ни капли жалости. — Всё, что угодно? — Всё. — Будешь придавать нашим воинам силу в бою? Сделаешь их неуязвимыми? Шатенка замерла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то — страх? Сомнение? — но потом она кивнула. — Да. — И тогда, — продолжил Харальд, — твоя сестра будет жить. Пока ты служишь мне — она в безопасности. — Хорошо. Это слово упало в тишину, как камень в воду. — Уведите, — махнул рукой конунг. Воины подхватили девушек, потащили к двери. Шатенка успела обернуться — бросить последний взгляд на сестру. Блондинка смотрела прямо перед собой, и лицо её по-прежнему ничего не выражало. Дверь захлопнулась. Пир продолжился. Камера, куда бросили сестёр, была тесной, сырой, пахло плесенью и крысиным помётом. Но шатенка даже не заметила этого — она сидела на соломе, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. — Ты зря это сделала, Далия. Голос сестры прозвучал неожиданно громко в тишине. — Что? — Согласилась. Зря. — А что мне оставалось? — Далия подняла голову. — Пусть бы они убили тебя? — Я сама могу за себя постоять. — Можешь? — горько усмехнулась старшая. — Эстер, даже в лесу травы собрать не можешь без меня! Блондинка — Эстер — промолчала. Отвернулась к стене. — Я не отдам тебя им, — тихо сказала Далия. — Слышишь? Ни за что. Эстер молчала. Утром их Далию и Эстер увели в отдельную комнату — бывшую кладовую, переоборудованную под лабораторию. Здесь был стол, заваленный травами, несколько мисок, ступка, какие-то склянки. И маленькое окно, занавешенное тёмной тканью. Теперь это было подобие их дома, где ведьмы служили воинам, дабы не умереть. Пол года спустя. Далия стояла у стола, перебирая травы, когда дверь скрипнула и впустила свет. — Зелье ещё не готово, приходите вечером, — бросила она, не оборачиваясь. — Я не за зельем. Голос заставил её вздрогнуть. Далия резко обернулась. В дверях стояла та самая блондинка, которую она видела множество раз за эти месяцы. И она всегда стояла рядом с Конунгом и только на нее он смотрел как на равную. Белые волосы, золотая цепь, холодные синие глаза. Верховная. Та, кого все боялись. — Как тебя зовут? — спросила верховная, разглядывая её с непонятным интересом. — Далия. Йоанна шагнула ближе. Ещё ближе. Так близко, что Далия почувствовала запах её кожи — травы, дым, и что-то ещё, неуловимое, древнее. — Где твоя сестра? Вопрос прозвучал неожиданно. Далия напряглась, но ответила: — В лесу. За травами. — Одна? — Да. Йоанна чуть наклонила голову, разглядывая её лицо. Потом медленно произнесла: — Поразительно. Твоё самопожертвование ради сестры. Как жаль, что она не ценит его. Далия открыла рот, чтобы возразить, но верховная уже продолжала: — Быть такой преданной... я бы не выдержала. — Она помолчала. — Ей стоит быть благодарной. Будь у меня такая сестра, я бы и не думала гулять с каким-то Майклом, вместо помощи тебе. Далия побелела. — Откуда ты... — И да, — перебила Йоанна, уже направляясь к двери. — Для эффективности зелья нужно больше крови змеи. Тогда результат будет сильнее. И продлится дольше. Дверь закрылась. Далия стояла, не в силах пошевелиться. Йоанна не ушла. Она прижалась к стене снаружи, замерла, превратившись в тень. Слух у верховной был острым — острее, чем у любого зверя в этом лесу. Она услышала шаги. Лёгкие, быстрые. Потом голос — радостный, запыхавшийся: — Я вернулась! Эстер влетела в комнату, сбрасывая на стол охапку трав. Далия смотрела на неё молча. — Где ты была? — голос старшей сестры звенел сталью. — В лесу. За травами, как ты просила. — Эстер наконец подняла глаза и замерла. — А что? Что-то случилось? — Ты снова гуляла с Майклом. Это был не вопрос. Утверждение. Эстер опустила глаза. — Я же запретила тебе! — Далия, послушай... — Нет, это ты послушай! — шатенка шагнула к сестре, схватила её за руки. — Я готовила это зелье несколько месяцев. Оно готово. Если мы выпьем его, мы станем сильнее и сможем сбежать. Понимаешь? Сбежать отсюда! Она попыталась притянуть сестру к себе, но Эстер вырвалась. Отступила на шаг, глядя на неё с ужасом. — Я не хочу уходить. — Что? — Я хочу остаться здесь. С Майклом. — Голос Эстер дрожал, но слова падали твёрдо. — Я хочу забыть о магии. Хочу детей, семью, обычную жизнь. Как все. Далия смотрела на неё так, словно видела впервые. — Но ты обещала, — прошептала она. — Помнишь нашу клятву? «Всегда и навечно». Ты обещала, что мы всегда будем вместе. — И мы будем. — Эстер шагнула вперёд, пытаясь взять сестру за руку. — То, что я выйду за Майкла, ничего не изменит. Мы навсегда останемся сёстрами. Я всегда буду рядом. Всегда буду любить тебя. Всегда и навечно. Далия молчала долго. Потом отняла руки. — Уходи. — Что? — Убирайся. Прочь. Эстер попятилась. В глазах её стояли слёзы. — Далия, пожалуйста... — Вон! Эстер выбежала. А Далия рухнула на скамью и закрыла лицо руками. Снаружи, прижавшись к стене, Йоанна слушала и не чувствовала ничего. Ни жалости. Ни сочувствия. Только странное, давно забытое эхо в груди. Когда-то она тоже клялась. Тоже обещала быть рядом всегда и навечно. Тоже верила, что сестра — это навсегда. Августина. Её сестра по духу, по крови, по магии. Которая умерла у неё на руках много лет назад. Йоанна отлепилась от стены и пошла прочь. В темноту. В холод. В ночь. На следующее утро Далия исчезла. Просто испарилась, словно её никогда не было. В комнате остались только травы, остывшая зола в очаге и недопитое зелье в глиняной чашке. Эстер искала её три дня. Обшарила каждый угол, каждый закоулок, каждый дом в поселении. Спрашивала у всех — никто не видел. Майкл нашёл её на четвёртый день — сидящей на берегу фьорда, смотрящей в воду пустыми глазами. — Эстер... — Она ушла, — сказала девушка, не оборачиваясь. — Из-за меня. — Ты не виновата. — Виновата. Я нарушила клятву. Майкл сел рядом, обнял её за плечи. Эстер прижалась к нему и заплакала впервые за эти дни — громко, навзрыд, как ребёнок. Через два месяца они поженились. Йоанна пришла на свадьбу. Стояла в стороне, наблюдала, как Эстер улыбается сквозь слёзы, как Майкл смотрит на неё с обожанием, как ярл скрепляет их союз ударом меча по плечу. Потом подошла к невесте. — Твоя сестра была права, — тихо сказала она. — Ты не ценила её. Эстер вздрогнула, но ничего не ответила. Йоанна развернулась и ушла. А через четыре года она покинула Норвегию навсегда.